4th of July.

Лежать в море крови должно было быть не так страшно, как люди себе это представляют. А возможно, это могло бы быть еще больнее, если к физической боли добавить еще и моральную. Но сейчас, снова купаясь в огне и крови, ему было ни капли не больно и не страшно. За себя. Во время падения Сяньлэ ему не было больно за кого либо другого, тогда душила совсем иная боль. Моральная. Ожоги. Кровь на лазурно-голубых одеяниях, хотя и она тоже сгорала в огне. А в голове лишь один вопрос: “Почему?” Почему в детстве мне пришлось смотреть на то, как мою мать избивал ее же муж? Почему после попадания в императорский дворец мать до самой своей смерти отвергала меня? Почему все ровесники считали меня всего лишь юнаньским выродком? Почему брат всего лишь раз в жизни обратил на меня внимание а потом стал игнорировать? Почему меня ругали и поступали со мной нечестно? Почему в тот день ты даже не посмотрел на меня когда сбегал от народа и взял с собой родителей и слуг, а про меня забыл? Разве я не был твоей семьей? “It was night when you died, my firefly.” Четвертое июля. Официальный день казни наследного принца Сяньлэ. К счастью для Се Ляня убили-то совсем не его. В тот день похожего на принца человека, одетого чуть по другому, сожгли для народа. Ведь неважно, был ли это на самом деле наследный принц или нет, если народ все равно рад? Но в тот самый день горящие расплавленным золотом в огне глаза, в которых плескалась немая мольба и всепоглощающая боль, молили только об одном: чтобы брат поскорее пришел и спас его от несправедливости. Ведь если он умрет заместо Се Ляня, разве было бы это честно? В тот день, несмотря на мольбы всем подряд богам и до последней секунды надежде, что теплилась в его взгляде, никто так и не посмотрел на него, не пришел спасти. “Oh, could i be the sky on the 4th of July?” Когда он переродился демоном, первое, что почувствовало его сердце — боль от предательства. Тупая и ноющая. От которой слезы неконтролируемо текли по щекам, а всхлипы жалостливо вырывались из груди. Обида. Боль. Желание отомстить. Безумие. “Well, you do enough talk, my little hawk, why do you cry?” Тот день научил его, еще совсем ничего в этом мире не знающего, кроме жестокости, причинять боль в ответ. И тогда все до одного более восьмиста храмов наследного принца Сяньлэ сгорели в огне его боли. “Tell me what did you learn from the Tillamook burn?” А потом все болело внутри. Даже когда Безликий Бай нашел его совсем никому не нужного, и дал каплю своих сил, пометив его одним из Четырех Бедствий. месть за собственное государство не принесло никаких чувств, кроме чего-то, что неприятно кольнуло при виде лица Лан Цянцю на Золотом пиру. А других чувств, кроме постоянного желания смеяться от несправедливости мира, не было. “Or the fourth of July we all gonna die..?” Слезы исчезли ровно тогда же, когда пропали чувства. Но когда появился человеческий ребенок, который всецело доверял ему свою жизнь и искренне восхищался им, называл его своим отцом и всюду ходил за ним, готовый выполнить любую просьбу, чувства вернулись. Вернулись и слезы. Может быть, он увидел в ребенке маленькую версию себя, которую все бросили, а может это в нем заговорила совесть, но к человеческому дитя он стал относиться как к родному сыну. Даже пел колыбельные. “Did you get enough love, my little dove, why do you cry? ” И когда Небесная столица горела в огне, а маленький Гудзы просил о помощи, не в силах спастись от пламени сам, он впервые за восемьсот с лишним лет заплакал. От безысходности и желания защитить бедного, ни в чем неповинного ребенка. Как когда то его не смогли защитить другие взрослые, на которых он рассчитывал и которых считал семьей. “Tell me what did you learn from the Tellamook burn?” Части души его распались на мелкие осколки, а тело сгорело в адском пламени. Странно, но этот день тоже был четвертого июля. Однако он не жалел, как во время падения Сяньлэ. Ведь теперь был смысл жить и стараться как можно скорее вернуться в этот мир помимо мести брату. “Or the fourth of July we all gonna die..?”