Терновый куст

Северус Снейп никогда не болел. Точнее, он не позволял себе болеть — болезнь была слабостью плоти, которую следовало преодолевать постом и молитвой. Поэтому когда июньский дождь застал его во время ночного дозора (он выслеживал парочку, которая направлялась к беседке с явно греховными намерениями), он просто продолжил стоять под ливнем, мокрый до нитки, но исполненный праведного долга. Утром его тело взбунтовалось. Жар пришел внезапно и яростно, как армия сарацин. Одну минуту Снейп стоял у окна, глядя на очередное безобразие во дворе (кажется, Невилл учился жонглировать горящими факелами и поджег куст роз), а в следующую — пол качнулся, стены поплыли, и он рухнул на колени, цепляясь за подоконник. Кровать. Нужно добраться до кровати. Или до пола — пол тоже сойдет. Холодный, каменный, правильный пол, не то что эта декадентская перина… Он не помнил, как дополз до ложа. Помнил только, что кто-то ломился в дверь, а он не мог встать, чтобы открыть. Или не открыть. Лучше не открывать. Пусть думают, что он молится. Три дня без воды, и лихорадка пройдет. Или он умрет. Смерть во время молитвы — достойный конец для доминиканца. Дверь распахнулась. Это было невозможно — он же запер ее на засов. Но вот она, открытая настежь, и в проеме стоит… Ангел. У ангела были черные волосы и зеленые глаза. Странно. В трактатах говорилось, что у ангелов глаза цвета небес, а не цвета греха. Но это определенно был ангел — вокруг его головы сиял золотой нимб (или это был просто солнечный свет из окна?). — Северус! Господи, да вы горите! Ангелы не должны богохульствовать. Или должны? Снейп не мог вспомнить соответствующий параграф из Фомы Аквинского. Прохладные руки коснулись его лба, и он застонал от облегчения. Ангел поднял его — удивительно сильный для такого изящного создания — и уложил на кровать. Снейп попытался возразить, что достоин только голого пола, но изо рта вырвался лишь невнятный хрип. — Тише, тише. Не говорите. Герми! Герми, быстрее! Появилась святая Гермиона. По крайней мере, нимб у нее тоже был, хотя и не такой яркий. Она принесла воду и какие-то склянки. Ангел — нет, теперь их было два, или четыре, они множились — заставил его пить что-то горькое, с привкусом полыни. — Нужно снять рясу, — сказала святая Гермиона. — Он весь промок от пота. — Нет! — Снейп попытался защитить свою последнюю броню, но руки не слушались. — Северус, не упрямьтесь. Это просто ткань. Ангел с зелеными глазами раздевал его бережно, почти нежно. Снейп хотел умереть от стыда — его тело, бледное, костлявое, изможденное постами, было жалким подобием тех статуй греческих богов, что стояли в саду. Но ангел не смеялся. Он обтирал его прохладной водой с какими-то травами, и каждое прикосновение было как благословение. Ночь превратилась в череду видений. Ангел не уходил — он менял компрессы на лбу, поил отварами, держал голову, когда Снейпа рвало желчью (недостойно, так недостойно для небесного создания!). А потом ангел запел. Тихо, почти шепотом. Не священный гимн, а что-то простое, на окситанском. Колыбельную о звездах, которые охраняют спящих, о луне, которая прогоняет кошмары, о утре, которое обязательно придет. Снейп плыл на волнах этого голоса, как в теплом море. В монастыре ему пели только Dies Irae — день гнева. А этот ангел пел о звездах-хранителях. Под утро жар спал. Снейп открыл глаза и увидел герцога Поттера, спящего в кресле рядом с кроватью. Не ангела — человека. Усталого, с тенями под глазами, с отпечатком вышивки кресла на щеке. На коленях у него была миска с водой, в руке — мокрая ткань. Он просидел здесь всю ночь. Герцог. У постели еретика-доминиканца, который пришел его уничтожить. Снейп закрыл глаза и притворился спящим. Он не был готов к разговору. Не был готов к вопросам. Не был готов к тому, что в груди разливалось странное тепло, не имеющее отношения к лихорадке. — Я знаю, что вы не спите, — раздался тихий голос герцога. — У вас ресницы дрожат. Снейп упрямо не открывал глаза. — Хорошо. Тогда я просто скажу, а вы послушаете. Вы напугали меня. По-настоящему напугали. Когда вы не открывали дверь… я подумал… — Пауза. — Неважно. Вы поправитесь. Гермиона говорит, кризис прошел. Но вам нужно есть и пить. Никакого поста минимум неделю. Шаги. Скрип двери. — И Северус? В бреду вы говорили по-французски. У вас красивый голос, когда вы не читаете проповеди. Дверь закрылась. Снейп открыл глаза и уставился в потолок, где танцевали солнечные блики. Он был должен герцогу жизнь. Мир окончательно сошел с ума. Через три дня Снейп смог встать. Через пять — решил, что достаточно окреп для разведки. Герцог с утра уехал в деревню «по делам», и Снейп решил выяснить, что за дела у развратного аристократа с крестьянами. Наверняка собирает оброк или право первой ночи исполняет. Он накинул простой темный плащ поверх рясы и отправился пешком. Деревня лежала в миле от замка — аккуратные домики, крытые красной черепицей, огороды, фруктовые сады. Слишком процветающая для крестьян. Подозрительно процветающая. Первое, что он увидел, заставило его застыть: герцог Поттер, в простой холщовой рубахе и штанах, стоял на крыше и прибивал новую дранку. Внизу вдова с тремя детьми смотрела на него с обожанием. — Ваша светлость, право, не стоило! Мой брат приехал бы через неделю… — Через неделю будет новый дождь, матушка Морель. А дети не должны мокнуть из-за того, что взрослые не успели. Герцог работал споро, умело — видно было, что не впервые держит молоток. Пот стекал по его спине, рубаха липла к телу, обрисовывая мышцы, которых не должно было быть у изнеженного аристократа… Снейп отвернулся и поспешил дальше. У колодца леди Грейнджер сидела в окружении детей. Дети. Учились. Читать. Девочки учились читать! — Видите? Это буква А. Как Ange — ангел. А это В, как Bonté — доброта. — А почему не как Bête — зверь? — спросил рыжий мальчуган. — Потому что мы учим хорошие слова, Пьер. Звери тоже хорошие, но доброта лучше. — Даже лучше сладких булочек? — Даже лучше, — улыбнулась Гермиона. — Хотя это спорно. Дети засмеялись. Снейп поспешил мимо, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Женщина учит детей — и небо не обрушилось. Учит на народном языке, не на латыни — и молнии не бьют. Дальше было хуже. Или лучше. Он уже не понимал. Невилл Лонгботтом, тот самый неуклюжий добряк, стоял посреди огорода и с энтузиазмом объяснял крестьянам что-то про севооборот. — Видите, если сажать бобы после пшеницы, земля восстанавливается! Бобы возвращают в почву то, что забрала пшеница. Это как… как дать земле отдохнуть, но с пользой! — А откуда вы это знаете, молодой господин? — Из арабских трактатов! У них в Андалусии так делают уже сотни лет. И урожаи вдвое больше! Арабские трактаты. Знание неверных в христианской деревне. И крестьяне слушают, кивают, благодарят. В лазарете — небольшом домике на краю деревни — близнецы Уизли устроили целое представление. Фред изображал дракона, Джордж — рыцаря, а больные дети смеялись так, что забывали о своих хворях. — А потом дракон говорит: «Я вегетарианец!» И рыцарь такой: «Что?!» А дракон: «Я ем только девственниц-вегетарианок!» Даже старуха с перевязанной головой хихикала беззубым ртом. Но истинное потрясение ждало его за лазаретом. Там, в отдельной хижине, герцог и местный священник — катар, еретик, антихрист во плоти! — вместе обмывали прокаженного. Прокаженного! Того, к кому нельзя прикасаться, кто проклят Богом за грехи! Герцог бережно промывал язвы, а катар держал голову больного и поил его водой. — Спасибо, отец Бернар. Спасибо, ваша светлость, — хрипел прокаженный. — Но не стоит… я же нечист… — Единственная нечистота — в сердце, друг мой, — мягко ответил катар. — Тело болеет, но душа остается чистой, если в ней есть любовь. — Христос исцелял прокаженных, — добавил герцог, накладывая мазь на раны. — Не говорил им, что они нечисты. Просто исцелял. Снейп пятился назад, пока не уперся спиной в дерево. Мир рушился. Все, чему его учили — о еретиках, об их злобе, об их отвращении к добру — все было ложью. Или правдой, но не всей правдой. Или… Он не знал больше ничего. Снейп не мог спать. После увиденного днем сон бежал от него, как черт от ладана. Он вышел в сад, надеясь, что ночная прохлада остудит жар мыслей. Сад благоухал жасмином и розами. Майская ночь была теплой, почти ласковой. Звезды — тысячи звезд, каких никогда не было видно в Париже — усыпали небо, как россыпь бриллиантов на черном бархате. На траве у фонтана лежал человек. Герцог. Конечно, герцог. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо с таким выражением, словно читал там что-то важное. Снейп хотел уйти незамеченным, но наступил на сухую ветку. Треск в ночной тишине прозвучал как выстрел. — Отец Северус? — Герцог приподнялся на локте. — Не спится? — Я… прогуливался. — Присядьте. Трава сухая, не запачкаете рясу. — Я постою. — Как хотите. Но с земли звезды виднее. Снейп хотел уйти. Должен был уйти. Вместо этого опустился на траву — аккуратно, на приличном расстоянии от герцога. — Красиво, правда? — спросил Гарри. — В замке из-за факелов и свечей не так видно, а здесь… Смотрите, вон Большая Медведица. А там — Кассиопея. — Вы изучали астрономию? — Учитель-мавр научил. Когда родители… когда я остался один, он взял меня к себе. Учил всему — математике, астрономии, медицине. Даже поэзии, представляете? — Мавр? Вас учил неверный? Герцог повернул голову, и в лунном свете его глаза казались серебряными. — Он был самым верным человеком, которого я знал. Верным знанию, истине, доброте. Разве это не важнее, чем название бога, которому молишься? — Есть только один истинный Бог. — Возможно. Но смотрите — звезды одинаковы для всех. Христианин, мусульманин, иудей — все видят одно небо. Аль-Хасан говорил, что звезды — это письмена Творца, которые может прочесть каждый, независимо от веры. — Что с ним стало? С вашим учителем? Пауза. Долгая, тяжелая. — Крестоносцы убили его. Во время резни в Безье. Он пытался защитить христианских детей от солдат — представляете, мусульманин защищал христиан от христиан. Они пронзили его мечом и сказали: «Бог узнает своих». Снейп молчал. Что тут скажешь? — Мои родители тоже погибли, — продолжил герцог тихо. — Они не были катарами. Просто жили в неправильном городе в неправильное время. Мать пыталась спрятать меня в тайнике Солдаты нашли нас. Я выжил только потому, что притворился мертвым под телом матери. Боже милостивый. — Мне было семь лет, — голос герцога был ровным, почти безразличным. — Знаете, что я запомнил больше всего? Не кровь, не крики. Запах. Горелое мясо пахнет как пережаренная свинина. С тех пор не могу есть мясо с корочкой. Снейп сглотнул. В горле стоял ком. — Аль-Хасан нашел меня через три дня. Я все еще прятался среди трупов. Он выходил меня, научил снова говорить — я онемел от ужаса. Научил читать звезды, потому что, говорил, мертвые становятся звездами и смотрят на нас. Герцог показал на небо: — Вон та, яркая, возле Полярной — это мама. А рядом, чуть левее — отец. Аль-Хасан там же, в созвездии Лиры. Он любил музыку. — Это… это красивая ересь, — выдавил Снейп. Герцог рассмеялся — тихо, почти нежно: — Знаете, Северус — можно я буду звать вас Северус? — вы первый инквизитор, который назвал ересь красивой. — Я не… я имел в виду… — Я знаю, что вы имели в виду. Расскажите мне о вашем Боге. Том, который требует сжигать еретиков. — Он не мой. Он — истинный. — Хорошо. Расскажите об истинном Боге. И Снейп рассказывал. О творении, о любви к человечеству, о жертве Христа. Но почему-то под звездами, рядом с человеком, чьих родителей убили во имя этого Бога, все звучало… иначе. — Знаете, в чем проблема? — задумчиво сказал герцог. — Вы говорите о любви, но действуете страхом. Грозите адом, карами, муками. А что если просто… любить? Без условий? — Любовь без закона — это хаос. — А закон без любви — это тирания. Найдите середину, Северус. Они лежали молча, глядя на звезды. Плечо герцога почти касалось плеча Снейпа. Почти. — Спасибо, — вдруг сказал Снейп. — За что? — За ту ночь. Когда я болел. — Не стоит благодарности. Я бы сделал это для любого. — Даже для инквизитора, который пришел вас уничтожить? — Особенно для него. Ему нужна любовь больше всех. Снейп резко сел. Сердце колотилось как бешеное. — Мне пора. — Северус… Но он уже уходил, почти бежал, спасаясь от зеленых глаз, от понимания, от тепла, которое разливалось в груди. Следующий вечер принес новое испытание. В деревне умирал ребенок — девочка лет пяти, дочь бедняков. Снейп пришел исполнить последний долг, соборовать. Но у дома уже стоял местный священник — отец Франциск, потный, с красным носом пьяницы. — Нет денег на соборование — нет таинства, — отрезал он матери, рыдающей у его ног. — Но отец, она же умирает! Моя малышка! — Всем помогать — самому без штанов остаться. Платите десятину исправно, тогда и поговорим. Снейп шагнул вперед, готовый вмешаться — негоже отказывать умирающему ребенку, — но кто-то опередил его. Флер Делакур вошла в дом, не обращая внимания на священника. Ее золотые волосы светились в полумраке хижины, как нимб. — Я спою для нее, — просто сказала она матери. — Блудница! — взревел отец Франциск. — Как ты смеешь! — Я смею дарить утешение, — спокойно ответила Флер. — Уйдите, святой отец. Здесь нет денег, а значит, нет работы для вас. Священник ушел, бормоча проклятия. Снейп остался, прижавшись к стене, невидимый в темноте. Флер села на край соломенного тюфяка, где лежала девочка — крошечная, бледная, с огромными лихорадочными глазами. Взяла ее горячую ручку в свои ладони и запела. Не на латыни. На простом окситанском. Песню о звездах, которые ждут хороших детей, о садах, где растут конфеты, о реках из молока и меда. Спи, моя малышка, ангелы ждут тебя, С золотыми крыльями и платьями из лунного света… Девочка улыбнулась. Впервые за много дней улыбнулась. — Ангелы красивые? — прошептала она. — Самые красивые. И знаешь что? У них есть котята. Маленькие, пушистые, с крыльями. — Летающие котята? — в глазах ребенка вспыхнул интерес. — Конечно. И щенки тоже. И можно играть с ними целый день. — А мама придет? — Обязательно придет. Но чуть позже. А пока ты будешь играть и есть сладости. Флер пела и пела, тихо, нежно, пока дыхание девочки не стало реже, пока глазки не закрылись, пока маленькая ручка не обмякла в ее ладонях. Ребенок умер с улыбкой. Мать зарыдала, уткнувшись в плечо Флер. Та обняла ее, шепча что-то утешающее. А Снейп стоял в темноте, и в первый раз в жизни латинские слова отходной показались ему холодными и ненужными. Флер вышла из дома и остановилась, увидев его. — Отец Северус. — Это была… это не каноническая… — Это была любовь, — просто сказала она. — Девочке не нужны были ваши латинские формулы. Ей нужна была сказка о летающих котятах. И она умерла счастливой. — Но ее душа… — Ее душа чище вашей и моей вместе взятых. Думаете, Бог отвергнет ребенка из-за отсутствия латыни? Она ушла, оставив его стоять в темноте. В доме мать причитала над телом дочери, соседки утешали ее. Никто не молился. Но было столько любви, столько тепла, что Снейп физически ощущал его. Он вернулся в замок и сел за дневник. «Они еретики, но…» Перо замерло. Но что? Но добрые? Но любящие? Но настоящие? Он не мог написать ни одного слова. Все слова были либо ложью, либо предательством. Либо и тем, и другим одновременно. Снейп порвал страницу. Потом еще одну — ту, где писал о грехах двора. И еще одну — с планами обращения. В конце концов, от дневника осталась только чистая тетрадь. Как и от его убеждений. Он встал на колени перед распятием, но молитва не шла. Вместо «Отче наш» в голове звучала песня Флер о летающих котятах. Вместо «Аве Мария» — колыбельная герцога о звездах-хранителях. Болело груди — там, где взошли первые семена тернового куста. Впервые в жизни Северус Снейп лег спать без молитвы. И впервые за много лет спал без кошмаров.