Не его любовь

Царство Сумеру было дивным сном, явью воплотившимся меж знойного дыхания пустыни и прохладного шепота вечных лесов. Под сенью гигантских деревьев, чьи кроны терялись в золоченой дымке, прятались города из светлого камня и резного песчаника. А через раскаленные пески, где воздух дрожал от жары, тянулись, словно караваны терпеливых верблюдов, великие торговые пути — жизненные артерии, по которым текли золото, шелка, специи и знания. Правил этим процветающим краем царь Азим IV, мудрый, но уставший властитель, чье лицо было испещрено морщинами-картами былых войн и потерь. Со смерти любимой супруги трон стал для него не символом могущества, а тяжелым бременем, и все чаяния свои он возлагал на единственного сына — принца Аль-Хайтама. О принце в народе говорили разное, но сходились в одном: разум его был острее отточенной сабли, а расчетливости мог бы позавидовать самый хитрый купец. Он не участвовал в турнирах, не писал виршей и редко появлялся на пирах. Аль-Хайтам предпочитал тишину библиотек и свой кабинет, заваленный свитками и чертежами. Шептались, что у него нет сердца, что в груди бьется не плоть, а холодный, безупречный механизм, ибо руководствовался он лишь логикой и выгодой для царства. Ярчайшим примером тому стала недавняя история с торговым кризисом. Два могущественных торговых клана — «Серебряные Соколы» из оазисного города и «Лесные Ткачи» из дремучих чащ — неистово делили маршруты. Их спор перерос в откровенный саботаж: караваны задерживались, товары портились при «загадочных» обстоятельствах, а цены на рынках Сумеру поползли вверх, грозя недовольством простого народа. Царь Азим уже готов был послать войска, чтобы силой заставить торговать, — старый метод, верный, но кровавый и затратный. Однако Аль-Хайтам предложил иное. Он не стал искать виноватых. Он изучил расписания, пошлины, возможности каждого клана и вынес вердикт, который всех ошеломил. Вместо конкуренции он заставил их сотрудничать. «Соколам», чьи пути были быстрыми, но опасными через пустыню, были выделены усиленные отряды охраны из числа лучших воинов клана «Ткачей». А «Ткачи», чьи товары — редкие древесина, целебные травы и дышащие ткани — были востребованы в оазисах, получили эксклюзивное право на их продажу через сеть факторий «Соколов». Прибыль от совместного предприятия делилась по новой, сложной формуле, которую смог просчитать только Аль-Хайтам. Спор утих в одночасье. Доходы казны выросли, цены стабилизировались, а торговые пути стали безопаснее. Все только выиграли. И народ, смотря вслед следовавшему по улице на строгом черном скакуне принцу, с уважением качал головами: «Жестокий ум. Но эффективный. Нам такой и нужен». Вторым столпом, державшим процветание Сумеру, была великая Академия. Цитадель знания, где мудрецы в расшитых звездами мантиях изучали законы мироздания, архитектуру, философию и историю. Они были мозгом царства, главными советниками Азима. Нынешний глава Академии, великий мудрец Кейван, был не только уважаемым ученым, но и давним другом царя, а его слово в совете часто было решающим. Именно Академия, хранящая древние свитки и традиции, была оплотом не только знания, но и строгой морали. И среди непреложных истин, высеченных в камне, была одна, особенно суровая: любовь между людьми одного пола считалась величайшим грехом, страшной болезнью души, «Тенью Порока», оскверняющей устои общества. Исцеление от этого недуга, согласно учению, было лишь одно — очищающее пламя костра, выжигающее скверну до тла. Страх перед этим был так глубоко въевшимся в сердца людей, что сама мысль о таком считалась немыслимой, абсолютным табу. И принц Аль-Хайтам, воплощение безупречного разума, чей холодный рассудок был гарантией стабильности всего царства, стоял на балконе своего дворца и наблюдал, как внизу его личный слуга, младший сын знатного рода Кавех, поправлял сбрую на его скакуне. В этот самый момент, он чувствовал, как в его идеально выверенном мире появляется опасная, иррациональная переменная. Он смотрел на солнечные блики в золотых волосах Кавеха, на яростную сосредоточенность в его ярко-оранжевых глазах, с которой тот затягивал ремень, и чувствовал необъяснимый сбой в работе своего разума — тихий, навязчивый и совершенно нелогичный импульс, против которого не было вычислений. Процветающее царство, мудрый правитель, гениальный наследник и древний, беспощадный закон, готовый уничтожить любое чувство, что посмеет выйти за его рамки. Такова была картина Сумеру в тот день, когда судьба начала свою опасную игру.