Кто виноват, что делать?

«По гроб мне обязан будет. Пусть только попробует теперь кинуть» — раздражённо думал Илья, с усилием крутя педали велосипеда. Он развозил заказы уже, кажется, час шестой кряду, да и то не факт: за временем перестал следить, как только появилась усталость. Голова была тяжёлая, спина и шея гудели, о ногах и вспоминать было страшно: мышцы не переставая ныли, жёсткие кроссовки натёрли кучу мозолей, разбитые на днях коленки напоминали о себе при каждом движении, а исцарапанные о педали голени саднило. Райончик для работы Колотов выбрал старый, где не жил никто из его знакомых, кроме одного бесячего типа, но и дома здесь в большинстве своём стояли старые пятиэтажные и без грёбанных, мать их, лифтов. На второй и третий этажи ещё как-то сил хватало, а вот последние два заставляли измученное тело страдать. Но Серёже нужны были деньги, а Илье нужен был Серёжа. И если младший достанет нужную сумму, если заставит брата быть в долгу перед ним, то, вполне возможно, старший передумает и не свалит в другой город по окончании школы. Ну или хотя бы увидит, что Илья умеет работать, а значит, полезен, и возьмёт его с собой. Вот только число выходило кругленькое и длинненькое, а заработанные деньги уходили, как нехер делать. Процент Давиду, еда в школе, пластыри на мозоли, перекись на колени, перекус во время работы, когда живот уже прилипал к позвоночнику от голода. Ещё и этот выскочка Арс свалился ему на голову. Отвлёк, и Колотов, как дебил, пизданулся с велика, ещё и задержался, из-за чего чуть не просрочил время заказа и не схлопотал штраф. И так изо дня в день: школа, работа, школа, работа. В редкие моменты, когда заказов на выбранной области долго не поступало, приходилось соглашаться на другие районы и ездить настороже, опасаясь, как бы его кто-нибудь не узнал. Всё-таки лицо «крутого парня» было единственным достижением Ильи за всю его бесполезную жизнь, и если Колотову удавалось поддерживать его при любых обстоятельствах и в любом состоянии, то он мог считать себя сильным человеком. Никто не должен был знать, что у него проблемы в семье, что мало денег, что полный пиздец с менталкой и телом. Илья старался выглядеть самодостаточным и не столько стойким, сколько живущим так, что применять стойкость и нет необходимости. Пускай весь его образ и строился на лжи о своём существовании и грубостях в адрес других, пускай не имел никакого смысла, Колотов просто не думал об этом. Какой тут самоанализ и рефлексия, когда все силы уходят на кручение педалей и бег по лестницам до изнеможения всего тела? Он просто жил по инерции. Была цель, понятная и простая, и не было смысла о чём-то рассуждать. Не было сил. Ни на что. Уходя из дома в восемь и возвращаясь тоже в восемь, парень доползал по лестнице до квартиры, вваливался в комнату и без сил падал на кровать, тут же вырубаясь. Часов в десять его будил брат и заставлял идти чистить зубы, ведь стоматологи были им не по карману. И Илья шёл, шёл через силу, частенько задрёмывая, облокотившись о стиральную машинку и со щёткой во рту. Серёжа всё видел и понимал. В те редкие моменты, когда младший находился дома и не был вымотан до отключки мозга, например, с утра, он всеми правдами и неправдами пытался отговорить Илью от помощи, убедить, что дело не стóит таких жертв, а Щепке он подарит что-нибудь попроще. Но младший стоял на своём, отнекивался и просил не считать его слабаком и молокососом, а если брат передумает с подарком из-за него, то он сам купит и всучит что-то дорогущее его девчонке. Серёже ничего не оставалось, кроме как, скрепя сердцем, соглашаться с Ильёй, в тайне хваля брата и гордясь его упёртостью. Время шло, дни повторялись, усталость копилась и, кроме сна, силы ничем не восполнялись. А в четверг Илья и вовсе перевыполнил свой и без того тяжёлый план, вернувшись домой полдесятого. Мозг, такое чувство, что плавился, уши заложило, высохшие глаза закрывались на ходу, и весь этот букет дополняла тошнота. С одним повезло: Серёга не видел его состояния, свинтив ночевать к кому-то из друзей. Когда Илья самоотверженно чистил зубы и пялил на себя в зеркало, чтобы не уснуть, от повторяющихся движений щёткой его руку свело судорогой. Колотов хотел усмехнуться тому, насколько сильно можно загонять своё тело, но на сером изуродованном усталостью лице в отражении так и не дрогнула ни одна мышца. Размяв кисть и дочистив зубы, парень лёг спать под крики отца о том, что он тратит слишком много воды и, если продолжит, будет оплачивать счета из своего кармана. Илья болезненно вздрогнул от звука, с которым папаша захлопнул дверь в комнату, после чего попытался уснуть. Вот только сон не шёл, даже несмотря на всю усталость. Он долго ворочался, было жарко и душно, а встать и открыть окно сил не хватало, голова болела, тошнило, одновременно с этим в желудке сосало от голода. А когда всё же смог задремать, то парню снился и чудился всякий бред, он часто просыпался, не разделяя сон с реальностью, и вся ночь слилась в одну мучительную канитель, какие бывают при высокой температуре. Длилась она бесконечно долго — вся жизнь забылась и перекрылась ею, словно, кроме метаний по кровати и уродливых сновидений, другой реальности Илья никогда не знал. Проснулся он в поту на сбитой простыне. Пощупал лоб, но тот был холоднее обычного — о температуре не шло и речи. Выключив будильник и сев на кровати, Колотов завис, смотря в пол и ожидая, пока с глаз схлынет тьма. Он чувствовал, что абсолютно не выспался. Голова была тяжёлой, ноги и спина ныли, запястья тянуло. Создавалось впечатление, что парень не спал вовсе. Сил прибавилось мизерное количество, мозг немного отдохнул, но делать всё равно ничего не хотелось. И впервые в жизни Илья по-настоящему был рад собственноручно заработанному статусу в классе, ведь, будь он кем-то вроде Шпеца, кого никто не боялся и не уважал, сдох или сорвался бы от подъёбов, растративших последние силы. Но он являлся Ильёй Колотовым, парнем с определённым и неслабым авторитетом в глазах ребят. Он мог прогнать или заткнуть любого парочкой грубых слов, и его никто не потревожил бы весь день, позволив доспать прямо на парте. Илья так и делал, проводя каждый урок лицом в стол и просыпаясь только со звонком, чтобы перейти в другой кабинет. Никому не было до него дела, а если и было, то трогать себя парень запретил. Насрать, что подумают эти бездари, если они вообще умеют думать. В прошлые разы Колотов отмахивался компьютерными играми до самого утра, и легенда должна была уже устаканиться. Вот только Илья не учёл один маленький пунктик в своём пиздатом плане, а точнее, одного маленького светлого достачу, на которого не влияли ни слова, ни действия. Приспокойно проспав четыре чёрт знает каких урока подряд, после последнего Колотов не сдвинулся с места и на перемене, ведь — единственное в жизни спасибо заучу — у них стояла пара в одном кабинете. В общем, но стабильно игнорируемом шуме класса снилось парню какое-то тяжёлое для переваривания дерьмо. И стоило чему-то коснуться его руки, как Колотов вздрогнул и возненавидел и этого человека, и школу, и всех людей в ней и за её приделами. Ну и конечно виновником столь неприятного пробуждения оказался Шпец. Какому ещё идиоту взбредёт в голову так нагло к нему лезть? — Выпей, взбодришься, — кинул Арс, поставил прямо перед носом парня стаканчик чего-то ароматного и без каких-либо оправданий съебал нахер из класса. «Ну зашибись. И чё с этим делать?» — было первое, что возникло в голове Ильи, стоило мозгу хоть немного оклематься после сна. Кофе он пил лет с одиннадцати, если не раньше. Поначалу ненавидел, кривился, но заливал в себя залпом и обязательно чем-нибудь заедал горечь. Частое отсутствие нормального сна из-за ночной возни с мелкой сестрой вынуждало подвергать себя дополнительным мучениям. Ну а после парень узнал, что кофе, который он пил всё это время, называется экспрессо и в него можно добавлять молоко для смягчения вкуса. С того момента началась эра любви ко всему, что было связано с этим напитком. Вот только он оказался далеко не дешёвым удовольствием. Про кафешки и кофейни заикаться смысла не было, туда Илья никогда даже из любопытсва не заглядывал, предвкушая найти в них лишь сладостное желание сдохнуть от лютейшей зависти и обиды на жизнь. Кофе они с братом пили магазинный, заваривая его в турке. Банка у них была своя, купленная на заработанные сначала Серёжей, а потом уже и Ильёй, деньги. Родители же заказывали его цельными зёрнами из-за границы, мололи их в кофемолке и готовили напиток, по всем фронтам переплёвывающий ту жижу, что хлебали братья. Но ни старшему, ни младшему притрогаться к их кофе не разрешали, мол: «вы можете питаться нашей едой, чтоб не сдохли с голоду, и то у вас уже есть деньги на свою. Но вот без кофе прожить вы можете спокойно. Если хотите, покупайте свой, мы трогать не будем: такое говно не пьём». И сейчас этот маленький стаканчик кофе заставил Илью вспомнить, почему у него такие спорные отношения с этим напитком и из-за чего каждое утро он долго думает, стóит заварить себе чашечку сегодня или нет. Но вот перед ним уже готовый и абсолютно бесплатный шанс чуть ослабить свои мучения с головой и сном, получить дофаминчика и перетерпеть ещё три урока на кофеине. Единственный минус — человек, принёсший его, не вызывает к себе доверия. И если в прошлый раз бутылка с водой была закрыта, а Арс ещё и отпил из неё для убедительности, то в стаканчик без крышки можно было подсыпать или подлить что угодно, да даже плюнуть не составляло труда. Вот только сил у Колотова совсем не осталось, энергии и удовольствия хотелось здесь и сейчас, аромат манил, вылить жалко, да ещё и досталось ему это добро на халяву. Он оглядел класс в поисках направленной на него камеры телефона или заинтересованных глаз и, не найдя ничего подобного, медленно, дрожащей рукой поднёс стаканчик к губам и сделал маленький глоток. Кофейно-сладкое тепло разлилось по языку, пенка испачкала губы. Илья сглотнул и облизнул их, наслаждаясь вкусом. Или парень проголодался, или так сильно нуждался в гормоне удовольствия, или потому что впервые попробовал сладкий кофе, или школьный автомат готовил его как-то иначе, но сейчас Колотову показалось, что этот напиток — самое вкусное, что он когда-либо пил. В конце концов забив на свои опасения, сдавшись ситуации и желанию, почти переходящему в потребность, Колотов принялся медленно с наслаждением поглощать так неожиданно и вовремя подсунутый ему кофе. Это была слабость. Минуты шли, перемена закончилась. Виновник вернулся в кабинет и устремил на Илью свои большие карие глаза. Колотов успел забыть о нём, растворясь в наслаждении, а вспомнив, не знал, как ко всему произошедшему отнестись. Казалось бы, жалкая мелочь, стаканчик кофе, но в его такой же жалкой жизни на фоне всего остального пиздеца будней чья-то доброта вышибала из колеи напрочь. Проблем доставляло и то, что конкретно Арсения он ненавидел больше всех в окружении (не считая родителей, конечно). Уже до конца не понимая почему, парню только и хотелось, что портить и усложнять жизнь этому белобрысому, даже не заикаясь ни о какой благодарности. А потому и как смотреть в ответ, он не знал, впялившись Шпецу в глаза с тупым и нечитаемым выражением. Тот сел за свою парту и сразу забыл о Колотове, за весь урок ни разу не обернувшись. В то время пока Илья до самой перемены гонял в голове противоречивые мысли, путаясь в них и уже жалея, что просто-напросто не вылил содержимое стаканчика Арсу на голову, отгородя себя от чепухи в башке. Так было бы гораздо легче. Но сделанного не воротишь, выпитого не выплюнешь. Кроме тотального недоверия ко всему живому, проявляющему доброту в его сторону, Илью грызло всё нарастающее гадкое чувство задолженности перед кем-то, кто был явно слабее и уязвимей и всё же какого-то хера умудрялся раз за разом ставить его в зависимое положение. Кофе закончилось. Урок тоже. Настала последняя большая перемена на сегодня. Всю прошлую он проспал, забыв о том, что именно после четвёртого их классу накрывают на стол. Хотя перед физрой парень и так никогда не ел, иначе съеденное весь урок грозилось бы выйти обратно. О том, завтракал он или нет, Илья тоже не помнил, да и общее состояние не помогало понять, голоден ли он. Стойкая всесторонняя неопределённость в перемешку с лёгкой дереализацией мешали гудящему мозгу работать как следует. И до момента, пока не придёт в себя, Колотов решил не заморачиваться ни по какому поводу, просто колыхаться в пространстве подобно планктону и не пытаться решать своих проблем. А если кратко: похуй на всё. На кофе, на Арсения, на учёбу, на одноклассников, на учителей. На один баскетбол было не похуй, и то только по сравнению со всеми остальными пунктами, а если отдельно от них, то тоже похуй. Один забитый мяч из привычных двух или трёх во время игры — похуй, семь из десяти попаданий в кольцо на зачёте — похуй. В моменте стало не похуй на себя, ведь, бегая из последних сил по залу, парень вдруг явно ощутил, что сейчас свалится в обморок. Он тут же отпросился в туалет, отсиделся на унитазе, ожидая, пока в висках перестанет стучать, и вернулся как ни в чём не бывало, а там уж и конец второго урока. В раздевалке парень заметил хмурый взгляд Шпеца, но и на это мысленно махнул рукой, переоделся и первым ретировался из душной, шумной и вонючей комнатушки. Ничто не имело смысла. Точнее, не было сил, чтобы чему-то его придавать. Последние сорок минут Илья провёл в тяжёлом забытье, так и не разобравшись, спал он всё это время или нет. Придя домой в три, завалился на кровать и очнулся только в девять часов следующего утра, продрыхнув без единого сновидения немалым восемнадцать часов. *** В воскресенье вечером, расправившись со всеми уроками, Арсений сидел в их с сестрой комнате под круглешком света настольной лампы. Он уже третий раз пересобирывал оригами-конверт, заново писал пожелания и сверял по линейке расстояния до сгибов. Во вторник у Лизки день рождения. Восемнадцать лет — сильная дата, и брату хотелось приготовить что-то эдакое, что-то стоящее, способное изменить отношение сестры к нему в лучшую сторону. За все прошлые года, сколько он себя помнит, ей не понравился ни один из его подарков, а сама Лиза брату ничего не дарила. Не дарила последние лет пять, но на десятиление, на его первое красивое число, всё-таки вручила одну маленькую бездерушку. Она сунула Арсению кулончик, тот самый, который парень носил и по сей день под одеждой, бережно хранил, как единственное напоминание о сестринской любви, снимал перед физкультурой, а на ночь прятал под простынь. Шпец точно не помнил того времени, но был почти уверен, что за год с того самого дня что-то произошло. Произошло что-то важное, после чего Лиза перестала надувать ему воздушные шарики, нарезать фруктовые тарелки, покупать сухарики и шоколадные батончики по пути со школы и вообще любить. На одинадцать лет она уже ничего ему не подарила, и совсем маленький ещё мальчишка проплакал из-за этого до полуночи, стоило гостям покинуть их квартиру. Долгое время после перемены Арсений обращался к родителям, чаще к маме, со слезами на глазах и в голосе спрашивал, почему сестра его больше не любит. А взрослые в унисон успокаивали его и повторяли, что он не прав, и ему всё кажется, что изменения в поведении сестры — лишь результат взросления и что их он тоже коснулся. Саму Лизу Шпец спросить не решался. До одного случая. Их родители уже давно дружили с несколькими семьями, ходили друг к другу в гости, отмечали вместе праздники, выбирались на природу. И вот в одной из таких семей, чуть более богатой, чем их собственная, был мальчик, лишь годом младше Арсения. Они начали общаться по причине «потому что», ведь сидеть за общим столом и слушать разговоры старших на все эти их взрослые темы казалось ужасно скучным. И вот однажды этот мальчишка притащил с собой необычного вида прямоугольник, вроде телефона, вот только борты с обеих сторон от экрана были разных цветов да ещё и с выпуклыми кнопками. Малец похвастался игрушкой перед недоумевающим, но заинтересовавшимся Шпецом и сразу утащил того играть. Тем вечером парни затихли на добрых два часа, сидя на диване в зале с выключенным светом, забытые обеими семьями и счастливые до чёртиков. Сенсорный телефон у Арсения уже имелся, но проблема: из игр, кроме «Моего говорящего тома», родители скачивать ничего не позволяли, а интернет и вовсе каким-то хитрым и известным только им способом выключили. И вот, одиннадцатилетний мальчик, лишённый всей это цифровой радости многих своих сверстников, впервые в жизни подержал в руках приставку, которая по своей сути только для игр и была создана. В тот же вечер после долгих уговоров хозяина Шпец заполучил в свои ручонки новую ужасно дорогую игрушку. Его родители, ради интереса вбившие в поисковик «Nintendo приставка», пришли в ужас от цен и строго настрого наказали сыну беречь её, а лучше как можно скорее вернуть тому мальчику от греха подальше. Имя его Арсений давно забыл, но очень хорошо запомнил причину, по которой они начали видеться настолько редко, что в конце концов и тот, скорее всего, уже не помнит, как Шпеца зовут. А случилось всё по вине Лизы. Арсений родителей послушал да и сам к тому возрасту уже начал, если не понимать, то подсознательно чувствовать, что их семья такие деньги не потянет, а потому оберегал приставку как зеницу ока, иной раз боясь даже в руки её взять. По наставлению мамы за едой он не играл, к любой жидкости и близко не подносил, а на ночь убирал в ящик стола, чтобы, не дай бог, спросонья или в спешке перед школой как-либо не задеть и не спихнуть её на пол. Вот только спустя недельки три (с тем мальчиком они договорились на месяц пользования) он пришёл домой с прогулки и нашёл обожаемую Nintendo с треснутым экраном на своём писменном столе. Мальчика пробил страх. Шпец прекрасно помнил, что перед уходом приставку он оставлял ровно на том же месте полностью целёхонькой и даже пыль на ней протёр папиной тряпочкой для очков. И вот по всей поверхности этого чуда техники расползлись уродливые и нагоняющие тревогу надломанные полосы. Это сделал не он. Он просто не мог. Ни за что! Не так болезненно было получить двойку, нет, две двойки, три, чем разбить чужую, причём дорогущую вещь. И ответом на весь тот немой ужас, застывший вместе с ним у писменного стола, в их общую комнату вошла сестра. Понятное дело, раз не сам Арсений, то, кроме Лизки, раскокать игрушку никто не мог. Вот только на слёзные и отчаянные обвинения брата она лишь отмахивалась и максимально правдоподобно играла роль нагло оклевеченной старшей сестры, мол, мелкий научился врать, но не научился брать на себя ответственность и спихивает всё вину на неё. И каково же было удивление трепещущего надеждой на справедливость мальчика, когда родители, взрослые, рациональные, всемогущие и всезнающие люди, поверили в откровенную ложь и хорошую игру сестры, а не в его правдивые и искренние доказательства. Со временем Шпец понял, что Лизе на руку сыграл её превосходящий возраст и холодная уверенность, с которой та говорила о своей непричастности, пока сам Арсений, весь тресясь и заливаясь слезами, со стороны выглядел провинившимся, испугавшимся осуждения ребёнком, который врёт, стараясь избежать ругани, ревёт от стыда за ложь и содеянное, а также от обиды, что ему никто не верит. Одним словом: жалкое и неубедительное зрелище. Вот только он оказался прав. В тот же день, пока Арсений рыдал, уткнувшись лицом в подушку и захлёбываясь обидой на всех и вся, мама, не зная, что делать, позвонила родителям того мальчика и всё рассказала. Взрослые отреагировали спокойно, пообещав как можно мягче приподнести нерадостную новость своему сыну. Вот только десятилетнему мальчику, уже три недели скучающему по своей игрушке, сложно объяснить, что произошедшее — обычная житейская мелочь, причём поправимая. И на следущий день, пока никого, кроме самого Шпеца не было дома, разъярённый мальчишка с блестящими от подступающих слёз глазами, что называется, выплеснул на него всю свою злость, пообещав никогда больше не приходить к нему в гости и ничего не давать. Это стало вторым ударом для Арсения, из-за которого только-только стихнувшая горечь разгорелась с новой силой. Но вместо очередного часа рыданий в подушку он предпочёл, дождавшись, пока Лиза вернётся домой, впервые сильно и громко поругаться с ней, в конце концов сорвавшись на крик и разрыдавшись от переполняющего напряжения. Поначалу на все эмоциональные запалы и повышенный тон мелкого сестра отвечала вполне спокойно и холодно, всячески показывая, что пренебрегает как самим Арсением, так и их разговором. Но в конце сама уже начала ругаться и даже обзывать брата, а он отвечал тем же. Закончились оры и всхлипы вопросом Арсения: «Почему ты так делаешь?! Почему ты меня не любишь?!», на который он наконец отважился в пылу гнева. Точнее, закончились только оры, ведь, получив в ответ: «Ты противный нытик и ябеда! Всё родакам рассказываешь, а они меня ругают, что я с тобой больше не няньчусь! А всё потому что ты противный! А ещё… Бесишь! Просто бесишь!», Шпец завсхлипывал ещё громче, уже судорожно и неконтролируемо вздыхая при каждом всхлипе, и, не выдержав, выбежал из зала, за два счёта оказался в комнате и кинулся лицом на кровать, тем самым только подтверждая слова сестры о его никчёмности. Он жаловался родителям всё это время, искал помощи и ответов, хотел наладить отношения с сестрой, а оказалось, делал этим только хуже, заставляя её накапливать отвращение к себе. С того дня брат с сестрой провели в абсолютном молчании больше недели. Время шло. Год за годом они с Лизой всё сильнее отдалялись друг от друга. Не получив подарок от сестры и на двенадцатилетие, Арсений не заплакал. Весь вечер он просидел грустный, уныло наблюдая за спором родственников и без особого желания тыча ложкой опресневевший на языке торт. Но в этот раз докучать родителям с вопросами не стал. Да и вообще больше ни словом не обмолвился при них о Лизе, боясь всё только усугубить. Лет в тринадцать, когда сестра убедилась, что её нелюбимый братец уже не маленький и не пойдёт жаловаться взрослым, трёхлетнее игнорирование постепенно начало сменяться неприятными шуточками, подколами и травлей. Наступил у неё подростковый возраст, попала она в плохую компанию или же просто отводила душу, издеваясь над ним, Арсений не знал, но глубоко внутри укоренилось убеждение: что-то всё-таки произошло тогда, в год с десяти до одинадцати лет, что-то, испортившее всю их совместную жизнь. И он правда хотел найти ответ, но как либо заикаться боялся. На кухне оглушительно засвистел чайник, вырвав Шпеца из воспоминаний. Парень понял, что уже несколько минут сидит каменной статуей над покоящимся на столе недоделанным конвертом. Голова опущена, в руках зависли ножницы, а взор застилает пелена слёз. И не понятно, возникли они из-за того, что он забыл о необходимости моргать, или это детская обида ударила по изрядно расшатанным нервам и угадила в глаза. Выключив давящий на уши свист, Арсений залил кипятком прямоугольник лапши быстрого приготовления и опустился на табуретку в ожидании долгих пяти минут. Уныло подперев щёку ладонью, парень вскоре заметил, что его тянет в сон, хотя стрелка часов только-только коснулась восьмёрки. Родители ушли за подарками для Лизы, причём её саму позвали с собой. Обычно они интересовались желаниями детей месяца за полтора до праздника, затрагивая тему словно невзначай, вскользь, сильно заранее, чтобы этот неважный диалог нельзя было приплести к дню рождения. Но услышанное запоминали. А если пожеланий не было, неизменно готовили сюрприз, ни разу ещё не откупившись просто деньгами. Они искренне старались для своих деток. А на восемнадцатилетие дали дочери полную свободу, пообещав по возможности купить всё, на что та укажет пальцем. Но он ведь тоже, тоже хотел угодить его вредной и злой сестре. Год за годом, начиная с десяти лет, с того самого дня рождения, воспоминанием о котором осталась металлическая подвеска, парень всегда выдумывал что-то новенькое на каждый Лизин праздник. Был мелким, сделал книжку-открытку с добрыми словами и пожеланиями на каждой странице, украсил наклейками, пластмассовыми стразами и полубусинами. Сестра же с каменным лицом пробежалась глазами по бумаге, лишь единожды пролистала от начала до конца, а после равнодушно закинула его труд на самый верх настенной полки, где пыль никто не вытирал годами. В следующий раз (не без помощи мамы) Арсений приготовил Лизе шоколадный торт на подобие того, что она постоянно брала в кафе на площади, куда они ходили всей семьёй раз-два в месяц. Лиза попробовала одну чайную ложку, скривила лицо и больше не притрагалась к сладости, хотя остальным членам семьи, как и самому Шпецу, угощение понравилось. Мама посоветовала подождать, вдруг сестра передумает, но через несколько дней остатки торта испортились, и пришлось выкинуть добрую четверть приготовленного. С появлением карманных денег Арсений начал покупать подарки, убедив себя, что сам он бездарность, но вот произведённые профессионалами или на станке товары точно порадуют Лизу. Но ни цветы, ни конфеты, ни крема, ни одежду она из его рук так и не приняла, а если и брала, то чисто физически, чтобы забросить в дальний угол и никогда не использовать. Даже деньги, подаренные братом на семнадцатилетие, девушка при нём же всучила матери с коротким «купи себе нормальную обувь», не распечатав конверт и не поинтересовавшись суммой. Арсений провёл по лицу ладонью, не позволяя себе отключиться. Новая волна воспоминаний отступила, оставив после себя ощущение пустоты. Оно преследовало парня уже несколько лет, являясь стабильным фоновым негативным фактором. Оставалось лишь добавить извечную гнобёжку сестры, перемежающуюся с редкими незначительными проказами, и Шпец в полной мере ощущал себя ужасно несчастным и беспомощным человеком, не то что не знающим, как решить проблему, но даже о причине её возникновения не имеющим понятия. Горечь заставила руку потянуться к шее. Этот жест давно уже стал привычкой, ответной реакцией на сильные нагативные эмоции и чувства. Арсений провёл ладонью от подбородка до ключиц и зацепился пальцами за подвеску. Сильное желание тысячный раз взглянуть на подарок — и вот между подушечками уже зажато металлическое колечко, внутри которого подвижно закреплён смайлик, способный сменять эмоцию грусти на радость при повороте. До смешного детская безделушка, с уже дважды поменянной цепочкой и расшатавшимися от времени креплениями. Но десятилетний мальчик влюбился в неё с первых же секунд, хвастался в школе и менял сторону металлического круглешка в зависимости от настроения. Вот и сейчас Арсений аккурато толкнул его кончиком пальца, предпочтя неуместной улыбке грустную мину, и горько усмехнулся возникшему на мгновение приятному чувству ностальгии. Подгоняемый незавершённой работой, лапшу Шпец умял быстро и с горстью маленьких песочных печенек уселся обратно за рабочий стол. В его планах было успеть до ночи сварганить бумажный конвертик, положить туда ту самую тысячу, которую не приняла сестра на прошлый день рождения и которую мама с лицом, полным сожаления, вернула сыну. А к ней добавить ещё одну, накопленную за год, и в качестве завершения вложить кулончик в виде сердечка с раскрывающимися ставнями, прячущими внутри их семейную фотографию с того дня, когда его мама и её папа стали мужем и женой, а они — сводными братом и сестрой. Этот подарок станет последней отчаянной попыткой пробиться к Лизкиному сердцу. Она когда-то подарила ему подвеску, и сейчас он ответит ей тем же. И если план не сработает, Арсений перестанет пытаться, смирившись со своей ничтожностью в глазах сестры и её нелюбовью. Ну а две тысячи Лиза уж придумает, как потратить. Если вообще примет. Вот только закончив с несчастным конвертом и изрядно помучавшись с вырезанием и вклеиванием фотографии, пятнадцать копий которой Арсений распечатал как раз на случай множества неудач, парень, взглянув в расписание, вспомнил о докладе по биологии. Учительница задала его ещё недели полторы или две назад, но на следующий же урок заболела. И вот в группе их класса уже с обеда висело сообщение о её выздоровлении и возобновлении уроков с завтрашнего дня. Из коридора послышались обороты ключа в дверном замке, а часы недобро насмехались, показывая парню десять вечера. От нерадостной перспективы просидеть ещё несколько часов, шатаясь по всевозможным Википедиям и лепя презентацию, стало ужасно досадно, и Арсений чуть было не разорвал только что собранный с большим трудом изящный и детализированный конвертик. Но после нескольких быстрых вдохов и выдохов взял себя в руки, спрятал подарок в стол и направился выпрашивать у отца возможность поработать за его компьютером. В ту ночь Шпец смог добраться до кровати уже далеко после двух.