Anima Coniunctio

      Без десяти одиннадцать платформа 9¾, как и всегда, гудела, но гул на этот раз был иным. Вместо привычного радостного гомона и восторженных детских криков воздух был наполнен сдержанными переговорами учеников и тревожными наставлениями родителей своим детям. Студентов было заметно меньше, но напряжение, висевшее в воздухе, казалось, с лихвой восполняло эти пустоты. Родители до последнего цеплялись за мантии своих детей, выглядя при этом так, словно отправляли их не в школу, а на передовую. И винить или осуждать их никто не смел, ведь переживания были далеко не беспочвенны. Возвращать детей в разрушенную школу, в самое сердце мрачных воспоминаний четырехмесячной давности, было невыносимо страшно, но спорить с этой необходимостью, как и отвергать ее, было бессмысленно.       Разумеется, после финальной битвы были проведены восстановительные работы, в том числе и разработан новый перечень временных изменений в учебном распорядке студентов. Однако в такие короткие сроки провести абсолютно все восстановительные и подготовительные работы было просто-напросто невозможно.       МакГонагалл практически сразу после окончания войны со всей серьезностью подошла к вопросу восстановления школы и обеспечения безопасности всем учащимся. В частности, директриса, к удивлению многих, с пониманием отнеслась и к ученикам, принявшим во время войны темную сторону. Последнее вызвало особое недовольство среди многих родителей, для некоторых семей это и вовсе послужило поводом отказаться от дальнейшего обучения в Хогвартсе, но МакГонагалл была непреклонна: свое решение она оставила неизменным даже получив десятки писем от взволнованных родителей.       Перед стартом конвейера судебных дел над виновными, МакГонагалл подала от лица директора Хогвартса иск Верховному чародею, выдвигая перечень требований и предложений, среди которых был пункт по обязательному возвращению учеников в школу на новый учебный год.       Для Гарри эта новость была, мягко говоря, не самой радостной. За все годы, проведенные в замке, это место стало для Гарри домом, но последний год круто перевернул всю его жизнь, как и отношение к замку. Возвращаться туда так скоро и как ни в чем не бывало, казалось, как никогда, неправильным.       Особенно когда и сам Гарри, кажется, стал неправильным.       Однако спорить с совместным решением директора и Верховного чародея никто не собирался, поэтому сейчас, стоя на платформе в окружении семейства Уизли, Гарри смотрел на красный поезд не с прежним предвкушением приключений в магическом мире, а лишь с ненавистью и отчаянием на обстоятельства, принудившие его быть сейчас здесь. Рядом миссис Уизли суетилась около Рона и Гермионы, щебеча им какие-то взволнованные напутствия, которых Гарри не слышал. Весь гомон, гул поезда и прочие шумы он ощущал как сквозь толщу воды, словно сознание постепенно его покидало.       И всему виной чертова природа. Ненавистная природа, которую Гарри проклинал вот уже месяц как. До этого момента он больше не покидал «Нору», лишь изредка выбираясь за пределы дома на свежий воздух. К моменту пробуждения его сущности последние суды закончились буквально накануне, а вместе с тем и бесконечные интервью и вопросы от «Пророка», поэтому Гарри, наконец, смог запереться в доме, оградившись от всего мира в маленькой, немного пыльной комнатке, где все еще стоял легкий аромат сгоревшего дерева.       Именно по причине такой отстраненной от внешнего мира жизни Гарри прежде не оказывался в общественном месте, перебитом какофонией ароматов и феромонов, от которых быстро закружилась голова и подступила тошнота.       Назойливая омега не упрощала задачу, весь этот месяц без продыху гундя что-то свое, в основном все сводя к необходимости поиска истинной пары. Даже сейчас, оказавшись в толпе, она словно принюхивалась, вертя головой и выискивая нужный аромат.       «Не то, все не то. Эти запахи чужие!» — рычала в груди раздраженная омега, заставляя Гарри гневно сжать кулаки и попытаться дышать через рот. Он сделал пару вдохов, и сознание немного прояснилось, а тошнота притупилась.       — Гарри, дорогой, дай я тебя обниму, — миссис Уизли прижала к себе юношу, а после отстранилась, положив ладони ему на плечи. Женщина глядела на него с улыбкой, но притом и нескрываемым беспокойством в глазах. — Ты в порядке, дорогой? Ты что-то весь бледный.       — Все хорошо, — тихо ответил Гарри и чуть улыбнулся обеспокоенной женщине. Молли лишь задумчиво поджала губы, но настаивать не стала, поэтому плавно отступила, переключая внимание на Джинни, пока Рон и Джордж помогали им грузить вещи в поезд.       — Гарри, ты уверен, что все взял? Мантию, котел, новые учебники по трансфигурации? Твоих вещей заметно меньше, чем обычно, — Гермиона, как всегда, излучала заботливое беспокойство, стараясь отвлечь Гарри отстраненными разговорами.       — Да, Гермиона, все на месте, — с легкой усталостью ответил он. Беспокойство близких было ценным, но местами излишне назойливым.       С другой стороны Рон улыбчиво хлопнул друга по плечу, стараясь выглядеть бодро.       — Не дрейфь, приятель. Этот год будет лучше, вот увидишь. Никаких Темных Лордов, никаких крестражей. Только учеба и квиддич!       Позитивный, пусть и не очень искренний настрой лучшего друга немного воодушевлял. Может действительно предстоящий год позволит ему забыться и выкинуть все лишнее из головы, включая глупые мысли о каком-то там истинном альфе, обязательствах и прочей ерунде?       Внезапно сквозь буйство ароматов пробились слабые нотки чего-то… странного. Различить запахи было абсолютно невозможно, как и определить их источник, однако легкий шлейф загадочных ароматов заставил отчего-то сердце сначала екнуть, а затем забиться чаще.       «Что это?» — сущность явно заинтересовалась этим загадочным ароматом.       «Без понятия и даже знать не хочу», — мысленно огрызнулся сам себе в ответ Гарри и направился к вагону, стараясь не показывать друзьям накатившегося в миг раздражения.       «Это он..?» — сущность встрепенулась, сильнее натягивая нервы Гарри, который это упрямо игнорировал.       Вскоре с головы поезда стал разноситься громкий гудок, напоминающий вой, а из трубы повалил внушительный столб дыма. Еще через несколько мгновений поезд плавно тронулся, увозя учеников прочь от вокзала Кингс-Кросс, от небезызвестной волшебной платформы 9¾, от обеспокоенных родителей и от пасмурного сентябрьского Лондона.       Для Гарри некогда самое волшебное мгновение каждого нового учебного года слилось в единое пятно из фраз, запахов, чувств и локаций. Он не очень-то помнил, как в принципе добрался на вокзал, что уж говорить о размещении в купе.       Напротив него Гермиона расположилась с очередной книгой в руках, а Рон лежал в объятьях девушки головой у нее на коленях, прикрыв глаза. Они молчали, но даже в этом был какой-то свой, особый уют, что заставило рой назойливых мыслей в голове Гарри притупиться от одного лишь взгляда на умиротворенную пару.       «Они действительно счастливы друг с другом», — отметил мысленно Гарри, приподняв уголки губ в нежной улыбке.       «И я буду, когда найду свою пару».       «Да когда же ты наконец заткнешься?» — Гарри насупился, незаметно сжав ладони в кулаки в момент очередной вспышки гнева на собственную омегу.       — Гарри?       Юноша не сразу почувствовал, как его настойчиво, уже, видимо, какое-то время трясла за плечо теплая ладонь. Джинни, сидевшая рядом с ним, с застарелой печалью и нескрываемым беспокойством в глазах внимательно вглядывалась в лицо Гарри, словно пыталась прочесть.       — Ты сам не свой уже так давно. Может, нам пора, наконец, поговорить?       Ничем не прикрытая надежда в ее глазах делала ситуацию только хуже, заставляя вместе с чувством вины и печали ощущать еще и гнев, но не на девушку.       «Только альфа поможет».       Ногти от напряжения с силой впились в кожу ладони, а сам Гарри с трудом подавил гневный рык.       — Все в порядке, правда. Мне нужно просто немного… пройтись и подышать.       Гарри поспешил подняться и ретироваться из купе, не обратив внимание, как его кто-то из друзей окликнул. За окном пейзаж сменялся уже довольно быстро, заставив Гарри удивленно отметить, что в пути они находятся уже, очевидно, какое-то время. По коридорам вагонов туда-сюда вовсю расхаживали ученики, каждый из которых с нескрываемым счастьем и восхищением глазел на Национального Героя и лепетал «Привет, Гарри!». Некоторые старались завести с ним разговор, кто-то и вовсе попытался затащить к себе в купе, и все это только сильнее сжимало пружину злости внутри Гарри.       Привыкший за столько лет к всеобщему вниманию, он до сих пор не принимал свою популярность, особенно, черт возьми, сейчас. Это натолкнуло блуждающего омегу на отвратную мысль о том, что покоя ему в этом году уж точно не видать.       «Разве я не заслужил провести хотя бы один год не как чертов герой, а как Гарри?» — гневно рычал в голове собственный голос.       Раньше на такое внимание к своей персоне Гарри наверняка среагировал бы все же чуть менее яростно и эмоционально, но раньше это был другой Гарри. Тот Гарри умер еще тогда, в гуще и тьме Запретного леса. Часть его души умерла еще давно, вместе с Седриком. Сердце его стало разрываться на кусочки и постепенно отмирать вместе с сердцем Сириуса, которое перестало биться в Министерстве. Он умирал по частям с каждой новой потерей: Дамблдор, Добби, Снейп, Люпин, Тонкс, Фред… каждый из этих людей забрал с собой частичку Гарри из прошлого в мир иной, и теперь по земле ходила лишь его тень, а в груди безжизненно и машинально билось сердце, гадко отдаваясь глухим эхом в висках после пробуждения посреди ночи от очередного кошмара.       Вернувшийся с войны Гарри Поттер был лишь тенью самого себя. Его нутро превратилось в оболочку, сотканную из чувства долга, вины, остатков упрямства и бесконечной, выматывающей усталости. Его былой взрывной характер спрятался словно за каменной стеной, и вырываться внутренним демонам не давало абсолютное отсутствие целей в жизни и какого-либо желания жить в принципе.       Гарри Поттер прожил эту жизнь, чтобы победить Темного Лорда. Его буквально взращивали ради этого.       Так какая же тогда цель его жизни после этой треклятой победы?       Да и победил ли он вообще?       С одной стороны, самый опасный волшебник побежден, его армия разгромлена и, несмотря на огромное количество потерь, все же большинство выжило и больше не находится под серьезной угрозой. Вот только сам Гарри оказался побежденным в этой битве. Его убили там и тогда.       И Гарри был уверен, что это навсегда, и что хуже в его жизни больше ничего не может произойти.       Однако наихудший сюрприз все же ждал его в день совершеннолетия, ибо жизнь знаменитого Гарри Поттера не может складываться «как надо». Пробудившаяся в самый разгар апатии сущность повесила на юношу очередное клеймо, сотканное из предрассудков, инстинктов и природных потребностей.       Омега.       Природа явно решила, что он еще недостаточно настрадался за свои восемнадцать лет, и словно в насмешку наградила его этим проклятьем.       Это было унизительно. Все то, против чего Гарри боролся всю жизнь, теперь стало его судьбой. Теперь он должен был нуждаться в своем истинном альфе, зависеть от него, искать его… какая мерзость!       «Ты неполноценный, — шептал ему в это же время его собственный, внутренний голос, звуча едкими голосами Дурслей, как в детских ночных кошмарах в том старом тесном чулане. — Неправильный. Жалкий. Теперь это просто подтвердилось».       «Найди его! — тут же встрял в противовес наглый, требовательный голос омеги, перебивая внутренних демонов. — Хватит ныть! Найди альфу!»       Этот внутренний спор сводил с ума.       Гарри не принимал новую часть себя. Он ненавидел ее. Он боролся с ней каждый день, каждый час, каждое мгновение. Он отказывался выполнять потребности своей сущности. Он игнорировал потребность в чужом, фантомном запахе, который мог бы принести покой.       Гарри долго затыкал собственную омегу, сжимая ее, как пружину, пока та окончательно не распустилась с оглушительным взрывом.       И вот теперь, в этом поезде, все его демоны вырвались на свободу. Всеобщее внимание, которое раньше было просто раздражающим фоном, теперь ощущалось как физическое насилие. Каждый взгляд был как игла, каждый шепот — как удар. Они смотрели не на Гарри. Они смотрели на «Гарри-Поттера-Национального-Героя». На «Мальчика-Который-выжил».       И, что еще хуже, некоторые из встретившихся ему по пути учеников уже обрели свою сущность. И это было в разы хуже более юных поклонников, ведь новоиспеченным восьмикурсникам понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы почуять от героя войны феромоны омеги и уставиться на Гарри с шоком, как на диковинку.       Как на трофей.       И чертова сущность, вместо того чтобы помочь, только усугубляла ситуацию. Она словно паниковала от состояния Гарри, от окружившей его толпы, особенно от встретившихся по пути парочки новоиспеченных альф, от какофонии запахов. Но в то же время омега явно жадно, отчаянно искала в этой толпе «свой» аромат.       «Все не то! Чужие! Где он?!» — зудел в голове встревоженный вой.       Гарри замер, вспомнив тот мимолетный, странный запах. Он действительно был. Всего на долю секунды воздух наполнился ароматами холодного озона, как перед грозой, чего-то морозного, но притом привлекательного, почти родного, как первый снег. И, кажется, были еще нотки, напоминавшие дорогой древний пергамент, как в библиотеке у мадам Пинс.       Тогда Гарри списал все это на галлюцинацию, на перегруженные после месяцев затворничества чувства. Но сущность, как оказалось, была настроена решительно, отчего вцепилась в этот след, как утопающий в соломинку.       — Прекрати уже! — в один момент все же сорвался сам на себя Гарри, яростно рыкнув, и не сдержался от удара кулаком по вибрирующей стене пустого тамбура, когда в груди снова что-то сжалось. Собственное тело стремительно предавало его, что невероятно бесило. — Нет никакого «него»! Это просто... запах! Просто случайный запах в толпе!       «Зов! — упрямо сигнализировало в голове, а собственное тело приходилось усиленно контролировать, лишь бы не поддаться импульсам сущности. — Это был зов! Альфа рядом, нужно к нему!»       — И ни к кому мне не нужно! — прошипел Гарри в пустоту грохочущего тамбура. — Нет ничего правильного в том, чтобы быть... этим! Быть омегой! Зависеть от кого-то!       Брюнет пнул ногой стену, и тупая боль, пронзившая носок ботинка, его немного отрезвила.       «Альфа. Мой! — набатом продолжало стучать в голове, упорно толкая вперед, на запах. — Хочу к нему!»       — Ты упрямая сволочь! — рыкнул Гарри, костяшками с силой ударив по стенке вновь. — Такая же мерзкая и приставучая, прям как…       Пришедшее на ум сравнение ударило по Гарри похлеще Круциатуса, обрывая его гнев на полуслове. Он замер посреди грохочущего тамбура, и оглушительный стук колес, казалось, исчез за зазвеневшей в ушах тишиной.       Такая же мерзкая и приставучая, прям как Дурсли.       Целая вселенная унижений, страха и отрицания. Люди, которые годами ненавидели не только магию, но и все, чем он, Гарри, был. Которые запирали его в чулане и пытались выбить из него «ненормальность». Которые все детство только и делали, что отравляли ему жизнь.       И сейчас... он делал то же самое. Он запирал свою собственную природу в чулане своего сознания, пытаясь выбить из нее «ненормальность» — животную потребность своей омеги.       «Неужели я становлюсь таким же чудовищем, как они..?» — эта жуткая мысль была парализующей.       Ужас от этой догадки был настолько сильным, что его тут же сменила другая эмоция — гнев.       — Ты… — рыкнул Гарри, а голос его был хриплым. Он отчаянно пытался выбросить из головы те последние, ядовитые слова. — ...такая же, как... как и все омеги из тех дурацких книжек, которые подсунула мне Гермиона!       Гарри вновь пнул ногой стену, и боль, пронзившая его стопу, немного отрезвила, возвращая ощущение реальности.       «Я никогда не пойду на поводу у глупых инстинктов! — продолжил он свой внутренний спор уже мысленно. — Это безумие, это мерзко! Да это банально нелогично, черт возьми!»       Он лгал. Лгал самому себе.       Гарри прекрасно знал, что магия редко подчиняется логике, но эта ложь была ему необходима. Он цеплялся за свои ярость и отрицание, как утопающий за спасательный круг.       — Я ведь не просил об этом… — через некоторое время шепотом процедил он, и его слова утопали в грохоте поезда. Глупая бессвязная исповедь самому себе полилась из него смешанным потоком. Все, что копилось последний месяц, требовало выйти наружу почти физической болью в груди. — Я не просил выживать. Я не просил быть героем. И я точно не просил быть... парой для какого-то неизвестного хмыря! Почему за меня опять что-то решают? Хотя бы это я решу сам! Я буду один!       «Нельзя! — омега, казалось, царапала душу изнутри почти физической болью. — Нужен альфа! Покой, тепло… только альфа даст!»       Последняя фраза ударила под дых.       — Мне это не нужно, — тихо соврал Гарри, но его голос предательски дрогнул. — Я счастлив и без этого.       «Ты один, — та душевная, глубинная боль, которую Гарри носил в себе годами, теперь уже неконтролируемо вырывалась на поверхность сознания. Казалось, собственная природа будто кричала в его голове о том, как не хочет погибать. — Без альфы холодно и пусто. Найди его. Он мне нужен…»       Порывы омеги, пропитанные ничем неприкрытой и полной уязвимости мольбы, должны были бы его смягчить. Но они произвели обратный эффект.       Жалость.       Его собственная природа жалела его. И эта мысль была отвратительной.       — Нет! — выкрикнул Гарри, и его голос теперь был полон не отчаяния, а новой, ледяной ярости. Он оттолкнулся от стекла и выпрямился, его кулаки были сжаты, а в зеленых глазах загорелся опасный, упрямый огонь. — Я не нуждаюсь ни в чьей жалости или помощи! Я всегда был один! И я справлялся!       «Ты сломанный! Слабый! — внезапно омега новой волной накатилась на Гарри. Порывы сущности вновь стали ощутимы, а импульсы бесконтрольны, полные ответного гнева. — Магия слабеет, мне больно! Я умираю без магии! Я хочу жить, а не выживать! Хочу к альфе!»       — Ни к кому я не пойду! — рявкнул Гарри. — Я не сломанная вещь, которую нужно чинить каким-то там альфой!       Гарри был в ярости. Наружу так и рвались его боль и одиночество, но он никому не позволит их отнять. Потому что если их отнять, то что от него останется? Просто Гарри? А кто это такой? Он не знал. Он знал только Гарри-Который-Должен-Сражаться. Поэтому единственное, что оставалось, так это почти отчаянно цепляться за эту роль.       И все это просто потому что она была единственной, которую он умел играть.       «Идиот! — рык омеги с силой бил по вискам тупой головной болью. — Трус! Ты боишься!»       — ДА! — крикнул Гарри, и это было его честное, выстраданное признание. — Да, я боюсь! И что?! Я имею на это право!       Он вновь ударил кулаком по стене, уже не чувствуя боли.       — Так что слушай сюда. И слушай внимательно: никаких альф. Никакой «истинной пары». Я запрещаю. Ты будешь молчать. И мы это перетерпим. По моим правилам. Понятно?       «Ты пожалеешь об этом…» — предостерегающе шепнуло подсознание, подпитываемое животным глубинным ужасом его омеги.       — А я попробую, — выдохнул Гарри.              Он стоял посреди грохочущего тамбура, тяжело дыша и упершись ладонями в стену. Он заставил свою сущность замолчать.       Он отстоял свое право быть одиноким.       На фоне окружающего его грохота тишина, образовавшаяся в голове, казалась неуютной и до безумия неправильной. Видимо, Гарри настолько привык к омеге внутри себя, что теперь ее молчание казалось до безумия некомфортным, словно оглушающим.       Это заставило Гарри невесело ухмыльнуться.       Забавно, не правда ли? Он яро и упорно весь этот месяц отвергал собственную омегу, что теперь ощущал пустоту на ее месте, стоило ей ненадолго умолкнуть.       Как жалко.       До омерзения жалко.

───╼⊳⊰ 🙤 ⋅ ❖ ⋅ 🙦 ⊱⊲╾───

      «Студентам, не сдавшим ЖАБА и не получившим полноценное образование, школа намерена предоставить возможность прохождения пропущенных курсов повторно. В частности, это касается седьмого, выпускного курса, – для них будет сформирован восьмой, дополнительный курс, включающий в себя программу седьмого с небольшими дополнениями, обусловленными возрастными изменениями старшего поколения учеников. Для студентов, которым в качестве приговора Визенгамотом будет объявлен домашний арест, обучение является обязательным, не предоставляющим права на перевод из школы или отказ. Ответственным за соблюдение обвиняемыми всех предписаний будет назначена директриса Хогвартса Минерва МакГонагалл...»       Когда Верховный Чародей зачитывал фрагмент с того злополучного пергамента, земля словно исчезла из-под ног, а весь мир погрузился в вакуум. С дня суда над своей семьей Драко отчетливо запомнил лишь вереницу ужасающих воспоминаний свидетелей, эту речь и чертового Гарри Поттера, вызванного для дачи показаний в первую очередь.       В целом, появление Золотого мальчика на этом заседании было более чем ожидаемо, в отличие от его речи, послужившей крайне неожиданным и в некоторой степени решающим поворотом в исходе суда.       — Если кто из них и виновен в случившемся, так это Люциус Малфой: это именно он служил Волдеморту все это время, именно он подверг свою семью такому риску и принудил Драко встать на эту же дорогу, — слова разъяренного Поттера, разносившиеся по всему залу Визенгамота, звучали в голове Драко также отчетливо, словно это происходило мгновение назад. — Может у Драко и был выбор теоретически, но фактически — определенно нет. Обречь собственную семью, единственных дорогих и любимых людей на страдания? Быть причиной несчастья близких? Вы бы сами, будь вы на месте шестнадцатилетнего подростка, поступили бы так?       На том суде Драко ошарашенно пялил в своего некогда главного школьного врага, абсолютно не понимая происходящего.       «Что этот идиот несет? Зачем?» — Драко по сей день задавал себе этот вопрос и не мог найти на него ответ.       Иногда Малфою и вовсе казалось, словно его затуманенный гоном разум выдумал все это. Тот злополучный день выпал именно на начало июля — спустя месяц после пробуждения его альфы.       И это была полнейшая катастрофа.       Малфой был словно в бреду еще с вечера накануне, а в назначенный судом день его тело уже с самого утра ломило от жара и судорог. Это, конечно, в некотором роде помогло ему пережить заседание, ибо это лихорадочное состояние выводило из равновесия и отвлекало от реальности, позволяя ненадолго забыться, выпасть и не вспоминать пережитые ужасы. Вот только в целом лучше все равно особо не становилось.       «Омега! Мой истинный омега! Где?! Найти! Присвоить!» — этот звериный вой, неузнаваемый и требовательный от бесконечных метаний в груди, раздавался в голове последний месяц каждый день, но в день наступившего гона он явно превзошел самого себя.       Слышать бесконечные грозные метания было невыносимо, отчего бледные ладони, лежащие на коленях, начали мелко дрожать в порыве злости на самого себя и своего чертового альфу.       «Прекрати! Возьми себя в руки!» — мысленно приказывал себе Драко, стараясь вобрать в себя всю свою аристократическую выдержку, натренированную годами, однако к концу заседания ему все равно становилось только хуже.       На бледном исхудавшем лице проступил нездоровый румянец, а за ним проступила и легкая испарина на лбу. И, кажется, никто ничего не заметил, ибо все были слишком погружены в дачу очередных свидетельских показаний.       И только пара чертовых зеленых глаз, ярко блестящих даже за стеклами дурацких круглых очков, буравила профиль слизеринца все это время.       И этот чертов лохматый придурок ведь наверняка заметил глупую слабость и беспомощность слизеринца перед собственной сущностью.       Большего позора представить было трудно. Во всяком случае, пока Национальный Герой не вышел и не толкнул свою глупую, ошеломляющую речь.       «Этот идиот смеется? — пронеслось тогда в голове Малфоя. — Воспользовался моей слабостью и проявил свое гриффиндорское милосердие? Он что, издевается?!» — для остатков гордости и самолюбия Драко это было полное унижение. Он, Драко Малфой, был спасен жалостью Гарри Поттера.       Дважды.       После суда его мир окончательно замкнулся до холодных, гулких стен Малфой-мэнора, где каждый уголок хранил в себе ужасы от воспоминаний. В этом доме пытали десятки несчастных волшебников, среди которых был и сам Драко, его родители. И пусть сейчас в мэноре Нарцисса активно занялась ремонтом, дабы избавиться от любых намеков на былые здесь ужасы, стереть весь тот кошмар из памяти, кажется, невозможно даже с применением Обливиэйта.       Отец после суда был отправлен в Азкабан. Самому Драко был выдвинут домашний арест с корректировкой на обязательный восьмой курс в качестве исправительной альтернативы. Будущее теперь виднелось туманным темным пятном, лишенным всяких перспектив, потому приговор о возвращении в Хогвартс стал последним гвоздем в крышку его гроба. Снова оказаться там, где каждый камень помнил его провал, его страх, его позор.       Снова видеть его.       Последние недели Драко провел в добровольном, почти тюремном затворничестве. Он почти не выходил из своей комнаты, игнорируя даже тихие, полные тревоги просьбы матери. Драко знал, что он должен был взять себя в руки и подчинить себе зверя, который поселился внутри.       Его альфа.       В роду Малфоев всегда были альфы. Пробуждение сущности в день совершеннолетия не стало сюрпризом, этого ожидали все. С самых пеленок, помимо утопической идеологии о чистоте крови, маленький Драко был воспитан на идее, что альфа — это вершина магического общества. Это интеллект, стратегия, холодный расчет и абсолютный контроль. Альфа управляет миром, доминирует одним только словом или взглядом. В контексте привитой ему идеологии альфа — это не глупец, размахивающий кулаками направо и налево. Это прерогатива идиотов вроде Крэбба и Гойла.       Вот только тот зверь, что пробудился в нем, был не совсем таким, каким Драко его ожидал.       Сущность, являясь дополнением своего носителя, определенным образом должна ему соответствовать. И раз Драко являлся по большей части хладнокровным, вразумительным и расчетливым, то от своего альфы Малфой ждал того же, пусть и был готов первое время привыкать к нему.       Как же он ошибался.       Пробудившийся альфа был совершенно не таким. Он был голодным.       Он не требовал власти над миром. Он не жаждал золота или статуса. Он ни разу не дал и намека на то, о чем с самого детства ему говорил отец. Он требовал лишь одного — свою пару. Своего омегу.       «Пусто, — рычал он днями и ночами в груди Драко. — Холодно. Неправильно. Логово пустое. Нужен омега. Ищи».       Драко пытался с ним бороться. Он медитировал, часами практикуя окклюменцию и пытаясь так запереть голос неуемного зверя в самой темной клетке своего сознания. Иногда получалось. На час. На два. Но потом голос возвращался, еще более сильный, еще более отчаянный и еще более свирепый.       Драко начал чувствовать мир по-другому. Запахи в поместье — все они были пустыми, пресными. Они не имели... отклика. Его сущность пропускала их через себя и отбрасывала с рычащим недовольством.       «Не то. Омеги тут нет. Ищи!»       Драко похудел, под глазами его залегли тени, а бледная кожа стала едва ли не прозрачной, почти фарфоровой. Под ней голубыми ветвями проступали вены, которые на левой руке словно обволакивали то уродство, которое сохранится на теле Малфоя до конца его жизни.       Сон для Драко стал роскошью. Если ночью ему, по счастливому случаю, не приснился очередной кошмар, то просыпался он тогда от витающего в комнате фантомного запаха — чего-то сладкого и теплого, — а потом лежал до утра, слушая, как его альфа скулил от разочарования и тоски.       Слизеринец пытался найти логическое объяснение. За остаток лета он перерыл, кажется, всю библиотеку Малфой-мэнора, вчитываясь в оглавление и обрывки текстов буквально каждой книги, которая хотя бы отдаленно была связана с магией сущностей или истинности. Древние фоллианты говорили об, так называемом, «Anima Coniunctio», — о душах, предназначенных друг для друга на протяжении многих жизней. Но для Драко, чей мир был построен на логике и расчетливости, это звучало не как серьезный научный текст, а скорее как сказка для первокурсников-пуффендуйцев, отчего он не придавал этим текстам значения и продолжал поиски чего-то более существенного.       «Соединение Душ, — с презрением думал он, листая пожелтевший пергамент. — Какая сентиментальная чушь. Где факты? Где формулы? Где расчеты магического резонанса? Это не наука, это какая-то глупая проза».       — Я отказываюсь в это верить, — упрямо шептал Драко в гулкой тишине библиотеки, чувствуя, как странное предвкушение щекочет его в груди на мыслях о своей паре.       Малфой отбросил фолиант в сторону и продолжил поиски чего-то более существенного. Он искал описания редких магических болезней, наследственных проклятий, побочных эффектов от темных ритуалов, в которых он участвовал. Он искал убедительное, рациональное объяснение, почему его тело и магия его предают.       Но все, что Драко находил, лишь подтверждало чувства его альфы. Каждый текст, каждый трактат, каждая древняя руна говорили об одном: о неизбежности, предопределенности и силе, которая не подчиняется логике.       Даже спросить было не у кого: в чистокровных семьях практически не встречались истинные пары. Отец всегда говорил, что поддаваться природе — удел слабых, а продолжение рода должно строиться на высоких моральных принципах и четких правилах, где мелким прихотям сущностей места нет.       «Может поэтому он всегда такой холодный?»       Сам же Драко прежде никогда не задумывался о своей паре. Единственное, в чем он всегда был уверен, так это в том, что выбранная им омега будет из чистокровного древнего рода, как и положено.       Вот только после войны Драко ни в чем уже не может быть уверен.

───╼⊳⊰ 🙤 ⋅ ❖ ⋅ 🙦 ⊱⊲╾───

      К первому сентября Драко был на грани. Помимо того, что ему не удалось найти ответы на уже имевшиеся вопросы, к ним прибавилось еще столько же, что с зудящим внутри альфой лишь сильнее сводило с ума.       За эти месяцы Драко превратился в тень самого себя. Он стал более злым, дерганным, постоянно ведущим войну на два фронта: с враждебным миром снаружи и с голодным зверем внутри.       За пятнадцать минут до отправления Хогвартс-экспресса Драко аппарировал в неприметный маггловский переулок рядом с вокзалом Кингс-Кросс. Мать не стала его провожать. После суда они оба предпочитали по возможности избегать публичных мест. Это было негласное, их общее решение — не привлекать лишнего внимания.       Малфой прошел через барьер на платформу, и какофония звуков и запахов тут же ударила по его обостренным чувствам. Он поморщился. После тишины и стерильности мэнора это было похоже на погружение в кипящий котел.       — Драко!       Блондин обернулся. К нему, минуя первокурсников, направлялись Блейз Забини и Теодор Нотт. За ними, с недовольным выражением лица, плелась Панси Паркинсон, которая явно меньше всех была «обрадована» необходимостью учиться еще один год в Хогвартсе.       — А мы уж думали, ты решил проигнорировать приговор и остаться дома, — с ленивой усмешкой сказал Блейз, приветливо пожимая ему руку. — Выглядишь... как те горячо любимые твоим отцом фарфоровые вазы. Каникулы в фамильном склепе пошли тебе на пользу?       — Очень смешно, Забини, — холодно ответил Драко, хотя был рад их видеть. Они были единственными, кто не смотрел на него с жалостью или презрением и сохранили дружбу, даже узнав в свое время о метке. — А ты, я смотрю, отрастил еще большее самомнение. Оно уже с трудом умещается на платформе.       — Это называется уверенность в себе, Драко, — с усмешкой подхватил Теодор, и его тихий голос был полон иронии. — Нам ее сейчас очень не хватает.       Панси тут же заключила Драко в объятия, а после повисла на его руке.       — Драко, это просто ужасно! — притворно заканючила она. — Снова эта учеба! И все эти... — она брезгливо обвела взглядом толпу, — ...семенящие повсюду идиоты. Как мы это выдержим?       Ее сладко-цветочный запах ударил в нос, и альфа внутри Драко недовольно зарычал.       «Чужая. Убрать».       — Убери руки, Панс, — отрезал он, стряхивая ее ладонь. — Здесь и без объятий слишком душно.       Панси удивленно вскинула бровь, но послушно отстранилась, задумчиво вглядываясь в лицо Малфоя.       — Да ты прямо светишься счастьем, — саркастично подметил и Блейз, озадаченно оглядывая друга с ног до головы. — Неужели дела настолько плохи?       Драко ничего не ответил, лишь красноречиво сморщил лицо и закатил глаза. Он уже было хотел махнуть однокурсникам в сторону вагона, дабы поскорее сесть в поезд и не мучить свои аристократические рецепторы обилием шума и запахов на платформе, как внезапно замер, словно громом пораженный.       Сквозь феромоны стоящей рядом Панси, смешанные с ароматами других волшебников, запахом угля и дыма от поезда до него донесся тончайший, едва ощутимый шлейф. Что-то теплое, сладкое, как паточный пирог, и притягательно дикое, как порыв ветра над открытым полем. Ощущение было точно такое же, как в мэноре, когда от этого призрачного и притягательного аромата он просыпался посреди ночи, и до утра не мог сомкнуть глаз от внезапно накатившей волны жуткой тоски и одиночества.       Наваждение длилось лишь несколько секунд. Мимолетная галлюцинация, послужившая спусковым крючком для зверя в груди, который в мгновение взорвался, как вулкан.       «Омега! Мой омега! Здесь! Я чувствую!»       Драко замер, его голова резко повернулась в ту сторону, откуда, как ему показалось, донесся запах. Он увидел лишь спины каких-то гриффиндорцев и пары пуффендуйцев, толпившихся у входа в вагон.       «Иди! — требовал альфа. — Туда! Омега там!»       Нога Драко уже сама было дернулась в сторону, словно загипнотизированная запахом и властным рычанием альфы в голове, но Малфой быстро взял себя в руки.       «Прекрати, — мысленно прошипел Драко, заставляя себя стоять на месте. — Это просто... кто-то съел пирог на завтрак. Не более. Возьми себя в руки, Драко, черт возьми!»       — Драко, ты в порядке? — спросил Блейз, заметив его странную реакцию. — Увидел привидение?       — Что-то вроде того, — глухо ответил Драко, отворачиваясь. — Просто... показалось.       «Иди и найди!» — сущность продолжала посылать по телу импульсы, толкая навстречу паре.       — Нам пора в поезд, — сказал Драко, стараясь как можно скорее избавиться от этого наваждения и от рычания альфы, который словно с цепи сорвался, так и норовя захватить на пару с инстинктами контроль над телом. — Я хочу занять наше купе раньше младшекурсников.       Слизеринцы направились к вагону, однако Драко все никак не мог успокоиться. Он шел, но его взгляд продолжал метаться по толпе, а ноздри жадно втягивали воздух, инстинктивно пытаясь снова уловить тот самый запах.       «Иди. Иди. ИДИ, — как барабан, стучало в его голове. — Найди омегу. Найди!»       — Знаете что, — сказал он, внезапно останавливаясь у входа в вагон. — Идите вперед. Займите места. Я... я сейчас подойду. Забыл кое-что.       Блейз и Тео переглянулись, но спорить не стали.       — Хорошо. Мы будем в нашем обычном купе, в конце вагона, — сказал Блейз. Они отчетливо видели, что Драко словно не в себе, поэтому лишь согласно ему кивнули и пошли за уже скрывшейся в вагоне Панси.       Драко остался один на платформе. Он не знал, что ищет. Он просто позволил инстинкту вести его. Малфой пошел вдоль поезда, делая вид, что ищет кого-то на платформе, но на самом деле он просто... принюхивался. Как обычный, примитивный зверь. Как собака. И он ненавидел себя за это.       — Салазар, чем я вообще занимаюсь?! — тихо рыкнул себе под нос Драко, хмурясь.       Он прошел вдоль всего поезда, дойдя в отчаянии до последнего вагона. Ничего. Запах исчез.       «Упустил, — под сердцем больно закололо. — Упустил его. Идиот».       «Это была просто галлюцинация», — мысленно заверил Драко в свое оправдание, которому очень хотел поверить.       Он уже собирался сдаться и вернуться в свой вагон, когда раздался гудок поезда. Малфой понял, что у него нет времени искать друзей, которые были где-то в самом начале. Он просто вскочил в ближайший вагон, чтобы потом пройти через весь состав.       В этом году учеников заметно меньше, поэтому отыскать пустое купе не составило труда. Драко заперся внутри, прислонившись спиной к двери и пытаясь унять внезапно накатившую дрожь. Он чувствовал себя униженным и разбитым, причем не кем-то, а самим собой. Его собственная сущность сначала превратила его в ищейку, гоняющуюся за призрачным запахом, а после и втоптала унижениями в грязь, давя на инстинкты.       «Трус, сбежал! Бросил!» — только и крутилось набатом в голове.       «Это была лишь глупая галлюцинация!» — убеждал мысленно себя Драко, повторяя про себя эти слова, как мантру.       По венам тем временем бежала протестующая ярость альфы, подпитываемая электрическими покалываниями на кончиках пальцев. Разъяренный зверь в груди уж точно не намеревался беспокоиться о каких-то там глупых подозрениях.       «Да даже если так! — мысленно взорвался наконец Драко. — Если это кто-то из учеников, что очевидно, я в любом случае его найду, верно? Нам учиться вместе еще год».       Ненадолго это действительно сработало, подарив Драко несколько мгновений расслабляющей пустоты внутри.       «Омега здесь! — какая-то глубинная надежда подпитывала очередной импульс альфы. — Встань! Ищи!»       Долго терпеть этот оглушающий рев было невозможно, и через время Драко, сдавшись, резко поднялся. Он распахнул дверь и вышел в коридор, где ученики уже бродили до соседних купе. На взгляды в свою сторону, которые почти всегда были либо испуганными, либо презрительными, Драко не обратил никакого внимания, вообще не глядя по сторонам. Ему нужен был воздух. Ему нужно было движение. Он направился в начало поезда, к своему вагону, намереваясь там догнать друзей и отвлечься от зудящих мыслей.       И чтобы заткнуть сошедшего с ума альфу, выполнив между тем его прихоть.       Малфой уверенно шел вперед, проталкиваясь сквозь группы смеющихся учеников, и с каждым шагом аромат в воздухе становился чище, как будто он шел против ветра, который уносил прочь всю эту приторную какофонию запахов.       «С этими запахами пребывание в Хогвартсе станет в разы более невыносимым», — с отвращением подметил в мыслях Драко, пройдя несколько вагонов, в каждом из которых успели побывать совершеннолетние ученики.       Вот только среди этих запахов нужный никак не улавливался, отчего раздражительность Драко, к его собственному удивлению, лишь возросла.       «Салазар, это невыносимо! Мне нужен воздух», — мысленно рявкнул он и направился в единственное, ближайшее место, где должно более-менее свободно дышаться. В тамбур.       Драко распахнул дверь, готовый наконец-то вдохнуть относительно свежего, пахнущего металлом и легким шлейфом дыма воздуха.       И замер.       Мгновение ушло на то, чтобы осознать: тамбур не был пуст. У противоположной стороны, прислонившись лбом к холодному стеклу, стоял Гарри Поттер.       Еще одно мгновение ушло на осознание другой, ошеломляющей истины: воздух вокруг Поттера был пропитан тем самым манящим его альфу запахом, который теперь он мог полноценно различить. Сладкий паточный пирог — запах уюта и дома, которого его лишили война и обстоятельства, свежескошенная трава — запах беззаботности и жизни, которую у него отняли, и пронзительно-дикий, почти как его собственный, озон, но горячий, как свободный полет — запах той самой свободы, о которой он мог только мечтать. Все это, смешанное с горькой нотой отчаяния и гнева, исходило от... Поттера.       Гарри резко обернулся. И в тот же миг Драко словно влепили смачную пощечину.       Они замерли, молча глядя друг на друга посреди грохочущего, трясущегося тамбура, как на боггартов.       Но их сущности не видели былой вражды и не молчали.       Они видели лишь одно, самое главное.       «Альфа!» — омега ликовала в груди Гарри.       «Омега!» — прогремело в сознании Драко.       Мир сузился до двух пар глаз — изумрудно-зеленых, полных шока, и серо-стальных, потемневших от неверия и первобытного узнавания. Вся их история, вся их ненависть, все их прошлое столкнулись с простой, жестокой, неоспоримой правдой их природы.       Они были парой.