Anima Coniunctio

      Знойное, душащее жарой и пылью лето сводило с ума не только погодой, но и висящим в воздухе ощущением тоски, с которой за прошедшие два месяца жить легче не становилось ни на йоту.       Конец июля подобрался совсем незаметно. Гарри потерялся во времени, которое тянулось слишком медленно и мучительно, как чертова патока. Дни сливались в единое серое полотно: тревожные, иногда бессонные ночи, наполненные кошмарами, сменялись днями, проведенными в душном зале Визенгамота, полного тяжелых воспоминаний и слез.       Гарри должен был давать показания. Снова и снова. Рассказывать о том, что видел, что чувствовал. Возвращаться мыслями в те ужасные дни. Прокручивать их, как старую заезженную пластинку. Переживать заново все то, отчего кровоточащие на сердце раны не успевали затягиваться, когда их все сильнее ковыряли на каждом новом заседании. Иного быть и не могло, ведь вот он: главный свидетель, живое доказательство.       Предмет, утративший индивидуальность.       В глазах Визенгамота его достаточно было положить к остальным вещдокам, как улику.       Каждое сказанное слово, каждое всплывающее в голове воспоминание, каждый произнесенный ответ, — все это высасывало из него остатки и без того истощенных сил.       Он похудел. Гарри и без того всю жизнь был весьма худым, пусть и относительно подкачанным благодаря квиддичу, но война внесла серьезные коррективы. Еще бóльшая худоба, которую он приобрел за месяцы скитаний в поисках крестражей, никуда не ушла. Миссис Уизли отчаянно пыталась его откормить, но безуспешно: Гарри не чувствовал голода также, как и не ощущал вкуса у ароматной и всегда невероятно вкусной еды Молли. Он ел механически, просто чтобы не обидеть ее. Но из раза в раз вставал из-за стола самым первым, когда другие были только на середине застолья, и старался как можно скорее покинуть кухню, чтобы глазами не натыкаться на печальные, полные сочувствия глаза.       Приближающееся совершеннолетие не то что не приносило никакой радости, оно было и вовсе им напрочь забыто. Восемнадцать лет. Возраст, который раньше казался ему билетом в свободную, взрослую жизнь, теперь был просто очередной датой в календаре.       Какой смысл во взрослой жизни, если ты не знаешь, как жить в принципе?       Именно поэтому загадочное поведение Уизли в последние июльские дни было воспринято Гарри вопросительно и недоуменно, но он не сильно по этому поводу беспокоился. Они постоянно перешептывались, прятали какие-то свертки и замолкали, когда он входил в комнату. Гарри догадывался, что это связано с его днем рождения, и от этого ему становилось только хуже.       Праздник. Они хотели устроить ему праздник.       А ему хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое. Чтобы его никто не трогал.       После окончания войны Гарри и вовсе не хотел возвращаться в «Нору». Во всей веренице событий он уже тогда прекрасно понимал, что его присутствие в ставшем за столько лет почти родном доме будет неправильным и губительным для Уизли и него самого. Однако выбора ему не дали, заявившись решительной кучкой в лице Рона, Гермионы, Джорджа и Джинни на пороге площади Гриммо 12 спустя несколько дней, как Гарри туда перебрался.       Обстановка в старом особняке была удушающей, мертвенно тихой, мрачной и абсолютно безжизненной — подстать тому, что творилось у Гарри в душе.       Заботливые друзья быстро увели его из этих жутких развалин, но выбить из его души те темные, и мертвенно печальные коридоры им не удалось.       Это противоречие сводило Гарри с ума, усугубляя его и так пострадавшее за последние годы состояние. Для Гарри, всегда ставившего семью превыше всего в жизни, сейчас вот так добровольно отстраняться и отказываться от них и их инициатив ему помочь…       За эти мысли Гарри возненавидел себя еще больше.       Но поделать с собой он ничего так и не мог.       Рон, у которого еще в войну пробудилась сущность добродушного и верного альфы, тяжело переносил апатию лучшего друга и постоянно пытался его отвлечь или втянуть в какие-то авантюры.       — Гарри, пошли! Погоняем квоффл! Там как раз поле свободно!       — Пошли поможем папе с той маггловской газонокосилкой? Уверен, мы сможем заставить ее летать!       — Давай сгоняем в Хогсмид? Джордж нас давно зазывает, говорит, у него там новые сладости поступили, мы обязательно должны их попробовать!       Но Гарри лишь криво улыбался и отказывался. Его энергия, казалось, иссякла полностью. Рон, не зная, что делать, просто садился рядом и молчал, стараясь поддержать друга хотя бы так, вот только от его ауры беспокойного альфы Гарри становилось только хуже. Его собственная сущность еще не пробудилась, чтобы ощутить это полноценно, но на периферии сознания уже словно легким шлейфом он мог считывать некоторые перемены.       Джордж, сам еще не оправившийся от потери Фреда, пытался пробиться к Гарри через юмор. Его фокус на состоянии Гарри позволял отвлекаться от собственных удушающих мыслей, и попытки вывести Поттера из страшного состояния становились подобно светлому маячку в его потускневшей без брата жизни. Он подсовывал ему новые изобретения из своего магазина, устраивал дурацкие розыгрыши. Однажды он даже подменил тыквенный сок Гарри на слабое щекочущее зелье. Гарри тогда чуть дернулся, а на его лице на мгновение мелькнула легкая, но искренняя улыбка, и для Джорджа это уже была маленькая победа. Но через несколько мгновений вместе с эффектом зелья проходило и легкое наваждение, возвращая лицу Гарри уже привычную всем маску вселенской усталости и печали.       Гермиона, чей практичный ум омеги не мог смириться с бездействием, избрала другую, более привычную ей тактику. Она приносила ему книги, пыталась обсуждать с ним будущее, строить планы.       — Гарри, ты уже думал, кем хочешь стать? Аврорат все еще набирает рекрутов. Или, может, ты бы хотел преподавать Защиту? Ты был бы прекрасным учителем…       Но Гарри не хотел думать о будущем. Он едва мог прожить настоящее.       Когда-то они с Роном строили планы, намереваясь пойти в Аврорат. Их гриффиндорский нрав, прирожденная жажда приключений, борьба за справедливость и стремление к самопожертвованию, — идеальный набор качеств для будущего аврора. И Рон, кажется, по-прежнему настроен на эту профессию более чем серьезно: его пробудившийся альфа идеально дополнял бунтарскую и отважную натуру своего носителя, придавая ему вместе с тем и холодную уверенность, подавляющую эмоциональные всплески.       Но вот Гарри… устал бороться.       Былые мысли о постоянных сражениях со злом, работу во благо, бурлящие в жилах кровь и адреналин во всем теле… все это осталось в прошлом.       Гарри устал бороться, и сейчас мысли о таком будущем, которому он посвятит свою жизнь, вызывают у него лишь отвращение.       Но и это было еще не все.       Еще была Джинни… и эта часть его жизни была, пожалуй, одной из самых сложных для Гарри.       Его отношения с Джинни зашли в тупик. Любой контакт с девушкой не приносил Гарри ровным счетом никаких эмоций, впрочем, как и со всеми остальными. Девушка пыталась быть рядом, поддерживать, вовлекать в разговоры, прогулки или даже авантюры Рона, старалась его обнять, заглянуть в глаза, но из раза в раз Гарри отказывался и отстранялся.       Он смотрел на нее и ничего не чувствовал. Только тепло, легкую привязанность, уважение… но теперь уже как к сестре.       И вместе с тем огромное, всепоглощающее чувство вины. Ее присутствие было тяжелым испытанием для Гарри. Джинни ждала от него того, чего он не мог ей дать. Любви. А ее в нем не было.       Только пепел.       Он знал, что должен с ней поговорить. Разорвать эту связь, которую он не мог и не хотел поддерживать. Вот только переносить очередной тяжелый разговор, еще и с близким человеком, терпеть еще одну порцию чужой боли… Одна лишь мысль об этом сводило внутренности гадким, тянущим узлом. К тому же в глубине души и на периферии сознания для него якорем висит крошечная надежда:       «Еще все наладится. Нужно лишь время. Пройдет пара месяцев, начнется учеба, это поможет отвлечься и все вернется как прежде…»       Вот только верится в это с каждым днем все меньше и меньше.       Так и проходили его дни. В коконе из чужой заботы, которая ощущалась как удушье, и собственной, непроницаемой апатии. Гарри знал, что это плохая идея, проводить лето в «Норе»: этот дом пропитан горечью утрат и всепоглощающей боли прошедших лет. Семья, приютившая его, как родного, оплакивала свое сгоревшее гнездо и собственного убитого ребенка, за смерть которого Гарри корит себя не меньше, чем и за все другие.

───╼⊳⊰ 🙤 ⋅ ❖ ⋅ 🙦 ⊱⊲╾───

      Забыть про собственное совершеннолетие Гарри, разумеется, не дали. Однако семейство Уизли тут совершенно ни при чем.       31 июля началось для Гарри необычайно рано. За эти пару месяцев он уже привык к ранним пробуждениям от бессонницы и частых кошмаров, но на этот раз его организм превзошел самого себя и разбудил Гарри в полпятого утра, когда в окно только-только стали пробиваться первые лучи жаркого июльского солнца. К счастью, даже сон был без сновидений, что уже было для него большим подарком. Однако пробудившие его чувства довольно быстро проявили себя, притом весьма ощутимо.       Распахнуть глаза его заставил необычный, глубинный жар, который странным тягучим чувством разливался по всему телу. Это напоминало лихорадку, и Гарри уже начал подозревать, что успел простудиться, когда загадочные ощущения стали концентрироваться где-то внизу живота и вызывать постепенно нарастающие спазмы.       Голова стремительно начала тяжелеть, будто внезапно стала весить вдвое больше, а мысли и вовсе словно затуманились. Как сквозь толщу воды отдаленно слышались собственные мысли вроде «температура?» или «заболел? но… почему так… странно?»       Подобное прежде Гарри не испытывал никогда.       Нарастающие спазмы стали растекаться по телу дальше. Концентрируясь внизу живота и постепенно связывая мышцы в тугой узел, по рукам и ногам пошли легкие волны судорог, заставляя Гарри морщиться и тихо свернуться в клубок на старом скрипучем матрасе, боясь разбудить остальных.       Сквозь туман в голове внезапно, как ушат воды, на Гарри вместе с осознанием обрушилось слегка размытое, но полноценное воспоминание, давным-давно отложенное в дальний ящик сознания:       — ..сущности пробуждаются в день совершеннолетия волшебника, когда он вступает в возраст ответственности за собственную жизнь и свои поступки, — в голове зазвучал ученый голос профессора МакГонагалл, которая зачитывала им лекцию на одном из последних дней Гарри в школе. Кажется, это был конец шестого курса. Он уже и забыл об этом. — Знать студентам об этом следует заранее во избежание непредвиденных проблем. Школа должна быть местом для получения знаний, а не приобретения нежелательного потомства раньше времени, — с легким, почти родительским укором произнесла профессор, породив тихие смешки среди студентов. — В день вашего совершеннолетия в вас пробудится ваша истинная природа: ваше продолжение, которое полностью сформирует вашу личность. Пугаться этого не стоит, хотя процесс этот может быть несколько неприятным и неожиданным…       «Несколько неприятным и неожиданным».       Ну как знать, профессор.       Боль в теле постепенно нарастала, а разгоряченная жаром кожа покрылась мурашками и мелко задрожала. Гарри стиснул зубы, подавив тихий болезненный стон, и старался стойко переждать внезапную волну.       И тогда он почувствовал это.       На периферии сознания, отдельно от собственных, затуманенных лихорадкой мыслей, его внутренний голос словно обрел разум. Это не было прямо похоже на его собственные мысли, более того, он и вовсе не мог это контролировать.       В это мгновение Гарри резко замер, даже позабыв о боли.       В голове сонно, совсем невнятно что-то будто пробивалось через сознание, как сквозь толщу воды. Лепетало нечто, совсем еще бессвязное, словно какие-то короткие обрывки мыслей, которые в затуманенном сознании Гарри слышались как за стенкой. Но с каждой минутой это набирало силы, становилось яснее и лишь через пару мгновений мысли стали складываться в различимые слова.       «Холодно…»       Гарри решил, что он сходит с ума.       Прежде нечто подобное он ощущал лишь при связи с Волдемортом, но сейчас тот мертв, в чем Гарри ни секунды не сомневался. А это значит, что эти странные, чужие-свои мысли имеют иную природу.       Гарри бросил короткий взгляд на соседнюю кровать, проверяя, не разбудил ли он никого. Даже заплывшим без очков взглядом он увидел спящих Рона и Гермиону. Они еще в войну обрели друг друга, как пару, и после окончания всех кошмаров напрочь отказывались отпускать друг друга. Миссис Уизли, увидев их впервые, просто поставила для Гермионы вторую кровать в комнате Рона, махнув рукой на все приличия. Вид спящей пары, мирно сопевшей в свои подушки, вызвал на уставшем лице Гарри легкую, чуть измученную улыбку. Им было хорошо. Они были вместе.       «Холодно, — вновь пронеслось в голове, но на этот раз отчетливо и более настойчиво. Новая, незнакомая мысль. Она не была его. Это определенно голос Гарри, и он даже может определить интонацию и настроение, но это не его мысль. Она была словно глубже. Будто инстинкт. — Одиноко. Где мое?»       Гарри замер. Эта мысль пустила по телу неприятное чувство такой первобытной, животной тоски, что у него защемило в груди.       Осознание происходящего постепенно стало до него доходить и остатки сонливости как рукой сняло. Гарри старательно, превозмогая неприятные ощущения, расслабил тело и старался продышать все еще нарастающую волну спазмов.       —…пробуждение сущности характеризуется резкими изменениями в организме, особенно сильно это касается омег: перестройка репродуктивной системы требует особых усилий, — в голове снова заговорил голос профессора. — Обычно этот процесс не занимает долгое время, поскольку первый гон наступает через месяц после пробуждения у альф, а течка у омег — через полгода. Организм альф работает в более животном режиме, он стремится как можно скорее среди омег найти свою пару. Омегам же сама природа дает время познать свой организм…       Наставления с той неловкой лекции для старшекурсников казались сейчас для Гарри на вес золота.       — …в первые часы вашего пробуждения ваше восприятие реальности может сильно исказиться — это нормально. Поскольку сущности являются непосредственно животным началом, то и ваши инстинкты приобретут, что называется, свой голос. Фигурально, разумеется. Также, что особенно важно, вы постепенно начнете ощущать запахи уже пробудившихся сущностей. Как известно, в отличие от бет, имеющих лишь один природный запах, у альф и омег это сочетание из трех запахов, по которым они и ищут свою предназначенную судьбой пару. Причем если два из них, основную и среднюю ноту, в основном слышат все, то базовая нота слышна лишь истинной паре. Это скрытая, самая уязвимая черта запаха сущности, которую способен уловить лишь истинный партнер. Эти запахи, как может сейчас вам показаться, не надоедают и не вызывают со временем отвращение и отторжение: все дело в феромонах. Ощущать потребность в своем партнере заставляют именно они…       Гарри приоткрыл глаза и постарался принюхаться в попытке ощутить эти изменения. Собственное тело было скованно донельзя: казалось, словно каждый нерв натянулся в каком-то глубинном, животном напряжении. Весь мир в мгновение стал ощущаться в несколько раз острее, и поломанный недавней войной разум не мог воспринимать перемены иначе как враждебно. Вокруг Гарри словно стремительно стали сгущаться опасные тени, враждебные блики или недоброжелательные запахи.       Однако насчет последнего пелена довольно быстро спала.       Гарри потребовалось пару минут, чтобы начать ощущать легкий, едва уловимый аромат дымной древесины и домашней выпечки с корицей. Еще несколько мгновений ушло на осознание, что к строению дома и вчерашнему ужину это не имеет никакого отношения. Необычная смесь запахов была исключительно природной, довольно приятной и не приторной.       «Альфа…» — пронеслось в голове узнавание на каком-то все том же глубинном уровне, словно подсказывая Гарри, что этот запах принадлежал никому иному как Рону, мирно спящему в паре футов от него.       Гарри едва заметно улыбнулся. Запах идеально подходил Рону: запах стабильности, силы, уверенности и тепла. Такой простой, честной и сильной личности, не лишенной добродушности, легкой неуклюжести и абсолютной верности своей семье.       Следом Гарри ощутил шлейф аромата пергамента и чего-то, напоминающего лавандовый чай.       «Омега…» — мысль пришла почти в унисон с ощущениями, ведь не оставалось никаких сомнений, что это запах Гермионы. Запах человека с высоким интеллектом, жаждой знаний и любознательностью. Человека с успокаивающей натурой, не лишенного стремления к порядку и стабильности.       Идеальные комбинации.       Гарри улыбнулся чуть шире. Он давно не ощущал подобных нежных чувств, какие поглотили его сейчас, при взгляде на идеальную пару перед собой. Даже природа, казалось, признавала, что Рон и Гермиона созданы друг для друга. Эта мысль была теплой и правильной, но она лишь острее подчеркнула его собственное одиночество.       «Тепло… — с тоской пронеслось в его голове, реагируя на гармонию спящей пары. — Чужое тепло».       Новая волна спазмов, более сильная, чем предыдущие, заставила Гарри снова стиснуть зубы. Жар усилился, и теперь ему казалось, что он горит изнутри. Гарри закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, как на далеком третьем курсе учил его Люпин для борьбы с дементорами.       Вдох. Выдох.       И в этой тишине, в этой концентрации на собственном теле, он впервые почувствовал свой собственный запах.       Это было не так, как с Роном и Гермионой. Их ароматы он уловил извне, как по дуновению ветра, который порывом донес до него запахи. Свой же он ощутил изнутри, как будто он поднимался из самой глубины его существа, пропитывая каждую клетку.       Сначала проступила основная нота. Запах теплой, влажной земли после короткого летнего дождя. Запах свежескошенной травы, как на квиддичном поле. Странный, чуть сладковатый аромат приносил ощущение свободы, бесконечного полета — всего того, чего его так долго лишали и к чему он так отчаянно стремился.       Затем, глубже, проявилась средняя нота. Что-то теплое, уютное, до боли родное. Густая, тягучая сладость паточного пирога, который он впервые попробовал здесь, в «Норе», — вкус его первого настоящего праздника. Это был аромат дома, настоящего, которого у него прежде никогда не было, но который он обрел в этой странной, шумной и бесконечно любящей семье.       И, наконец, когда жар достиг своего пика, он уловил ее. Базовую, самую сокровенную ноту. Ту, что, как говорила МакГонагалл, слышна лишь истинной паре. Она была почти неуловимой, скрытой за основными запахами. Это был резкий, чистый озоновый аромат. Запах воздуха где-то там, высоко, прямо перед грозой. Гарри помнил его с далеких квиддичных матчей, которые проходили в грозу: взлетая высоко в облака за снитчем, молнии громыхали вокруг и пахли точно также.       Гарри зажмурился, озадаченно приложив запястье к носу и глубоко вдыхая собственный аромат. Все происходящее походило на странный, невозможный сон, словно вот-вот он проснется и вновь окунется в мрачные серые будни, которые более не будут иметь ярких красок и таких невероятно странных, но удивительных ароматов.       Но запахи лишь постепенно становились все яснее, а глубинный голос в голове — увереннее, словно окончательно проснувшись. Его собственный, но не подвластный ему голос.       Как это все-таки, Мерлин его дери, странно.       Гарри подумал, что именно так, должно быть, у обычных людей и начинается шизофрения, и возможно даже сам бы посмеялся с этого сравнения, пока внезапно в голове не пронеслось очередное узнавание, заставившее его шокировано замереть.       «Омега, — пришло осознание уверенной и четкой мыслью. И в ней не было ни страха, ни удивления, только спокойная, нерушимая констатация факта. — теперь полноценный… теперь нужно найти альфу».       Боль и жар начали медленно отступать, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. Процесс был завершен. Гарри лежал, кажется, не дыша, его рубашка почти насквозь промокла от пота. Он прислушивался к своему телу: спазмы утихли, лихорадка прошла. Осталась лишь гулкая пустота и оглушающее осознание.       Омега.       Он — Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, победитель Волдеморта, — омега.       Время будто замерло. Все сторонние звуки и запахи исчезли, словно их никогда и не было, осталось лишь гулкое биение сердца в висках и рваное от ужаса дыхание. Гарри не почувствовал ни облегчения, ни принятия. Лишь волну холодного, липкого ужаса, который был хуже любой боли.       «Нет, — пронеслось в его голове, и на этот раз это была его собственная, паническая мысль. — Нет. Этого не может быть. Это какая-то ошибка… Глупый сон! Я… я проснусь утром и все будет как прежде. Да, точно!»       Он всегда думал, подсознательно был уверен, что если он и не окажется бетой, как большинство, то уж точно будет альфой. Ведь он же Гарри Поттер. Он сражался. Он вел за собой людей. Он был сильным. А омеги… в его представлении, сформированном обрывками слухов и предрассудками, омеги были… другими. Более мягкими. Более спокойными. Зависимыми. Всем тем, кем он никогда не был и быть не хотел.       «Или кем никогда не мог себе позволить быть?»       Спесь мыслей и новообретенных чувств теперь уже с какой-то новой, более глубокой интонацией, шли словно из глубины его души, и Гарри никак не удавалось их заткнуть или перебить:       «Сила — это стойкость, а не только мускулы».       — Нет, — прошептал Гарри в подушку, его голос дрожал. — Я не омега. Это глупое недоразумение, так не должно быть!       Гарри осторожно сел на кровати, пытаясь отогнать все сторонние мысли. Он посмотрел на свои руки — они были теми же. На лбу прощупывался все тот же шрам. Но теперь он чувствовал себя словно чужим в собственном теле. Как будто он кукла, в которую встроили новую, неродную деталь, и он понятия не имел, как с ней жить.       «Нужно найти альфу».       Это чувство, которое волнительным предвкушением ворочалось где-то в груди, с каждой секундой все сильнее вызывало у него приступ тошноты. Альфа. Это означало, что где-то есть кто-то, кто будет иметь над ним власть. Кто-то, чье присутствие будет ему необходимо. Кто-то, перед кем его тело, его сущность, будет хотеть подчиниться.       Сама идея для человека, который всю свою жизнь боролся за независимость и свободу, была омерзительной.       — У меня не будет никакого альфы, — твердо сказал он в тишину комнаты. — Я не нуждаюсь ни в ком. Я справлюсь сам. Как и всегда.       «Ложь, — мгновенно, словно яркой вспышкой, врезалось в голову. — Без альфы неполноценный. Нужно найти альфу как можно скорее».       Гарри уронил голову на руки. Усталость навалилась на него с новой силой. С пробуждением этого он не почувствовал себя цельным. Он чувствовал себя сломанным. Преданным. Собственным телом. Собственной магией.       Сон больше не шел совершенно. Гарри даже не пытался сомкнуть глаз и лечь — он тихо поднялся и вышел из комнаты, направляясь в ванную. Скрип старых половиц весьма резко раздавался в утренней тишине дома, но Гарри по-прежнему не слышал ничего кроме звонкой тишины. Он зашел в небольшую ванную и тут же включил кран холодной воды, ополаскивая лицо. Недавний жар почти полностью спал, оставив после себя лишь липкий пот по всему телу. Холодная вода немного отрезвила и придала ясности сбитым с толку мыслям.       Гарри поднял взгляд и даже без очков увидел в зеркале впалое, уставшее и абсолютно апатичное лицо.       «А чего ты ожидал, с другой стороны? — сам себя с невеселой усмешкой мысленно спросил он.— Как будто в твоей жизни могло что-то пойти «как надо»? Ты ведь Гарри. Чертов «Избранный». В твоей жизни просто не может все идти как надо. Ты сам ходячая ошибка».       С губ Гарри сорвался яростный тихий рык и он сжал кулаки, подавляя желание вмазать им по ближайшей стене.       «Найти альфу... — продолжало беспокойно зудеть где-то глубоко внутри, и желание врезать себе в район солнечного сплетения стремительно нарастало. — Без альфы небезопасно, без альфы холодно и пусто...»        «Не это ли приносило последние месяцы только боль? — иронично на долю секунды задумался и сам Гарри. — Одиночество да и только.»       Гарри тут же тряхнул головой, не позволяя убедить самого же себя. Вернее собственную омегу.       Тело будто воспротивилось разуму и буквально прямым текстом заявляло о своих потребностях.       Мерлин, как же все это бредово даже звучит!       — Я ведь не один, — прошептал Гарри, чтобы никого не разбудить. — У меня есть друзья, есть семья!       «Альфы нет, — стрельнуло в голове. — Нет настоящего дома. Нет любви, счастья и своей собственной семьи…»       — Хватит… — сквозь зубы процедил Гарри, зажмурившись.       Он умолял прекратить самого себя.       Собственная природа ударила по сердцу сильнее любого проклятия, потому что, черт возьми, это была правда. Парализующая и оглушающая гребаная правда.       Всю свою жизнь, с того самого треклятого чулана под лестницей, он мечтал лишь об одном: о месте, где он будет не Мальчиком-Который-Выжил, не оружием против Волдеморта, а просто Гарри. Где его будут любить не за то, что он сделал, а за то, что он просто есть.       — Я может вообще создан прожить в одиночестве… — отчаянно, почти шепотом, выдохнул Гарри, невольно обнажив перед собой же и своей сущностью свой главных страх. Он прижался лбом к холодному стеклу зеркала, чувствуя легкие мурашки по спине.       «Героем заставили быть. А это — природа. Больше не нужно быть символом для всех, лишь для одного. Для альфы, — Гарри почувствовал, как его перестает колотить дрожь.       До конца осознать сам ли он себе все это сказал или же его природа расшевелила в нем драматизм Гарри не смог.       Однако все же упоминание мифического альфы снова вызвало в Гарри волну отторжения.       — О, так вот оно что! Я его не знаю, так уже ему должен? — вновь яростно прошипел Гарри, глядя на собственное отражение с отвращением. — Так вот знаешь что? У меня его нет. И не будет, — отрезал он, убеждая самого себя.       «Альфа есть. И его нужно найти».       Гарри промолчал. Спорить было бессмысленно. Он чувствовал эту ужасную, душащую его пустоту прямо сейчас. И самое ужасное, что глупая природа оказалась права: эти ощущения стали будто в разы острее, конкретнее. Словно в его душе образовалась дыра, и он теперь знал, что только один-единственный компонент может ее заполнить. И сама мысль об этом была невыносима.       Гарри выключил воду и, стараясь не производить ни звука, вернулся в комнату. На сон не было ни малейшего шанса, в то время как до завтрака оставалось еще около пары часов — целая вечность. Он подошел к окну в гостиной и сел на диван рядом, обхватив колени руками. Небо на востоке медленно начинало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые и персиковые тона. Мир просыпался, даже не подозревая о его личной катастрофе.       Гарри снова прислушался к запахам в комнате. В гостиной их было больше: сюда же примешались и ароматы остальных Уизли, среди которых Гарри отчетливо ощущал уже знакомые: корица с дымной древесиной Рона и лавандовый чай с пергаментом Гермионы теперь не просто были слышны, они словно создавали вокруг пары ощутимое облако умиротворения и завершенности. Это было их общее пространство, их маленький мир.       «Чужое тепло», — с тоской повторил он мысль своей сущности. Гарри находился на таком малом расстоянии от своих лучших друзей, но чувствовал себя так, словно их разделяла непреодолимая пропасть.       И тут его внезапно накрыла новая волна паники, на этот раз холодной и рациональной.       Запах.       Его собственный запах. Он чувствовал его сам, а значит, другие почувствуют тоже. Рон — альфа. Он поймет наверняка сразу же. Что он сделает, что скажет?       Гарри на мгновение представил его лицо: удивление, замешательство, а потом… жалость. Та самая всепоглощающая тошнотворная жалость, которой его и так одаривали все Уизли. Рон наверняка начнет суетиться, пытаться его опекать еще сильнее, видя в нем теперь не равного друга, а кого-то сломленного, притом слабого и уязвимого. Кого-то, кого нужно защищать. Омегу.       Это заставило Гарри скривиться в отвращении.       А Гермиона? Она наверняка засыплет его вопросами, принесет по меньшей мере десяток уже перечитанных не раз ею книг о пробуждении сущностей, разработает план адаптации и будет смотреть на него с сочувственной мудростью во взгляде.       Их реакции, продиктованные любовью и заботой, пугали Гарри. Он не хотел быть объектом их опеки. Он не хотел, чтобы динамика их дружбы изменилась. Он только-только начал учиться дышать после войны, а теперь его снова загоняли в клетку — на этот раз из заботы и дурацкой биологии и инстинктов.       Время тянулось мучительно. Он смотрел, как первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, как за окном пролетела первая сонная птица. Он слышал каждый скрип старого дома. Вот где-то сверху едва слышно застонала половица — миссис Уизли встала, чтобы начать готовить завтрак. Его праздничный завтрак.       От этой мысли к горлу подкатила тошнота.       Он должен что-то сделать. Спрятать запах. Закрыться. Сбежать. Но куда? И как можно сбежать от самого себя?       Он прижал запястье к носу, снова вдыхая собственный аромат. Теперь, когда первый шок прошел, он мог различить в нем ноты, которые раньше не замечал. К примеру, в запахе свежескошенной травы была запрятана горечь полыни. В сладости паточного пирога — привкус жженого сахара. А в озоновой свежести — предчувствие не просто грозы, а разрушительного урагана. Его запах не был простым или уютным. Он был сложным. Тревожным и, кажется, сломленным. Таким же, как и он сам.       «Не сломлен. Просто один. Без альфы».       Гарри горько усмехнулся.       Однако эта мысль, столь странная и, кажется, совершенно неуместная растворилась также быстро, как и появилась, оставив после себя лишь легкое чувство тревоги. Гарри совсем забылся, что не услышал, как постепенно все уже начали просыпаться. Из кухни послышались тихие, привычные звуки: вот звук тарелок, вот легкое шипение масла на сковороде, а это уже приглушенный стук ножа по разделочной доске. Обычно эти звуки приносили Гарри подобие покоя, ощущение дома и стабильности. Но сегодня они звучали как обратный отсчет до его разоблачения. Каждый шорох, каждый аромат приближал момент, когда ему придется выйти из своего укрытия и предстать перед семьей. Новым. Другим. Неправильным.       Паника снова начала подступать к горлу. Он должен что-то сделать. Должен скрыть этот запах. Он лихорадочно рылся в памяти, вспоминая все бытовые заклинания, которым их когда-либо учили. Может быть, есть что-то? Заклинание дезодорации? Очищающие чары?       Он вытащил палочку. Рука слегка дрожала. Направив ее на свою футболку, он прошептал:       — Скорджифай.       На ткани не осталось ни пылинки, но аромат — его собственный, предательский аромат — никуда не делся. Напротив, он словно стал еще ярче на контрасте с магической чистотой одежды. Гарри попробовал снова, потом еще раз. Бесполезно. Запах шел не от одежды, он исходил изнутри, пропитывая его кожу, его кровь, саму его магию. Это было так же бессмысленно, как пытаться заклинанием изменить цвет собственных глаз, но его затуманенный глупой паникой и яростью на всю эту ситуацию разум просто не мог не пытаться победить этот дурацкий запах хотя бы своим гриффиндорским упрямством.       Сверху раздался громкий зевок, а затем знакомые тяжелые шаги заставили старые половицы протестующе скрипнуть, а Гарри — вздрогнуть.       Рон.       Сердце Гарри рухнуло куда-то в желудок, увлекая за собой все внутренности. Он замер, вжавшись в диван, и инстинктивно натянул ворот футболки до самого носа, словно это могло помочь. Он не смел обернуться, когда услышал, как Рон спускается по лестнице.       — Гарри? Ты чего так рано… — сонно начал Рон, но осекся на полуслове.       Гарри услышал, как шаги замерли. В наступившей тишине он мог различить лишь тихое шипение из кухни и оглушительный стук собственного сердца.       — Что за… — пробормотал Рон. Гарри слышал в его голосе недоумение. — Что за запах? Мама что-то новое готовит? Пахнет… странно.       Гарри сжался еще сильнее. Рон был альфой. Конечно, он почувствует.       Он почувствует все.       — Не знаю, — выдавил из себя Гарри, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Он все еще не поворачивался.       Рон сделал еще пару шагов вниз, и теперь его голос прозвучал совсем близко, прямо за спинкой дивана. Он снова принюхался, на этот раз громче и настойчивее.       — Нет… это не из кухни. Запах здесь, причем очень сильный. Джинни новые духи купила, что ли?       В ответ тишина.       Гарри чувствовал на своем затылке прожигающий взгляд друга. Секунды тянулись, казалось, вечность. Он с ужасом ждал, когда Рон переступит через стену отрицания в своей голове и сложит, наконец, два и два. Когда в его сознании щелкнет невидимый переключатель, и недоумение сменится осознанием.       И, кажется, оно щелкнуло.       — Гарри… — голос Рона изменился. В нем пропала сонливость, зато появились совершенно новые, незнакомые ноты — ошеломленная растерянность и что-то еще, что Гарри не смог определить. — Повернись.       Это была тихая, почти испуганная просьба. Медленно, словно марионетка, Гарри заставил себя обернуться.       Рон стоял на последней ступеньке лестницы, его веснушчатое лицо было бледным. Он смотрел на Гарри широко раскрытыми глазами, в которых плескалось абсолютное, тотальное неверие. Его ноздри слабо подрагивали, а взгляд блуждал по лицу Гарри, словно он пытался найти в нем ответ, увидеть какие-то физические изменения.       — Это… это от тебя, — констатировал он шепотом, и в этом шепоте не было ни осуждения, ни отвращения. Только чистый, незамутненный шок. — Гарри… что это? С днем рождения, конечно, приятель, но… что, во имя Мерлина, происходит?       На вопрос Рона, повисший в утренней тишине, у Гарри не было ответа. Он мог бы солгать. Мог бы свалить все на Джорджа и его очередной дурацкий розыгрыш, на пролитое зелье. Любая ложь была бы лучше, чем эта ужасная, унизительная правда. Он открыл рот, уже готовый произнести что-то невнятное и глупое, но слова застряли в горле.       — Я… — начал он, и его голос предательски дрогнул.       Рон сделал шаг вперед, сходя с последней ступеньки. Теперь он стоял совсем близко, и Гарри почувствовал, как его собственный запах, его новая, ещё слишком остро все воспринимающая сущность, буквально кричит в присутствии альфы.       «Не мой альфа».       Это было невыносимо. Он инстинктивно отступил на шаг, врезавшись спиной в подлокотник дивана.       — Гарри, ты бледный как привидение, — обеспокоенно произнес Рон, его шок начал сменяться тревогой. Он протянул было руку, чтобы коснуться плеча друга, но замер на полпути, словно наткнулся на невидимую стену. — Это не шутка, да? Я бы почувствовал, а тут… запах другой. Он… живой. Я чувствую.       Рон не был гением, чтобы быстро в голове выстраивать слишком сложные логические цепочки, но в этом не было и никакой потребности, как и не будет ни для кого другого. Рон был альфой, и его инстинкты работали безупречно. В тот момент он не мог понять, что именно происходит, но он безошибочно чувствовал, что это не искусственный аромат, не магия розыгрыша. Это была чертова природа.       — Все в порядке, Рон, — соврал Гарри, но его голос звучал глухо и неубедительно. — Я просто не выспался.       — «Не выспался»? — Рон нахмурился, и его недоумение ощутимо и стремительно росло. — При чем тут это? Ты пахнешь так, словно… не знаю даже. Словно ты только что накосил несколько ярдов травы? И пирогом. Маминым пирогом. Что за чертовщина?       В этот момент тихий скрип ступенек сверху возвестил о появлении третьего участника их немой сцены. Гермиона, привлеченная напряженным молчанием вместо привычной утренней возни, спускалась вниз, потирая сонные глаза.       — Вы чего тут? — она почти сразу замолчала, сделав последние несколько шагов в гостиную. Гермиона дважды коротко вдохнула воздух носом, и ее лицо мгновенно изменилось. Сонливость улетучилась, сменившись сначала любопытством, а затем, через долю секунды, полным, всепонимающим осознанием.       Как омега, она почувствовала запах Гарри не так, как Рон. Она разом ощутила новую, только что родившуюся сущность, полную страха, боли и отрицания. Ее взгляд метнулся с растерянного лица Рона на загнанное, отчаянное лицо Гарри. И в ее глазах не было шока. Только глубокая, безмерная печаль и сочувствие.       Именно этого Гарри и боялся.       — Ох, Гарри… — выдохнула она так тихо, что это было едва слышно.       Ее жалость ударила сильнее, чем крик Рона. Это было окончательное подтверждение. Приговор.       Рон же продолжал непонятливо глазеть на них. Он, кажется, категорически отказывался даже допускать мысль, что его лучший друг мог стать кем-то, кроме альфы. В его глазах прямо читалась эта волнительная озабоченность, ибо иного просто не могло быть.       — Что «ох, Гарри»? — не понял Рон, переводя взгляд с Гермионы на друга. — Вы оба ведете себя так, будто кто-то умер! Объясните мне, что происходит!       Но Гарри ничего уже не слышал. Он видел только глаза Гермионы, полные того самого сочувствия, от которого он сбегал все последние месяцы. Она знала. Она поняла. И сейчас она начнет его жалеть, утешать, приносить книги и разрабатывать планы. А Рон, как только поймет, начнет его опекать, защищать, видя в нем не друга, а нечто хрупкое.       Клетка захлопнулась.       — Нет, — прошептал Гарри, скорее себе, чем им. Это было единственное слово, на которое у него хватило сил.       Он резко развернулся, обогнул диван и, не глядя на ошеломленных друзей, бросился обратно к лестнице.       — Гарри, стой! — крикнул ему в спину Рон, но Гарри его уже не слышал.       Он взлетел по ступенькам, перепрыгивая через две-три разом, и уже почти ступил на последний поворот, когда перед глазами появилась фигура, в которую он едва не врезался.       Джинни.       Сонная, еще в пижаме. Ее длинные рыжие волосы были немного растрепаны после сна. Увидев Гарри, она сначала недоуменно оглядела его сверху вниз, а через мгновение ее лицо смягчилось, а губы растянулись в нежной, счастливой улыбке.       — Гарри! С днем рожде…       — Не трогай меня! — вырвалось у него сдавленным, хриплым рыком, прежде чем он успел это проконтролировать.       Гарри отшатнулся от нее, как от огня, едва не потеряв равновесие на ступеньке. Столкнуться сейчас еще и с Джинни для Гарри было просто равносильно фатальной, решающей атаке. Пробудившаяся сущность омеги вместе с очевидными и первостепенными проблемами принесла и еще одну: теперь ему точно просто придется разбить девушке сердце, чего ему хотелось в последнюю очередь.       Выражение лица Джинни мгновенно сменилось с радостного на недоуменно-обиженное и совершенно сбитое с толку, что было вполне оправданно. Разумеется, она ничего не почувствовала. Для нее воздух был по-прежнему наполнен лишь запахом дома и ароматами с кухни. Она не могла уловить ни новообретенный аромат свежескошенной травы и паточного пирога, ни ноты страха и отчаяния, исходящие от Гарри. И уж точно она не могла уловить базовый, едва ощутимый аромат горячего озона, что лишь сильнее загоняло гвозди в крышку гроба их отношений, ведь рассчитывать на их истинность уже было более чем бессмысленно.       — …природой, для безопасности омег от насильственной метки или нападения собственной пары, было задумано рождение альф раньше своих истинных пар, — рассказывала им МакГонагалл. — Разница в возрасте между партнерами не может быть колоссальной, однако альфа всегда старше своей омеги либо на пару месяцев, либо на пару лет. Анатомия и генетика волшебников строится на их магическом ядре, которое более разумно и самостоятельно, нежели, например, у магглов, поэтому в этом вопросе природа действует с научной точностью, иной исход просто невозможен.       — Значит омеги ни при каких обстоятельствах не могут быть старше своих альф? — задал вопрос какой-то пуффендуец.       — Абсолютно верно, — кивнула профессор. — Иначе пробудившийся альфа до или во время своего первого, самого сложного гона, был бы не в состоянии не только научиться контролировать себя, но и в целом был бы опасен для своей пары. В процессе первого гона альфа должен полноценно познать свою сущность и прочувствовать обострившиеся инстинкты. Если первая течка у омеги может быть проведена с партнером, который уже умеет себя контролировать и может позаботиться об омеге, то в первый гон альфа в порыве инстинктов может нанести своей паре колоссальный вред, вплоть до наихудшего исхода.       — Но как, в таком случае, первый гон проводят альфы? — послышался очередной озадаченный голос, кажется, на этот раз со стола Гриффиндора.       — Альф стараются, как правило, изолировать на этот период, даже от собственных семей, чтобы не провоцировать лишний раз сущности посторонними запахами. Гон проходит больше в потребности найти свою омегу и обладать ей, — профессор пару раз кашлянула, когда по залу вновь пошла волна смешков.— Поэтому очень часто действуют от обратного: если в гон у альфы нет омеги, он начинает выплескивать свою физическую силу…       Очередная вспышка воспоминаний с той лекции яркими вспышками ударяет в голову Гарри, ненадолго дезориентируя его и сбивая с толку.       Гарри пару раз растерянно моргнул и, подняв взгляд, вновь увидел перед собой Джинни, которая обиженно и озадачено смотрела на него. И ее можно было понять, ведь девушка видела перед собой не загнанного жуткими обстоятельствами омегу, а лишь своего возлюбленного, который в утро своего дня рождения смотрел на нее с ужасом, словно она была дементором.       — Что..? — тихо, наконец, выдохнула она. — Гарри, я просто хотела…       Но он ее уже не слушал. Обойдя девушку по широкой дуге, прижимаясь к перилам, Гарри взлетел по оставшимся ступенькам, и, перепрыгивая разом через две, ворвался в комнату, громко захлопнув за собой дверь. Поворот старого, скрипучего замка прозвучал в утреннем доме оглушительно громко.       Джинни так и осталась стоять на лестнице, а ее рука застыла в воздухе. Она растерянно нахмурилась. Ее первым порывом было возмущенно ответить на такое хамство, но девушка во время прикусила язык.       «Наверное, это просто очередной приступ его послевоенной хандры. — подумала Джинни и печально вздохнула. — Ничего, нужно лишь время».       Несмотря на прошедшие месяцы, Джинни не теряла надежды на их счастливое совместное будущее. Как только он пробудится могучим альфой, а она — его омегой, она сможет исцелить все его раны. Их судьбы были предрешены.       Она была в этом уверена.       Тем временем чуть ниже послышался сдавленный вздох, а через мгновение перед Джинни оказались уже взволнованные Рон и Гермиона, взлетая по лестнице вслед за Гарри вверх.       — Мерлин, да что происходит?! — не выдержала девушка, глядя хмуро на брата, который тем временем вихрем пронесся мимо нее и уже обеспокоенно хватался за ручку двери в их спальню.       — Гарри, открой! Пожалуйста! Мерлин, ты чуть не сбил Джинни с ног! Что с тобой происходит?! — голос Рона был полон паники и непонимания.       Прижавшись спиной к деревянной двери, Гарри медленно сполз на пол, обхватив голову руками. Он слышал, как они подбежали к двери. Слышал сбившееся дыхание Рона и тихий, умоляющий голос Гермионы.       — Гарри, все хорошо. Мы рядом. Просто открой дверь, — мягко уговаривала Гермиона, и в ее голосе слышались нотки, которые ясно давали понять — она уже обо всем догадалась.       Но их голоса доносились до него словно из-под толщи воды.       Единственное, что он чувствовал — это удушающий запах собственной сущности и холодное, липкое отчаяние.