Терновый куст

Воздух в крипте собора Сен-Дени был густым, как масло для миропомазания — таким же тяжелым, таким же душным, пропитанным ладаном и тленом королевских костей. Северус Снейп стоял неподвижно, позволяя этому воздуху обволакивать черную доминиканскую рясу, впитываться в грубую ткань. Свечи в железных канделябрах давали ровно столько света, чтобы видеть лицо собеседника, но недостаточно, чтобы разогнать тени в углах усыпальницы. Верховный инквизитор Тома де Волдеморт сидел в кресле, которое когда-то предназначалось для коронационных церемоний. Теперь резное дерево почернело от времени и сырости, а позолота облупилась, обнажая червоточины. Длинные белые пальцы инквизитора поглаживали массивный перстень с печатью — единственное, что блестело в этом царстве распада. — Лангедок гниет, Северус, — голос Волдеморта был тих, почти нежен, как голос исповедника перед отпущением грехов. — Гниет, как труп Лазаря на третий день. Но в отличие от Лазаря, мы не станем воскрешать эту мерзость. Мы выжжем заразу. Снейп склонил голову в знак согласия. Он знал эту интонацию — обманчиво мягкую, скрывающую сталь костра и дыбы. — Герцог Поттер, — продолжил Волдеморт, смакуя каждый слог, словно причастное вино, — молод, богат и… неосторожен в своих симпатиях. Катары находят при его дворе убежище. Трубадуры поют о любви более пылко, чем о Христе. Женщины читают. — Последнее слово он произнес с таким отвращением, будто оно оставляло привкус желчи. — Я хочу, чтобы ты стал духовником. — Тонкие губы растянулись в подобии улыбки. — Юный герцог нуждается в наставнике. Образованном, начитанном, способном вести теологические диспуты. Ты войдешь в доверие. Будешь исповедовать его… и его двор. Где-то в глубине крипты капала вода — мерно, неотвратимо, как песок в клепсидре. Снейп считал капли, удерживая лицо бесстрастным. — Когда я должен выехать? — Завтра на заре. Повозка уже готова. Черная, разумеется — мы же не хотим, чтобы южное солнце ослепило тебя раньше времени. — Волдеморт поднялся, и тени заметались по стенам, как испуганные летучие мыши. — Помни, Северус. Бог видит все. Но иногда Ему нужны наши глаза. Снейп поцеловал протянутый перстень. Металл был холоден, как лоб покойника. ----- Келья Северуса в монастыре доминиканцев при Сен-Дени была образцом того, как должно выглядеть жилище Пса Господня. Четыре шага в длину, три в ширину. Голые каменные стены, покрытые сыростью даже в мае, когда весь мир снаружи взрывался цветением. Узкое ложе — грубая дерюга с деревянным чурбаном вместо подушки. Он собирался при свете единственной сальной свечи. Вещей было немного, и каждая имела свое предназначение. Две рясы — одна для ношения, другая для смены. Власяница, которую он носил по средам и пятницам. Требник в потертом переплете. Чернильница из грубого стекла, три гусиных пера, обрезанных с математической точностью. Кожаный том для записей — его личный дневник греха и воздаяния. Плеть о семи хвостах для умерщвления плоти — рукоять отполирована многолетним использованием. На столе из необструганных досок лежали остатки вечерней трапезы: корка черного хлеба, кружка воды. Северус не притронулся к ним — завтра начинался пост, который он наложил на себя в преддверии путешествия в земли греха. Он сложил вещи в дорожный мешок из грубого холста. Никаких излишеств. Святой Доминик путешествовал босым, с одним посохом — он, по крайней мере, позволял себе обувь. Уже слабость, уже уступка плоти. Последним он упаковал маленькую шкатулку с освященными гостиями и флягу со святой водой. Оружие против ереси. Хлеб истинной веры против сладких ядов юга. Он встал на колени на каменный пол. В темноте келии, нарушаемой только дрожащим светом свечи, он читал Часослов до тех пор, пока латинские слова не начали сливаться в единый поток, пока холод не проник до самых костей, пока первые петухи не возвестили о приближении утра. Только тогда он поднялся, подхватил мешок и вышел из кельи, не оглядываясь. Позади остались четыре года епитимьи и молитв. Впереди ждал юг с его соблазнами. Северус не знал тогда, что больше никогда не вернется в эту келью. Что камни, хранившие холод его молитв, забудут его имя. Не знал и не узнает, пока не станет слишком поздно.

***

Карета тряслась по разбитому тракту уже третий день, и Северус благословлял свою привычку к посту — желудок, не обремененный пищей, легче переносил эту пытку движением. Черные стенки кареты нагревались под майским солнцем, превращая внутренность в подобие чистилища. Впрочем, размышлял он, к чистилищу ему не привыкать. Через узкое окошко пробивался луч света, в котором плясали пылинки — бесчисленные, бессмысленные, обреченные. Как души еретиков. Как, возможно, его собственная душа, хотя эту мысль он немедленно пресек. Сомнение — роскошь, которую не может позволить себе Пёс Господень. За окном мелькали поля, усыпанные маками — кровавые брызги на зеленом. Цветущие яблони вдоль дороги роняли лепестки и липли к черным стенкам кареты. Крестьяне в полях распрямляли спины, глядя на черную повозку, и Снейп видел, как они крестятся — то ли от благоговения, то ли от страха. Должно быть, от страха. Май на юге пах жасмином и апельсиновым цветом, а его карета несла с собой запах северных каменных крипт. На постоялом дворе «У святого Мартина» — слишком возвышенное название для клоповника — хозяйка всплеснула руками при виде его рясы. — Отец! Благословите! Он начертал крест над её засаленным чепцом, стараясь дышать через рот. От женщины несло кислым молоком, потом и той особой смесью запахов, которую источают люди, спящие вповалку в одной комнате с животными. — Вам комнату получше, с образом Девы Марии? — С распятием будет достаточно. И воды для омовения. Чистой, — добавил он, заметив, как слуга потянулся к ведру, стоявшему у порога. В комнате — каморке под самой крышей — он разложил свои немногие вещи с педантичностью человека, для которого порядок есть форма молитвы. Требник — справа от изголовья. Чернильница и перья — строго параллельно краю стола. Дневник — по центру, раскрытый на чистой странице. “День третий пути. Миновали Лион. Чем южнее, тем распущеннее нравы. Женщины не покрывают волос. Мужчины носят цветное — видел одного в алом, точно кардинал тщеславия. На дорогах множество бродячих певцов. Их песни — сплошное богохульство, облеченное в рифмы.” Перо скрипело по пергаменту. В соседней комнате кто-то храпел с такой силой, что дрожали доски. Снейп снова макнул перо. “Хозяйка постоялого двора не знает ‘Отче наш’ дальше третьей строки. Зато напевает песенку о пастушке и рыцаре, где слово ‘любовь’ встречается чаще, чем имя Господа в псалмах. Юг отравлен. Чем скорее начнется очищение, тем лучше.” Он отложил перо и встал на колени перед облупленным распятием. Молитва лилась бездумно, заученно — латынь очищала рот после грубого местного наречия. Но в промежутках между словами молитвы пробивалась та дурацкая песенка: Пастушка шла долиной, Рыцарь ехал мимо, Солнце било в очи, Сердце било в грудь… Снейп прикусил губу до крови. Боль отрезвляла. Замок герцога Поттера появился из-за поворота внезапно, как видение — или как искушение святого Антония. На фоне лазурного неба, какого Северус не видел никогда в жизни, вздымались белые башни, увитые плющом. Знамена — не черные, не бурые, а алые и золотые — трепетали на ветру, точно живые. Но более всего поразили звуки. Музыка лилась отовсюду: из открытых окон, с галерей, из внутреннего двора. Не благочестивые гимны — нет, это были лютни, виолы, флейты, сплетающиеся в мелодию, от которой что-то дрогнуло в груди Снейпа. Что-то, что он немедленно определил как праведный гнев. Ворота стояли открытыми. Стражники — если эти разодетые павлины в сине-серебряных ливреях заслуживали такого имени — смеялись над какой-то шуткой. При виде черной кареты они не то чтобы встрепенулись — скорее, с любопытством уставились, как дети на диковинного зверя. — Доминиканец! — крикнул один другому по-окситански. — Гляди, воронье к нам пожаловало! Снейп вышел из кареты медленно, давая время рассмотреть себя — высокую худую фигуру в черном, бледное лицо под капюшоном, руки, сжимающие требник. Пусть видят. Пусть знают, что пришло их время отвечать. Двор замка был… Северус подбирал слово и не находил. В монастыре для такого не существовало терминов. Это был хаос, возведенный в принцип. Яркие шатры теснились вдоль стен. Женщины в платьях немыслимых цветов — шафрановых, лазурных, алых — прогуливались под руку с мужчинами, чьи туники были расшиты золотом и жемчугом. Дети — десятки детей! — носились между взрослыми, плетя венки из полевых цветов. Собаки — не боевые псы, а маленькие комнатные твари — тявкали и путались под ногами. Майские гирлянды обвивали колонны, с них капал нектар, привлекая пчел. Фонтаны били высоко, разбрасывая брызги, в которых играли радуги. На траве — свежей, изумрудной, усыпанной лепестками — расстелены были ковры, и придворные возлежали на них, как язычники на своих вакханалиях. И надо всем этим вавилонским столпотворением, на помосте посреди двора, украшенном букетами белого боярышника — майского цветка, символа плотской любви — молодой человек в зеленой тунике читал стихи. Читал громко, с выражением, срывая аплодисменты на особенно удачных пассажах. — …И я сказал Амору: ты жесток! А он в ответ: жесток лишь тот, Кто сердцу запрещает петь… — Отец Северус Снейп, — произнес кто-то рядом. Снейп обернулся. Перед ним стоял юноша лет двадцати двух, не больше. Черные волосы в беспорядке, словно он только что скакал на лошади. В волосах — Господи прости — застрял лепесток яблоневого цвета. Зеленые глаза — неприлично яркие, точно молодые листья в майском солнце. Улыбка, от которой у обычного человека потеплело бы на душе. У Снейпа похолодело. — Ваша светлость, — он склонился ровно настолько, насколько требовал этикет. — Добро пожаловать в Лангедок, святой отец. — Герцог Поттер говорил на латыни с легким акцентом, превращающим мертвый язык в нечто почти… живое. — Надеюсь, дорога не слишком утомила вас? Наши тракты не привыкли к черным каретам. Они предпочитают более… веселые цвета. В его голосе не было издевки. По крайней мере, явной. Но что-то в интонации заставило Снейпа сжать челюсти. — Я прибыл служить Богу и вашей душе, ваша светлость. Цвет кареты вряд ли имеет значение для спасения. — О, спасение! — Герцог всплеснул руками. — Конечно же, спасение. Что может быть важнее? Хотя… — он наклонил голову, и солнечный луч скользнул по его волосам, — знаете, у нас на юге говорят: Бог создал виноград не для того, чтобы мы делали из него уксус. Кто-то из свиты хихикнул. Снейп подавил желание процитировать Екклесиаста о суете сует. — Но где мои манеры! — Герцог хлопнул в ладоши. — Вы устали, вам нужен отдых. Гвиневера! Женщина, подошедшая на зов, была… Снейп отвел взгляд. Рыжие волосы, непокрытые даже вуалью, украшенные венком из фиалок — майских фиалок, которые поэты воспевают в своих непристойных виршах. Платье цвета летнего неба, с вырезом, обнажающим ключицы. И духи — сладкие, с нотками жасмина и розовой воды, от которых закружилась голова. — Проводи отца Северуса в башню капеллана. И распорядись, чтобы принесли воды. Много воды. — Герцог улыбнулся. — Святые отцы любят омовения, правда? — Как скажете, мой господин. Женщина — блудница, несомненно блудница — повела его через двор. Снейп шел, глядя прямо перед собой, но боковым зрением улавливал детали: фонтан с мраморными нимфами, увитыми гирляндами живых роз (языческая мерзость), павлинов, разгуливающих свободно (символ гордыни), жасминовые кусты, осыпающие дорожки белым цветом, как снегом посреди мая (противоестественно). — Вот ваши покои, святой отец. Комната в башне была просторной, светлой и обставленной с роскошью, которая заставила его поджать губы. Кровать с балдахином. Персидский ковер. Письменный стол из полированного дуба. И — Господи помилуй — витражное окно с изображением не святых, а… рыцаря, преклонившего колено перед дамой. — Если что-то не так… — Все так, — отрезал он. — Можете идти. Она ушла, оставив после себя облако духов. Снейп подошел к окну и посмотрел вниз. Во дворе продолжался праздник жизни — майский праздник, с его языческими корнями, которые Церковь так и не смогла выкорчевать. Поэт закончил читать, и теперь какая-то девушка пела, аккомпанируя себе на лютне, о том, как май приносит любовь. Герцог Поттер лежал на траве — на траве! — голова его покоилась на коленях какой-то дамы, которая вплетала маргаритки в его черные волосы, и он смеялся, запрокинув голову. Майское солнце било в зеленые глаза, превращая их в изумруды. Северус отвернулся и достал дневник. “Прибыл. Хуже, чем ожидал. Полное разложение. Музыка, праздность, отсутствие благочестия. Май здесь — не месяц Девы Марии, а вакханалия плоти. Цветы повсюду, как язвы. Герцог — мальчишка, опьяненный властью, весной и лестью. Работы будет много.” Он помедлил, перо замерло над пергаментом. “Да поможет мне Бог.” Внизу, во дворе, кто-то снова смеялся. Звук поднимался к его окну, как дым от жертвенника. Только это был не святой дым всесожжения. Это был дым костра, на котором еще предстояло сжечь всю эту ересь. Всю до последнего пепла.