Сломленный

Давным-давно, когда старцы были молоды, а вековые леса не доставали до небес, жил-был князь по имени Владимир. Высокий, словно древний ясень, статный, как богатырь из былин, он сразу привлекал к себе взгляды своим прирожденным величием. Густые чёрные волосы ниспадали до плеч, вьясь, как речные струи, и отливали синим блеском в солнечном свете. Взор его был глубок и спокоен — серые глаза, цвета утреннего тумана над бескрайними полями, могли в одно мгновение согреть, как домашний очаг, или же оледенить, словно северный ветер. На его лице лежал отпечаток силы, но и немалой печали — словно память о битвах, что пришлось пережить ради мира на родной земле. Мудрый и справедливый, князь Владимир собрал воедино разорённые земли, что веками дробились на мелкие уделы. Он не искал власти ради славы — его влекла забота о людях, о древних родах, о земле, на которой стояли храмы и хижины. Много битв пришлось ему выдержать, но счастья в его правлении было больше — сама мать сыра земля, щедро одаривала князя за труды во благо родного края. Что ни выбор — то удачный, что ни дорога — то лёгкий путь. Говорили, что и звери в лесах не трогали его, а птицы замолкали, когда он проходил — не от страха, а из уважения. Народ любил его не за титул, а за душу: открытую, сильную, как степной ветер, и глубокую, как воды древнего Ильменя. Был у Владимира брат Ярополк— добрый молодец, искусный воин,с зорким умом и твёрдым духом. В обиду свою семью не давал, а на переговоры с недругами ездил вместе с князем, ловко выводя хитрецов на чистую воду. В народе говорили, что у брата — дар дипломатический да взгляд острый, как клинок: замечал он то, мимо чего прочие проходили с закрытыми глазами. С детства были неразлучны братья:плечо к плечу в учении, в забавах, в бою. Владимир — первый по рождению, Ярополк — первый в ответе. Когда один говорил, другой слушал, но не как подчинённый, а как тот, чьё слово имеет свой вес. Меж собой они спорили часто, да никогда — всерьёз: умели искать истину, не разрушая братства. За трапезой — один наливал вино, другой разламывал хлеб. На совете — один выдвигал мысль, другой — дополнял, придавая ей силу и форму. И всё же — временами в глазах младшего вспыхивало нечто неуловимое, когда народ славил Владимира. Не зависть — нет. Было в этом взгляде ожидание, вождение будто грезил он, когда и его имя зазвучит в начале. В шутках его — тонкие уколы, слишком острые, чтобы быть случайными, но поданные с улыбкой дружеской, почти невинно.Но стоило взор отвести,спадала кривая улыбка, а кулаки сильные сжимались в сметении. Бывало, князь принимал решение, и брат соглашался, склонив голову, но в движении руки, в задержке дыхания читалось — принял, но не согласен. А бывало, молчал он в час громкой похвалы Владимиру, отворачивая взор, будто бы мысли его были далеко, хотя и тело оставалось рядом. Но когда приходила беда — не было вернее союзника. Брат не щадил ни крови, ни чести, вставал перед опасностью первым, заслоняя собой даже князя. И, быть может, в этом — его особая любовь, тяжёлая, сдержанная, с примесью той самой нераскрытой мечты: быть не рядом с великим, а самому быть великим. *** Время шло. Князь мужал, а вместе с ним росла и забота: пора было думать о будущем, о наследнике, о том, кому передать престол, кто поведёт народ, когда сам он станет лишь именем в былинной песне. Созвали бояре и старейшины великий совет в белокаменной палате. Долго гудели, спорили, и, наконец, решили: — Созовём красавиц со всех земель княжества! Устроим смотрины! Пусть сам князь Владимир изберёт себе супругу не по долгу, а по сердцу. Разнеслась весть по селам и городам. Шли недели — к княжескому терему съезжались девицы одна краше другой: златокудрые дочки бояр, тонкоголосые купеческие внучки, тихие, толстокосые пастушки из дальних слобод. Блеск очей девичьих сверкал, будто росы на рассвете, а одежды пестрели, словно сады в цвету. Все — с надеждой, трепетом, с мечтой стать княгинею. Долго смотрел на них Владимир, всматривался в лица, слушал речи сладкие да уж больно складные— но душа его оставалась немой. Не холодные взоры боярышень, не ладные речи купеческих дочек — всё казалось пустым. Нарядным, но чужим. Ни одна девушка стоящая перед ним в светлых палатах не тронула сердце. — Не здесь ищет сердце мое, — сказал князь однажды, стоя у окна в ранний солнечный день,рассматривая дальние леса густые, — Не под этими сводами. Значит, дорога ждёт меня. И наутро следующего дня, чуть солнце коснулось верхушек башен, Владимир сел верхом на коня своего верного и отправился в путь — один, без свиты, без громких речей,в тайне от всех своих приближенных. Много вёрст отмерил он: через дремучие леса, где вековые ели скрипели, как старцы, а ветви шептали ему сказания, забытые людьми… Через широкие поля, золотые и томные, где ветер пел свои древние напевы, будто напоминая о чём-то важном… через реки, что несли к нему отражения звёзд и лики неведомых женщин… Через чужие королевства, где правители принимали его с улыбкой — лукавой, да острой. Сквозь всё невзгоды шёл князь — не за славой, не за богатством. А за чем-то, что неведомо, но зовёт сильнее долга. За той, что услышит его молчание, увидит за грозным взглядом — тоску, а за княжеским венцом —глубоко одинокое сердце. Но нигде не встретил он той, что «взглядом – свет, душой – отрада».Усталый и опечаленный, князь уж думал вернуться в княжество свое ни с чем. Решил остаться одиноким,раз не везло ему никак,но вдруг в маленькой деревушке, затерянной меж холмов, решил остановиться на привал.