Сломленный

Рос княжич — не по дням, а по часам. К семи годам уже метко стрелял из лука, к десяти — управлялся с конём, как заправский дружинник. А уж как ловко всё в его руках спорилось! Возьмётся за гончарный круг — кувшины выходят гладкие, будто полированные. Кинется помогать кузнецу — и молот в его руках будто сам знает, куда ударить. Но не только труд и дело были ему по нраву — нравились Владу и фокусы, и шутки хитрые Уж сколько раз заставал его князь, всех придворных за нос водящего: то медовуху солью пересыплет, то подложит в шапку дружинника лягушку, да не простую, а с приворотом от мага какого-то — потом три дня боец за берёзой девушке кланялся. Любил Влад смеяться — так, чтоб до слёз, и сам сочинял байки, будто старый скоморох. Вся слобода знала: где Влад, там смех, шалости и, нередко, лёгкий бардак. Характер мальца — весь в мать: своенравный, упрямый, но с сердцем горячим и справедливым. То потребует, чтобы ему самому дали оседлать неукротимого жеребца, то убежит в лес, несмотря на запреты. Но как же было сердцу князя не таять, когда сын, сверкая глазами, рассказывал об очередной своей победе — над жеребцом, над страхом, над дружинником в перетягивании каната. Когда Владу исполнилось одиннадцать, в княжество вернулся младший брат князя — Ярополк. После отдаления своего, отправился в далёкие края, пытаясь оттуда брату старшему помогать,да заново доверие заслужить. Простил его князь и позволил вернуться,а вернулся он не один.С ним была жена его, женщина мудрая и молчаливая, и дочь — Варвара темноволосая, быстрая. Сразу с Владом сдружились, бегали по терему, как ветер. Вместе ловили сорок, прятались на крыше конюшни, искали «сокровища» на погосте — то монетку выкопают, то череп птицы, и смеются, будто им сокровище царское досталось. Влад сначала ревновал отца к дяде, но вскоре полюбил того за сказки, за игры в мечи и рассказы о дальних землях, где ночи длиннее дня, а небо пахнет солью. Заслушивался Влад рассказами этими,да умарившись за день засыпали с Варварой в обнимку на мягких перинах. С дружиной княжеской Влад был как с родными братьями. Те учили его ругательствам изощрённым,да медовухи в тихушку наливали. Учили слушать без спора и спорить без гнева. А он им — всякие проделки, песни новые, и главное — верность. Не раз в игре, а то и всерьёз, он заслонял плечом младших от щита или палки, вставал в круг, будто воин взрослый. Когда княжичу исполнилось двенадцать, князь Владимир решил взять его в поход — да не в простой, а в земли древние, в Навь, мир мёртвых и духов, забытых богов и теней. — Время пришло, сын, — молвил князь, поправляя меч, выкованный в языческие времена, до Крещения Руси. — Пора тебе стать не только наследником, но и стражем мира нашего. Есть сила, которая может нас спасти. Или погубить. Я хочу, чтобы ты увидел всё сам. Влад нахмурился, но не испугался. Он уже чувствовал, что мир больше, чем деревня, река и город. Что есть что-то, что шепчет по ночам — в тенях, в снах, в словах старых. Шли они долго — через чащи, через болота, где слышен был плач утопленников, через камни, на которых сидели вороны с глазами человеческими. Всё обошли, тропы истоптали — и нашли, наконец, вход в иной мир: два деревья — берёза и дуб, переплетённые ветвями и корнями, как влюблённые, что не разнять были порталом в мир другой. — Вот он, вход в Навь. Гляди и запоминай, — сказал князь, — это больше, чем путешествие. Это — судьба. Шагнули в тень — и мир изменился. Навь встретила своих гостей звенящей тишиной и на первый взгляд таким же знакомым лесом. Но здесь дух имел плоть, а слово — силу. Сама земля шептала, что не забыто. По небу ползли синие огни, будто звёзды с разумом. И всё тут было чужое, но родное, как сны, что снятся слишком часто. — Влад, — сказал князь, когда остановились у реки, что текла вверх. — Мне нужен артефакт. Перстень Царя Нави. Его сила способна связать Явь, Навь и Правь — три мира. Я видел: беда идёт. Волны чёрные на княжество наше встают, за ними — пустота. Если перстень будет у нас, мы не просто отобьёмся — мы удержим равновесие, сохраним мир. Без него — тьма. — Почему ты? — спросил Влад. — Потому что я — князь,но ещё я — отец. Моё обязательно защитить вас всех. А ты должен быть рядом. Учиться,ведь когда - нибудь займешь мое место.- князь потрепал сына по темным волосам.- Теперь знакомого моего старого нужно найти,он дорогу нам и подскажет. Вдруг воздух сгустился ,цветные вспышки ослепили путешественников.И тогда появился маг — старец с посохом, в глазах его плясал синий огонь. — Здравствуй,княже,услышал я тебя, помогу вам.Перстень спит в зале Вия. Но знай, — хрипло молвил он, — то не простой артефакт. Он принадлежал Кощею Бессмертному. А он не любит, когда его вещи крадут.- на этих словах посмотрел маг на Влада,да хитро улыбнулся.- Я вас проведу. Шли они через леса, где деревья звали Влада по имени. Через долины, где тени без тел играли в кости, используя свои же кости. В одной из них их настигла стая чудищ — волки, чьи тела были из костей, а глаза — из углей. Князь отбивался, но один из волков прорвался. Влад, дрожа, выхватил из ножен меч свой и кинулся на чудище,метко вонзая клинок прямо в пасть зверя. Тот захрипел и тут же на глазах превратился в горсть праха. Владимир глазом повести не успел,как чудовища отступили,а Влад так и стоял над горстью пыли. Князь аккуратно подошёл к сыну и погладил по плечу,проверяя в порядке ли дитя его. Зал Вия лежал под землёй, скрыт за вратами из чёрного янтаря. Внутри — тишина, будто всё живое умерло при входе. На постаменте из черепов покоился перстень — тяжёлый, круглый, камень его клубился тьмой, в которой то и дело вспыхивали глаза. Не человеческие. — Кощей, — прошептал маг. — Он все равно узнает. Он придёт за потерей своей или Лихо нагонит. Но кольцо — нужно. Князь протянул руку. Затронул украшение,а потом и вовсе надел на палец. Впилось оно в плоть зубцами острыми кровью заливаясь,а вместе с тем чудовище древнее проснулось. Слуги его верные веки тяжёлые подняли. Грохот поднялся такой силы,что казалось разорвет их. Подземелье стало медленно разрушаться Пыль сыпалась с потолка, снопы трещащих искр вырывались из трещин в камне, и воздух будто стал густым, как кисель — его было трудно глотать. Гул усиливался, и гул был живой. Он дышал, стонал, шептал на мертвых языках. Камни осыпались вокруг, словно древний череп рушился в прах. Ринулись бежать.Бежали они, а земля под ногами крошилась, будто мёртвая плоть. Навь дышала — тяжело, злобно. Тени скручивались в клубки, за спиной слышались шаги не тех, кто имеет тело. Всё чаще Влад чувствовал, как когтистые руки цепляются за подол, за шею, будто хотят утащить его обратно, в глубины забвения. Отец отставал, сдерживая чудовищ. — Вперёд, Влад! — крикнул он. — Я задержу их! Но Влад, сердце которого стучало, как кузнечный молот, не мог бросить отца. Развернулся, подбежал обратно, вытащил меч свой и обратил его к тварям нечистым. — Я же княжич! Я не побегу один! Влад ударил тварь, ползущую по щиколотке отца, и та, взвизгнув, отлетела прочь. — Вот упрямый… — прорычал Владимир. — Кровь моя, ничего не скажешь.- шипел князь. Мужчина схватил сына — мальчик был бледен, глаза его смотрели куда-то мимо, как будто он видел сквозь стены, сквозь тела, сквозь миры. Влад не кричал. Он будто знал, что кричать — бессмысленно: голос в этом мраке ничего не значил. Отец чувствовал, как кольцо на его пальце словно пульсирует, как будто оно вросло в его кость, и боль не уходила — наоборот, она всё глубже, как гвоздь в дерево. — Держись за меня, — прохрипел князь, но сын уже держался. Мёртвой хваткой. Они побежали — вниз, по лестнице, через зал, где прежде стояли бронзовые статуи, теперь же их лица кривились, а глаза светились изнутри. Статуи поворачивались — медленно, будто во сне — и смотрели вслед. Одно из изваяний шевельнуло руку, едва не схватив князя за плащ. Позади рушился потолок. Каменные глыбы с грохотом падали, перекрывая проходы, дробя старинные арки. Пол дрожал, как под копытами тысячной конницы. Где-то сверху завалился тронный зал, и с этим звуком в коридоры ворвался новый запах — древняя гниль, будто что-то, что спало веками, теперь проснулось. Маг — тот, все знал, и всё же молчал — исчез, растворился в тени, как будто стал ею. Перед этим он улыбнулся — слишком спокойно, слишком человечно, как будто всё было так, как должно. Подстроенно это было. А тени — они не шли за князем. Они неслись за мальчиком. Они вились за ним, перебегали по стенам, вытягивались в когтистые силуэты, ползли, хрипели, шептали слова, от которых князь чувствовал, как волосы встают дыбом даже под железом шлема. «Он не твой...» «Он не должен был быть...» «Он не потерян... он — возвратится.» Князь знал, что если остановится — погибнет. Но хуже было другое: что погибнет сын. Влад споткнулся — и в тот же миг тьма сомкнулась, как пасть. Один из щупалец-теней ухватил его за ногу, но князь выхватил меч и, не думая, ударил. Меч прошёл сквозь, не встретив плоть, но тень отпрянула, как будто испугалась стали, что видела кровь. — Быстрее! — крикнул он, взвалив сына на плечо. — Мы почти у выхода! Но замок не хотел отпускать. Он жил — и он закрывался, как раковина. Последний проход начал заваливаться, и когда князь выбежал в сырой, холодный воздух рассвета, он услышал, как что-то воет позади. Не зверь. Не человек. Что-то, что поняло, что его лишили не артефакта. А плоти. Кольцо жгло. А Влад шептал сквозь бред в полусознании: — Он смотрит... папа! Смотрит на меня моими глазами. И князь понял: бегство — только начало. Они вырвались из Нави так, как рвут зуб с корнем — с болью, с кровью, с тем ощущением, что чего-то в тебе стало меньше, но больно так, будто выдрали всё. Князь ступил в утренний туман — серый, ледяной, шатаясь как от медовухи крепкой. За спиной портал, зияющий мраком, начал медленно закрываться. Сначала будто бы воздух сгущался, потом из мрака поднялся хрустальный звон, как будто плакал кто-то, кого никто не слышит. Потом раз — и щель сомкнулась. Воронка исчезла. Лишь мерзкий запах гнили и золы остался в сыром воздухе. Князь опустил сына на землю. Сам тяжело дышал — кольцо на пальце пульсировало, будто сердце ещё одного существа билось в его плоти. Он дрожал, но не от холода. Влад стоял. Не плакал. Но не двигался. Его лицо было бледным, глаза полыми, как у старика прошедшего не одну войну. Он не узнал рассвета. Не узнал травы под ногами, не почувствовал запаха мокрой земли. Смотрел в одну точку, будто всё ещё видел что-то по ту сторону, в Нави. — Влад... — осторожно сказал князь, — мы дома. Всё кончилось. Мальчик моргнул. Губы дрогнули. Он прошептал: — Не кончилось. Князь опустился на колено, обнял его, сжал крепко. Сердце в груди мальчика билось как птенец в клетке. Он был жив — но весь перекошен изнутри. Что-то в нём стало другим. Хрупким. Тёмным. Невинность — исчезла, как будто её выжгли. Осталась только скорлупа, в которой спало нечто чужое. Он прошёл через Навь. Он видел. — Он там говорил со мной, — сказал Влад. — Не словами. Он знал моё имя. Он сказал, я его потеря, я его… часть. Что он меня звал ещё до рождения. Голос мальчика звучал ровно. Будто не его. Князь закрыл глаза. Он хотел верить, что можно вернуться домой. В терем княжеский, в залы, где пели песни. Но он знал: за ними пойдут. Тьма уже следит. Влад вдруг поднял взгляд к небу. — Папа, — сказал он. — А если я — не я? И князь впервые в жизни не знал, что ответить. Больше всего на свете он винил себя и свою беспечность.