Терновый куст

Северус проснулся от запаха. Не от благочестивного звона колоколов к заутрене, не от петушиного крика — от запаха. Жареное мясо, свежий хлеб, что-то сладкое и дурманящее. Он резко сел на кровати (слишком мягкой, греховно мягкой) и понял, что проспал утреннюю молитву. Первый грех дня. Прекрасное начало. Большой зал замка представлял собой картину, достойную кисти Иеронима Босха — если бы тот решил изобразить чревоугодие во всей его красе. Столы ломились от яств: жареные каплуны, запеченные в меду поросята, горы фруктов — персики, абрикосы, виноград, дыни. Хлеб — белый! — еще дымился, источая аромат, от которого предательски заурчало в животе. Кувшины с элем, вином, какой-то золотистой жидкостью, которая пахла медом и пряностями. И люди. Господи, эти люди. За главным столом восседал герцог в алой тунике — алой! С утра! — окруженный своей свитой. Рыжеволосые близнецы (должно быть, братья Уизли, о которых предупреждал Тома де Волдеморт) жонглировали яблоками, перебрасывая их через стол. Круглолицый юноша — несомненно, Невилл Лонгботтом, наследник старинного рода — уронил кубок с элем себе на колени и теперь неуклюже промокал пятно. Леди в желтом платье — кажется, Лаванда Браун — хихикала, прикрывая рот надушенным платком. — Отец Северус! — герцог поднял кубок в приветствии. — Присоединяйтесь к нам! Место рядом со мной свободно. Снейп подошел, стараясь не смотреть на вакханалию плоти и еды. Сел прямо, как кол проглотил. — Что вам подать? — герцог уже тянулся к блюду с мясом. — Каплуна? Или, может, перепелок? Повар сегодня превзошел себя с соусом из крыжовника. — Овсяная каша. И вода. Тишина накрыла стол, как саван. Все уставились на него. — Овсяная… каша? — переспросил один из близнецов (Фред? Джордж?). — Это то, чем кормят лошадей? — Это то, чем питаются те, кто помнит о бренности плоти, — отрезал Снейп. — Но плоть такая вкусная, когда правильно приготовлена, — парировал второй близнец, откусывая от куриной ножки. Герцог что-то шепнул слуге. Через несколько минут перед Снейпом поставили деревянную миску с серой клейкой массой и кружку воды. Он начал есть медленно, методично, стараясь не обращать внимания на то, как леди Грейнджер намазывала масло на хлеб, как оно таяло, стекая по корочке, какой греховный запах источало… — Знаете, отец Северус, — заговорил герцог, и в его зеленых глазах плясали черти, — в Писании сказано: «Не хлебом единым жив человек». Но там не сказано, что человек должен жить одной овсянкой. — В Писании также сказано: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Божие», — парировал Снейп. — О, но я не стремлюсь в Царствие Божие прямо сейчас, — герцог откинулся на спинку кресла. — Мне бы сначала царство земное обустроить. Знаете, урожай собрать, людей накормить, справедливость установить. Мелочи. Кто-то хихикнул. Кажется, странная девушка с волосами цвета льна — Луна Лавгуд? — которая нанизывала вишни на нитку, делая ожерелье. — Плотские удовольствия отвлекают от духовного, — упрямо продолжил Снейп, чувствуя, что проигрывает. — А духовные удовольствия отвлекают от помощи ближнему, — невозмутимо ответил герцог. — Вот вчера, например, пока вы молились в своей башне, мы с Невиллом раздавали хлеб бедным. Правда, Невилл? Лонгботтом закивал так энергично, что чуть не свалился со скамьи. — И знаете что? — герцог наклонился ближе, и Снейп почувствовал запах розовой воды от его волос. — Бедные предпочитают белый хлеб черствым цитатам из Писания. Раунд за герцогом. Снейп вернулся к своей каше, которая успела остыть и стала еще более отвратительной. Исповедальня в замковой капелле была роскошной — резное дерево, бархатные подушки для коленопреклонения, даже окошко было затянуто не простой тканью, а тончайшим шелком. Снейп сидел в своей половине, готовясь выудить из герцога признания в ереси, блуде, содомии и прочих грехах, в которых тот несомненно погряз. Шаги. Шорох ткани. Герцог устроился по другую сторону решетки. — Благословите, отец, ибо я согрешил. — Говорите, сын мой. — Я солгал повару, что его новый соус из миндаля — верх совершенства, хотя на самом деле он был чуть солоноват. Снейп моргнул. — Это… все? — О нет! Я также позавидовал соловью, который пел в саду. У него такой чистый голос, а я, увы, фальшивлю даже в молитвах. — Ваша светлость, — процедил Снейп, — исповедь — это не шутка. — Кто шутит? Разве зависть — не смертный грех? А еще… о, да! Я впал в грех гордыни. — Наконец-то. В чем именно? — Я возгордился тем, что моя лошадь прыгнула через ручей лучше, чем лошадь Рона Уизли. Хотя, строго говоря, лошадь Рона не прыгнула вообще, а сбросила его в воду, но разве это умаляет мой грех? — Герцог… — И чревоугодие! Я съел три персика за ужином. Три! Хотя мог бы ограничиться двумя. — Мне известно о женщинах в вашей спальне. — О, вы о прачках? Да, они приходят по вторникам. Простыни не стираются сами, знаете ли. — Я говорю о блуде! — Блуде? — в голосе герцога звучало искреннее удивление. — Отец Северус, вы считает блудом то, что мужчина и женщина разделяют радость, дарованную самим Творцом? Разве Он не сказал «плодитесь и размножайтесь»? — В священном браке! — А кто определяет святость? Церковь? Но разве не любовь освящает союз? — Любовь? Вы спите с разными женщинами! — И дарю каждой момент радости. Разве это не акт христианского милосердия? Снейп почувствовал, как пульсирует жилка на виске. — Это софистика! — Это логика. Вы же любите логику, отец Северус? Я читал ваши трактаты. Блестящий разбор Аристотеля, кстати. Особенно часть про силлогизмы. — Вы читали мои… — О да. «О природе греха и воздаяния». Правда, я не согласен с вашим толкованием причинности. Видите ли, если Бог всеведущ и всемогущ, то Он знал о грехопадении заранее и допустил его. Следовательно, либо Он не всеблаг, либо грех — часть божественного плана. Что думаете? Снейп невольно восхитился. Герцог только что загнал его в теологический угол, из которого схоласты не могли выбраться веками. — Это… ересь. — Это вопрос. Разве поиск истины — ересь? Или вы предпочитаете слепую веру? Но тогда чем вы отличаетесь от тех самых прачек, которых презираете за невежество? — Я не презираю… — О, простите. Вы просто считаете их недостойными спасения без посредничества Церкви. Это совсем другое. Пауза. — Так что насчет епитимьи за мои страшные грехи? — весело поинтересовался герцог. — Три «Отче наш» за соленый соус? Или лучше пять? Снейп вцепился в подлокотники кресла. — Десять «Аве Мария». И воздержание. — От чего? — От всего! — Включая дыхание? Это будет сложновато. Герцог вышел из исповедальни, насвистывая что-то легкомысленное. Снейп остался сидеть в темноте, чувствуя себя так, словно его обвели вокруг пальца. Что, собственно, и произошло. Раунд определенно за герцогом. После провала с исповедью Снейп решил сам исследовать замок. Собрать компромат в естественной среде обитания греха. Он вышел из своей башни в час вечерни, когда благочестивые люди должны молиться. Замок, разумеется, и не думал молиться. В первом же дворике он наткнулся на близнецов Уизли, которые… Господи помилуй… учили попугая богохульствовать. — Скажи: «Папа Римский — старый пердун!» — уговаривал птицу Фред (или Джордж). — Крррах! Старый пердун! — радостно откликнулся попугай. Снейп попятился. В следующем дворе леди Грейнджер читала вслух группе женщин. Читала. Вслух. Женщинам! И судя по их смеху, это было что-то непристойное. — «И тогда рыцарь поднял ее на руки и понес в опочивальню, где…» О, отец Северус! Он сбежал, не дожидаясь, куда именно понес рыцарь свою даму. В саду было еще хуже. Финниган и Дин Томас играли в карты — в карты! Инструмент дьявола! — и пили вино прямо из кувшина. Луна Лавгуд танцевала босиком на траве, напевая что-то про нарглов (что бы это ни было). Невилл Лонгботтом пытался жонглировать апельсинами и регулярно получал ими по голове. Но апофеозом стала беседка у фонтана. Герцог полулежал на подушках. Флер Делакур — ослепительная блондинка — кормила его виноградом. Кормила. Его. Виноградом. Как на римской оргии! — А вот и отец Северус! — воскликнул герцог, заметив его. — Присоединяйтесь! Флер как раз рассказывала потрясающую историю про… Снейп развернулся и, забыв о достоинстве, почти бегом вернулся в свою башню. Захлопнул дверь. Задвинул засов. Прислонился к двери спиной, тяжело дыша. Содом. Он попал в Содом. И Гоморру. Одновременно. Снейп встал на колени перед распятием. Попытался сосредоточиться на молитве. «Отче наш, иже еси на небеси…» За окном раздался взрыв смеха. «Да святится имя Твое…» Звук лютни. Кто-то запел про майскую розу и поцелуи под луной. «Да приидет Царствие Твое…» Женский визг — восторженный, игривый. Мужской смех — низкий, бархатный. Герцог. Снейп сдался. Подошел к столу, открыл дневник. «День первый в обители порока. Хуже, чем самые мрачные предчувствия. Они не просто грешат — они наслаждаются грехом. Купаются в нем, как свиньи в грязи.» Снизу донеслось: «Гарри, лови!» Что-то плеснуло в фонтане. «Герцог — воплощение всех пороков разом. Обжорство, блуд, гордыня, праздность… Но хуже всего его ум. Он образован. Начитан. И использует это, чтобы выворачивать наизнанку слова Писания.» Перо скрипнуло особенно яростно. «На исповеди вел себя как… как… У меня нет слов. Превратил таинство в фарс. Ускользает как змей-искуситель. Говорит загадками. Цитирует моих же работы против меня!» Новый взрыв смеха. Похоже, кто-то упал в фонтан. «Его свита — сборище дегенератов. Близнецы Уизли — ходячее богохульство. Лонгботтом — идиот, но опасный идиот, потому что добрый. Леди Грейнджер читает. Читает! Лавгуд, кажется, просто безумна. Остальные погрязли в праздности и чревоугодии.» «Гарри, спой что-нибудь!» — донеслось снизу. «Только если ты станцуешь, Флер!» Снейп до боли сжал перо. «Он красив. Это западня дьявола, конечно. Зеленые глаза — цвет искушения. Улыбка — приманка для слабых духом. Смех — как колокольчики на одежде шута при дворе Сатаны.» Он перечеркнул последнюю строку. Слишком… поэтично. «Завтра попробую провести проповедь. Может, хоть страх Божий вобьет им немного здравого смысла в их пустые, украшенные цветами головы.» Герцог запел. Голос у него был неожиданно чистый, глубокий. Песня о соловье, розе и звезде, которая светит влюбленным. Снейп захлопнул дневник так резко, что чернила брызнули на стол. Встал на колени. Попытался молиться. Но слова латинской молитвы путались с окситанской песней за окном, и получалось что-то чудовищное: «Pater noster qui es in… розе цвет подарил рассвет… caelis, sanctificetur… поцелуй слаще вина… nomen tuum…» Он прикусил язык до крови. Это будет долгое, долгое испытание.