Терновый куст

Утро началось с того, что герцог Поттер ворвался в келью Снейпа без стука — впрочем, он никогда не утруждал себя такими формальностями, как стук. Северус поднял голову от манускрипта, который переписывал (трактат о природе искушения — какая ирония), и уставился на вторженца с самым ледяным выражением, на которое был способен. — Доброе утро, Северус! — Герцог сиял, как июньское солнце. Хуже того — он был одет для верховой езды: облегающие замшевые штаны, высокие сапоги, белая рубашка с расстегнутым воротом. Выглядел неприлично живым для такого раннего часа. — Ваша светлость. Чем обязан? — Хватит сидеть в четырех стенах! Вы бледны как поганка. Нездоровый цвет для живого человека. Едемте со мной — покажу вам мои земли. — Благодарю, но я должен закончить… — Трактат подождет. А лето — нет. Знаете, сколько осталось июньских дней? Всего неделя! А вы их проводите, уткнувшись в пергаменты, как крот. — Кроты не читают пергаменты. — Вот именно! Даже кроты мудрее — они хотя бы на воздух выползают. Давайте, Северус. Это не просьба. Снейп хотел возразить, но герцог уже тянул его за рукав — буквально тянул! — как нашкодившего школяра. — У меня нет подходящей одежды для верховой езды. — Чушь. Ряса подоткнется. Или… — глаза герцога загорелись, — у меня есть запасные штаны! — Я не буду носить ваши… — Снейп осекся, представив себя в облегающих штанах герцога. Щеки вспыхнули против воли. — Ладно, ладно, — рассмеялся Гарри. — Ряса так ряса. Но едете вы со мной. Конь, которого ему подвели, был вороным — естественно, для черного ворона инквизиции черный конь. Но какой! Не монастырская кляча, а настоящий андалузский жеребец с лоснящейся шкурой и умными глазами. — Это Северус, — сказал герцог, поглаживая морду коня. — Что? — Коня зовут Северус. Забавное совпадение, правда? Упрямый, своенравный, но умный и благородный. Прямо как вы. Снейп не знал, оскорбляться или… что? Польститься? Он взял поводья, и конь фыркнул ему в лицо — теплое дыхание пахло сеном и яблоками. — Он вас принял, — улыбнулся герцог, вскакивая на своего гнедого. — Северус-конь очень разборчив. Первые минуты в седле были пыткой. Снейп не ездил верхом со времен… собственно, никогда не ездил для удовольствия. В монастыре передвигались пешком или в повозках. Но потом тело вспомнило забытый ритм, приноровилось к движению коня, и вдруг… Вдруг это стало прекрасно. Ветер в лицо. Солнце на коже. Мерный стук копыт. Герцог скакал рядом, его черные волосы развевались, он смеялся чему-то, и этот смех разносился над полями, как колокольный звон. — Давайте наперегонки до того холма! — Я не участвую в легкомысленных… Но герцог уже пришпорил коня и помчался вперед. И Снейп, сам не зная почему, пустил своего Северуса вскачь. Мир превратился в размытое пятно зелени и золота. Ветер свистел в ушах. Сердце колотилось не от страха, а от чего-то дикого, первобытного, забытого. Радости? Свободы? Он почти догнал герцога. Почти. На вершине холма Гарри уже ждал его, раскрасневшийся, с сияющими глазами. — Вы умеете скакать! — Я много чего умею, — вырвалось у Снейпа прежде, чем он успел прикусить язык. — О, я не сомневаюсь. — В голосе герцога было что-то… что-то, от чего у Снейпа пересохло во рту. С холма открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Снейп никогда — никогда! — не видел ничего подобного. Внизу расстилалась долина, вся в цвету. Лавандовые поля чередовались с золотом пшеницы. Виноградники взбирались по склонам соседних холмов аккуратными зелеными рядами. Оливковые рощи серебрились на солнце. А дальше, на горизонте, синели горы — Пиренеи, покрытые снегом даже в мае. — Красиво, правда? — тихо спросил герцог. Снейп не мог говорить. В горле стоял ком. Всю жизнь он видел только серые стены Парижа, черные своды монастырей, бурую землю кладбищ. А здесь… — Это Эдем, — прошептал он. — Нет, — мягко возразил Гарри. — Это просто Лангедок. Просто земля, которую любят и о которой заботятся. Смотрите — видите те террасы? Мой дед построил их, чтобы удержать почву. А там, у реки — мельница. Прадед поставил. Четыре поколения Поттеров возделывали эту землю. — И всех убили крестоносцы? Вопрос вырвался сам. Гарри помолчал. — Не всех. Некоторые бежали. Другие… приняли новую веру. Внешне. Но земля помнит. Она всегда помнит тех, кто ее любил. Они спустились с холма медленно, любуясь видами. Герцог показывал и рассказывал: вот здесь растет дикий тимьян, его добавляют в сыр. А там — миндальная роща, осенью будет урожай. Эта башня — остатки римской виллы, ей тысяча лет. Снейп слушал, впитывал, запоминал. Мир оказался огромным, сложным, прекрасным. Не черно-белым, как в манускриптах, а переливающимся всеми цветами радуги. К полудню они добрались до огромного платана на берегу ручья. Дереву было лет триста, не меньше — ствол могли обхватить только четверо взрослых мужчин. В его тени была благословенная прохлада. Герцог спешился и снял с седла корзину. — Пикник? — Снейп поднял бровь. — Вы планировали это заранее. — Виновен. Но вы же не откажетесь? После такой скачки есть хочется даже святым. Снейп хотел сказать, что привык к посту. Что плотские удовольствия не для него. Что… Герцог достал из корзины свежий хлеб, и запах ударил в ноздри, как кулак. — Садитесь, Северус. Трава сухая. Они расположились в тени. Герцог раскладывал снедь с сосредоточенностью алхимика: сыр трех сортов, оливки, вяленые томаты, миндаль в меду, персики, виноград. И вино — бледно-золотое, в запотевшем кувшине. — Я не… — Один кусочек. — Герцог отломил хрустящую корочку хлеба, положил на нее сыр с травами, протянул Снейпу. — Попробуйте. Ради меня. Ради меня. Два слова, которые смели все его тщательно выстроенные бастионы. Снейп взял хлеб. Откусил. И умер. И воскрес. И попал в рай. Это было… у него не было слов. Хлеб — хрустящий снаружи, мягкий внутри. Сыр — сливочный, с нотками тимьяна и розмарина. И вместе они создавали симфонию вкуса, которая… Он застонал. Вслух. И покраснел до корней волос. — Еще? — герцог улыбался, но без насмешки. С теплотой. Снейп кивнул, не доверяя голосу. Следующим был персик. Боже правый, персик! Сок потек по подбородку, сладкий, как грех. Гарри протянул ему платок, но сам вытер капли пальцем — просто провел по его подбородку, и у Снейпа все внутри сжалось. — Вино? — Я не пью. — Это не питье. Это часть трапезы. Глоток? Глоток превратился в два. В три. Вино было легким, с фруктовыми нотками, и голова закружилась — но приятно, словно он парил. — Расскажите мне о себе, — попросил герцог, растянувшись на траве. — О Северусе до рясы. — Нечего рассказывать. — Не верю. Вы же не родились инквизитором. Были ребенком. Что любили? Снейп задумался. Что он любил до монастыря? — Книги. Я любил читать. Отец бил за это — говорил, незачем сыну кожевника латынь. Но мать… она научила меня буквам. Тайно. — Она была образованной? — Ее отец был писцом. Она знала грамоту, что было… необычно. Отец женился на ней из-за приданого, а получил жену, которая умнее его. Он это не простил. — Что с ней стало? — Умерла. Когда мне было двенадцать. Отец сказал, что от лихорадки, но… — Снейп замолчал. Зачем он это рассказывает? — Но вы думаете иначе? — У нее были синяки. Всегда были. А в тот день… Неважно. После ее смерти отец отдал меня в монастырь. Сказал, из меня все равно не выйдет толкового кожевника. Гарри сел, подвинулся ближе. Не касаясь, но Снейп чувствовал его тепло. — Мне жаль, Северус. Каждый ребенок заслуживает любви. — Я получил любовь Церкви. — Это не то же самое. — Откуда вам знать? — Потому что церковная любовь не вытирает слезы, не обнимает, когда страшно, не смеется над глупыми шутками. Это абстракция. А человеку нужна конкретная, теплая, живая любовь. Они сидели молча. Ручей журчал. Пчелы гудели в цветах. Где-то пел соловей. — Знаете что? — вдруг сказал герцог. — Это мой любимый день. — Почему? — Потому что я провожу его с вами. И вы улыбаетесь. — Я не улыбаюсь! — Улыбаетесь. Вот прямо сейчас. Уголки губ приподняты. Для вас это широкая улыбка. Снейп фыркнул. Потом хихикнул. Потом рассмеялся — впервые за много лет по-настоящему рассмеялся. Герцог смотрел на него так, словно видел чудо. — У вас красивый смех, Северус. Надо бы чаще его слышать. На обратном пути они ехали медленно, не спеша. Солнце клонилось к закату, окрашивая мир в золото. — Знаете, в чем ваша проблема, Северус? — задумчиво сказал герцог. — Просветите меня. Сделайте мне одолжение. — Вы думаете, что удовольствие и добродетель — противоположности. — А разве нет? — Нет. Смотрите: мы получили удовольствие от еды. Кому от этого вред? — Чревоугодие — смертный грех. — Чревоугодие — это избыток. А мы просто пообедали. Или вы собираетесь теперь только и делать, что объедаться персиками? — Абсурд. — Вот именно. Грех не в удовольствии, а в одержимости. Можно быть одержимым даже святостью — и это тоже грех. Гордыня. Снейп открыл рот для возражения и закрыл. В этом была логика. — Вы опасный человек, герцог. — Почему? — Вы заставляете думать. — Разве думать плохо? — Думать… больно. Проще следовать догмам. — Но не интереснее. А вы, Северус, слишком умны для простых путей. Они въехали во двор замка, когда уже зажигали факелы. Снейп чувствовал себя странно: усталым, но довольным. Сытым, но не отяжелевшим. Живым. — Спасибо, — сказал он, спешиваясь. — За сегодня. — Это только начало, — улыбнулся герцог. — Завтра покажу вам секретный сад. Там цветут розы, которым сто лет. — Завтра я должен работать над трактатом. — Трактат убежит? — Нет, но… — Тогда завтра. После полудня. Я за вами зайду. Герцог ушел, насвистывая. Снейп проводил его взглядом, чувствуя странное тепло в груди. Это был лучший день в его жизни. Он не знал, что вечер превратит рай в ад. Снейп поднимался к себе в башню, все еще переполненный впечатлениями дня. Губы помнили вкус персика. Кожа — прикосновение ветра. Душа — чувство полета во время скачки. Он хотел записать это в дневник. Не для отчета — для себя. Чтобы сохранить. Чтобы помнить в серые дни, которые неизбежно настанут. Проходя мимо покоев герцога, он услышал голоса. Два голоса. Смеющиеся. Дверь была приоткрыта. Северу должен был пройти мимо. Это не его дело. Совершенно не его дело. Он заглянул в щель. И умер. Герцог был не один. С ним был молодой мужчина — красивый, как греческий бог. Золотые кудри, загорелая кожа, красивые глаза. Седрик Диггори, сын соседнего барона, приехавший с визитом. Они стояли у окна, очень близко. Слишком близко. Седрик что-то шептал, и герцог смеялся, запрокидывая голову. Потом Седрик провел пальцем по щеке Гарри — тем же жестом, каким Гарри утром вытер сок с подбородка Снейпа. Герцог не отстранился. Более того — он наклонился ближе, что-то прошептал в ответ. Седрик рассмеялся и притянул его к себе… Снейп отшатнулся от двери. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В голове был белый шум. Тело… Тело реагировало совершенно непозволительным образом. Он бежал в свою башню, спотыкаясь, задыхаясь. Захлопнул дверь, привалился к ней спиной. Что с ним было? Ревность — его разум подсказал слово, от которого стало еще хуже. Ревность к кому? К Седрику, который касался герцога? Или к герцогу, который… Нет. Нет. Содомия. Мерзость. Смертный грех. Костер. Но почему тогда его тело… почему он… Снейп подошел к зеркалу. В полумраке комнаты, освещенной только одной свечой, он изучал свое отражение, как анатом изучает труп. Вот он. Северус Снейп. Тридцать лет. Половина жизни в монастыре. Бледная кожа — не благородная бледность аристократа, а болезненная синева затворника. Седрик загорелый, золотистый, как спелый персик. Черные волосы Северуса — тусклые и безжизненные от постов. У Седрика кудри блестят, как шелк. Острые черты — нос крючком, впалые щеки, тонкие губы. Седрик — классическая красота, Аполлон во плоти. Тело под рясой — Северус знал, каково оно. Костлявое. Углы и впадины вместо мышц. Следы от власяницы. Седрик наверняка совершенен под одеждой, как греческая статуя. И главное — Седрик знает, что делать. Как касаться. Как шептать. Как дарить удовольствие. А он, Снейп? Нетронут. Не знающий даже, каков на вкус поцелуй. Изучавший плоть только в контексте греха. Патетично. Жалко. Смешно. Герцог сегодня был добр к нему из милосердия. Как добр к Невиллу, когда тот спотыкается. Как добр к прокаженному. Христианское сострадание к убогому. А сейчас он с Седриком, потому что Седрик — равный. Красивый. Желанный. Терновый куст в груди Снейпа пустил корни так глубоко, что, казалось, пророс насквозь. Каждый вдох причинял боль. Шипы впивались в сердце, в легкие, в душу. Он любил. Он любил герцога Гарри Поттера. Любил безнадежно, безответно, греховно. Любил так, как не положено мужчине любить мужчину. Как не положено инквизитору любить еретика. Как не положено любить вообще. В зеркале на него смотрело жалкое, искаженное страданием лицо. Уродливое лицо. Недостойное лицо. Кулак врезался в стекло прежде, чем Северус успел себя остановить. Зеркало взорвалось осколками. Острая боль в руке. Кровь — много крови. Семь лет несчастий? Ему уже нечего терять. Дверь распахнулась. — Северус! Я услышал… Боже мой, что вы наделали?! Герцог. Растрепанный. В расстегнутой рубашке. С губами, припухшими от поцелуев. От чужих поцелуев. — Уходите, — прохрипел Снейп. — Не говорите глупостей. Дайте руку. Нужно остановить кровь. Герцог уже рвал на полосы свою рубашку — дорогую, шелковую. Взял окровавленную руку Снейпа в свои ладони — бережно, как святыню. — Почему вы это сделали? — спросил он тихо, вытаскивая осколки. — Я споткнулся. — Вы худший лжец, которого я знаю. — Герцог намотал импровизированную повязку, затянул узел. — Северус, что случилось? Вы были таким… счастливым сегодня днем. Счастливым. Да, он был счастливым. Один день. Один совершенный день в раю. — Ничего. Просто… усталость. Герцог молча смотрел на него. Потом поднял здоровую руку Снейпа и поцеловал ладонь. Просто. Целомудренно. В самый центр ладони. У Снейпа подкосились колени. — Что вы делаете? — Лечу. Моя бабка говорила, что поцелуи лечат лучше любых мазей. — Герцог улыбнулся, но в глазах была тревога. — Северус, я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось, вы мне не безразличны. Очень не безразличны. Он ушел, оставив Снейпа стоять среди осколков. Не безразличен. Как прокаженный не безразличен. Как Невилл не безразличен. Снейп опустился на колени прямо на осколки. Боль была почти облегчением — боль плоти, понятная, простая. Не то что эта агония в груди, где терновый куст цвел кровавыми цветами. Он не молился той ночью. Просто лежал на полу среди осколков и учился дышать с шипами в сердце.