Не его любовь

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие арочные окна библиотеки Академии, пылил золотом в неподвижном воздухе. Здесь пахло старой бумагой, сухими травами и тишиной, нарушаемой лишь скрипом пера и шелестом страниц. Принц Аль-Хайтам стоял у стеллажа с трактатами по структурной механике, делая вид, что изучает фолиант. Его строгое, словно высеченное из мрамора лицо было бесстрастно, но взгляд из-под темных ресниц был устремлен не на текст, а через весь зал. Там, за большим дубовым столом, склонился над развернутым свитком Кавех. Солнечный луч ласкал его золотые волосы, превращая их в сияющий ореол. Он что-то яростно чертил угольным карандашом, его брови были сдвинуты в сильной концентрации, а глаза, обычно столь живые, сейчас были сужены и поглощены работой. Слуга был воплощением пылающего творчества, и Аль-Хайтам, холодный рационалист, не мог отвести глаз от этого пламени. Он заметил, как Кавех отложил карандаш и провел рукой по затекшей шее. Движение было простым, усталым, но принц замер, завороженный линией его плеча, изгибом запястья. Его собственные пальцы непроизвольно сжались, будто желая ощутить подушечками тепло той кожи, которую видел. Это было иррационально. Нелогично. Опасно. «Скажи ему, что свиток по гидравлике, который он ищет, находится в северном крыле, — пронеслось в голове Аль-Хайтама. — Это будет хорошим предлогом, чтобы подойти». Но он не двинулся с места. Разум тут же выдал расчет: «Слишком много свидетелей. Слишком пристальное внимание. Любое чрезмерное внимание к слуге вызовет вопросы. Риск не оправдан». В этот момент Кавех поднял взгляд, будто почувствовав тяжесть пристального наблюдения. Его оранжевые глаза встретились с зелеными глазами принца. Мир замер. На лице Кавеха промелькнула паника, он тут же опустил взгляд, как и полагалось слуге. Но это длилось лишь мгновение. Следом на его взгляд легла тень такой тоски и такого обожания, что у Аль-Хайтама перехватило дыхание. Это был немой крик, целая исповедь, уместившаяся в одну секунду. Кавех сглотнул и снова уткнулся в чертеж, но кончики его ушей пылали багрянцем. Его рука дрогнула, и линия на пергаменте пошла криво. Он сжал кулак, будко ругая себя за эту оплошность, за эту слабость. Аль-Хайтам медленно перевел взгляд на книгу перед собой, но не видел ни буквы. На его щеке, в самом уголке, едва заметно дрогнула мышца. Единственная утечка того шторма, что бушевал за его спокойным фасадом. Он видел. Видел этот взгляд. И в тишине своей души, где царили лишь логика и порядок, этот взгляд произвел разрушения хуже любого вражеского нашествия. Он сделал шаг. Не к Кавеху. Прочь. Его кожаные сапоги бесшумно ступали по каменным плитам. Проходя мимо стола Кавеха, он, не замедляя шага, бегло оглядел чертеж. — Неверный расчет для опоры, — тихо, ледяным тоном, безо всякой эмоции произнес Аль-Хайтам, обращаясь в пространство. — Давление распределяется неравномерно. Используй метод, описанный у аль-Багдади в третьем томе. И прошел дальше, не оглядываясь, оставив Кавеха в состоянии, где-то между восторгом и полнейшим смятением. Принц заметил его работу. Принц нашел в ней ошибку. Принц… говорил с ним. Кавех сжал дрожащие пальцы. Он знал, что «метод аль-Багдади» был описан в книге, которую он как раз брал для принца на прошлой неделе. Это был не упрек. Это был… совет. Переданный их личным, тайным языком, понятным лишь им двоим. Послание в бутылке, брошенное в бурное море условностей. Сердце Кавеха бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки груди. Он снова посмотрел на уходящую спину принца — гордую, прямую, одинокую. И в этот момент он понял, что больше не может этого выносить. ... Через некоторое время, во время инспекционной поездки в пустыню. Солнце уступило власть прохладе и бездонному бархатному небу, усеянному мириадами алмазных звезд. Пустыня замерла, завороженная своим ночным величием. Лагерь путников — несколько шатров и повозок — спал. Не спали лишь двое. Аль-Хайтам сидел у потрескивающего костра, его лицо, освещенное ярким пламенем, казалось еще более отрешенным и замкнутым. Он смотрел в огонь, но видел не его, а отражение оранжевых глаз, смотревших на него еще вчера днем в библиотеке. В нескольких шагах, прислонившись к колесу повозки, сидел Кавех. Он будто рисовал что-то палкой на песке, но линии получались кривыми, бессмысленными. В груди у него колотилось что-то горячее и непокорное, подпитываемое тишиной, безлюдием и головокружительной близостью того, кого он боготворил. Он больше не мог. Молчание разрывало его изнутри. Это была тихая агония, которую он не в силах был терпеть ни секунды больше. Кавех поднялся. Ноги сами понесли его к костру. Он остановился перед принцем, который медленно поднял на него свой холодный, изумрудный взгляд. В нем не было вопроса, лишь привычная отстраненность. — Мой принц, — голос Кавеха дрогнул, звуча неестественно громко в звенящей тишине пустыни. — Кавех? — Аль-Хайтам произнес его имя, и от этого простого звука у юноши перехватило дыхание. — Отчет по запасам воды готов? Или возникла проблема с колесом повозки? В его тоне не было ничего, кроме деловой практичности. Это был последний рубеж, последняя капля. — Нет. Никаких проблем. — Кавех сделал еще шаг. Его тень накрыла принца. Он видел, как в зеленых глазах мелькнуло легкое удивление, а затем — та самая, хорошо знакомая ему по библиотеке, опасная, предупреждающая тень. "Стой. Отступи. Это небезопасно." Кавех не отступил. Он опустился на колени в песок рядом с Аль-Хайтамом, так что их лица оказались на одном уровне. Он видел каждую черточку его лица, каждую песчинку, прилипшую к его темному плащу. — Аль-Хайтам, — прошептал он, отбросив все титулы, все условности. Его рука, будто против его воли, дрожа, потянулась к руке принца, лежавшей на колене. Пальцы Кавеха едва коснулись его кожи. Рука принца резко дернулась, будто от ожога. Зеленые глаза вспыхнули, в них полыхнул не гнев, а чистейший, животный страх. Страх быть обнаруженным. Страх последствий. Страх перед этой силой, которую он не мог контролировать. — Что ты делаешь? — голос Аль-Хайтама стал тихим, низким, почти звериным рыком. — Остановись. Немедленно. Но Кавех не отнял руку. Его пальцы легли на запястье принца, ощущая бешеный, неровный пульс, выдававший все то, что так тщательно скрывалось за маской безразличия. — Почему? — выдохнул Кавех, и в этом одном слове была вся его боль, все ожидание, вся отчаянная надежда. — Почему мы должны это скрывать? Почему мы должны делать вид? Я вижу твой взгляд. Я чувствую это. Я… я не могу больше. Я сгораю заживо. Его оранжевые глаза блестели в свете костра, наполненные слезами, которые он отчаянно пытался сдержать. Он был прекрасен в своем отчаянии, как падающая звезда. Аль-Хайтам замер. Его разум, всегда такой быстрый, выдавал лишь одну мысль: «Остановить. Остановить это сейчас же. Это смерть». Но его тело не слушалось. Его взгляд был прикован к мокрым ресницам Кавеха, к его дрожащим губам. Стена, которую он выстраивал годами, дала трещину. — Ты не понимаешь, что говоришь, — попытался он сказать, но в его голосе уже не было прежней силы, лишь хриплая, сломанная подавленность. — Это не просто чувства. Это… болезнь. Преступление. За это… — Я знаю! — перебил его Кавех, сжимая его запястье сильнее. — Я знаю, что нас ждет! Но я предпочту смерть, чем вечную жизнь в этой пытке молчания! И тогда рука Аль-Хайтама повернулась. Его пальцы не просто не оттолкнули руку Кавеха. Они сцепились с его пальцами. Сначала неуверенно, почти неловко, а потом — с такой силой, будто хотели сломать кости, вдавить его плоть в свою, стереть грань между ними. Он больше не боролся. Маска рассыпалась в прах. — Глупец, — прошептал Аль-Хайтам, и в его голосе не было упрека, лишь бесконечная усталость и обреченность. — Безумный, безрассудный глупец. Ты обрек нас обоих. Он потянул его руку на себя, и Кавех, не сопротивляясь, позволил себя притянуть. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось. Кавех чувствовал тепло его кожи, видел, как в зеленых глазах, обычно таких ясных и холодных, теперь бушевала буря. Первый шаг сделал Кавех. Он закрыл оставшееся между ними расстояние. Их губы встретились. Это был не нежный, волнительный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, сдерживаемое месяцами. Это было падение в пропасть, признание в преступлении, молчаливый крик двух душ, нашедших друг друга в кромешной тьме запрета. Кавех впился пальцами в плащ принца, прижимаясь к нему так близко, как только мог, словно пытаясь слиться воедино, стать одним целым, чтобы их уже никогда нельзя было растащить. Аль-Хайтам ответил ему с той же яростью, одной рукой вцепившись в его золотые волосы, а другой прижимая его к себе за спину, как утопающий хватается за соломинку. Они целовались у костра под безразличными звездами, в мире, который приговорил их любовь к смерти. И в этом поцелуе было все: и признание, и отчаяние, и страх, и обещание. Обещание бороться. Обещание быть вместе. Пусть даже этот миг станет их последним. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, щеки обоих были влажными. Они не знали, чьи это слезы. Больше не было двоих. Была одна боль, одно дыхание, одна судьба на двоих. Аль-Хайтам прижал лоб ко лбу Кавеха, его глаза были закрыты. — Что же мы натворили, Кавех? — его голос был беззвучным шепотом, полным ужаса и благоговения перед содеянным. — Мы начали жить, мой принц, — так же тихо ответил Кавех. — Наконец-то начали жить.