Остров Одиночества

Утро. Снова утро. Одно и то же. Вчера было утро, и позавчера было утро, и когда-то давно тоже было утро, и все они были одинаковыми, и все они были лишними. Утра сливались в длинную серую линию, как нитка, которую кто-то бесконечно разматывает и бросает на пол, и шаги путались в ней, и мысли путались в ней. Он пытался вспомнить, когда именно перестал различать их: вчера ли, неделю назад ли, или тогда, когда впервые понял, что солнце сюда больше не вернётся? А может, солнце никогда и не приходило. Может, он придумал его. Может, оно существует только там, за тучами, для других, но не для него. Мысли. Они были как рой. Шумели, звенели, жужжали, натыкались друг на друга. Стоило попытаться поймать хоть одну, удержать её, как она рассыпалась в руках, и в голове оставался только звон, звон, звон, будто кто-то непрерывно бил молотком по стеклу. Он слушал этот звон и ходил кругами. Вновь и вновь. Остров обходился, как клетка. С каждым шагом он проверял стены клетки, и стены оказывались на месте. Всё ещё целы, всё ещё держат. Но держат не врагов, держат его. Могилы. Они встречались на пути, как остановки, на которых он никогда не садился. Таблички с именами были нацарапаны слишком неровно, как будто торопились, как будто делали это не руками, а когтями. Иногда он задерживал взгляд на буквах и думал: а правильно ли они сложены? Не поменялись ли местами? Не стали ли другими, пока он моргал? Вспышки памяти били резко — лица, голоса, смех, крики, тени. Они мелькали, а потом исчезали, и он не был уверен, были ли они на самом деле или он сам их выдумал, чтобы хоть что-то заполняло пустоту. И так можно было идти вечно. Вечно ходить мимо могил, вечно слушать звон в голове, вечно проверять стены клетки. Если бы не гости. Гости приходили всегда. Остров вроде как был закрытым, но никого это не останавливало. Слово «закрытый» давно потеряло смысл. Закрытый для кого? Для него? Для тех, кто уходил и возвращался? Для тех, кого он уже похоронил? Для тех, кто, может быть, и не умирал вовсе? И каждый раз, когда приходил кто-то, он ловил себя на мысли: а почему приходят сюда? Почему именно сюда? Почему именно к нему? Разве он сам не сделал всё, чтобы остаться один? Почему же одиночество всё равно протекало сквозь пальцы и приносило чужие шаги? А вот к Альцесту они не ходят. Никто не смеет. Никто не рискует. Почему же к нему смеют? Почему к нему легко? Может быть, потому что он сам это позволяет. Может быть, потому что он слишком слаб. Может быть, потому что его одиночество не настоящее, а только показное. Он строит заборы, а калитку оставляет открытой. — Здравствуй, Снеговик, — голос разорвал звон в голове. И Алфёдов поднял голову. Это был Джаст. Он всегда появлялся слишком резко, будто выныривал из воздуха, будто мир сам подталкивал его вперёд, чтобы испортить тишину. Когда-то раньше, до острова, до всего этого, они ладили. Джаст был… близким. Не другом — друзья предают. Не братом — братья умирают. Но чем-то таким, что тогда казалось нужным. А теперь — нет. Теперь рядом с ним не было тепла. Только раздражение, только недоверие, только какое-то противное чувство, будто он сам себя обманывает, продолжая смотреть в эти очки, продолжая видеть того, кто стоял напротив. — М-м… тебе что-то нужно? — слова вышли скомканно, без интонации, как если бы он выталкивал воздух просто ради приличия. Улыбка. Кривая, тянущая вниз. Всё казалось знакомым и одновременно чужим. Алфёдов почувствовал, как внутри всё скручивается от противоречия — ожидание и отвращение одновременно. — Шерсть нужна, — сказал Джаст. Просто. Сухо. Словно ни о чём другом и быть речи не может. Шерсть. Почему шерсть? Зачем шерсть? Кто вообще просит шерсть? Алфёдов смотрел и пытался понять: это сон? галлюцинация? новый трюк? или действительно нужна шерсть? А если действительно — значит, всё это серьёзно? Но ничего серьёзного быть не может, потому что здесь ничего серьёзного не бывает. — Возможно… — он вытянул слово, как нитку, проверяя, порвётся ли. — Даже если есть… почему думаешь, что я дам её тебе? — Договоримся. Алмазы? Сколько хочешь. Алмазы. Бессмысленное. Ненужное. У него их полно. Полно всего, что не спасает. Полно того, что остаётся валяться мёртвым грузом. — Алмазы мне не нужны, — сказал он. И это было, пожалуй, первое честное слово за утро. — А вот должник из ГНДР… звучит заманчиво. Опять это неприятное ощущение, будто говорит не он. Будто рот открывает кто-то другой. Будто внутри поселился маленький чужой, который выталкивает наружу шутки, сарказм, кокетливые нотки — и потом он сам же за это ненавидит себя. И Джаст заметил. Конечно заметил. Джаст всегда замечал. — Ну так что? — мягкий голос, будто спрашивает не про шерсть, а про что-то другое. Про что-то, от чего потом не отмоешься. — Хорошо, — выдох. Слишком быстрый. Слишком согласный. И вот они уже шли. К дому. К «симуляции». К месту, которое когда-то было самым безопасным. А потом оказалось не безопасным. А потом оказалось, что безопасность вообще не существует. Она всегда только кажется, только обещается, но никогда не держится. Тишина давила. Как вода. Как склизкая масса, в которой не дышится. И в этой тишине Алфёдов думал: надо сказать что-то. Хоть слово. Если не скажешь сейчас — всё пойдёт не туда. Но какое слово? Какое слово может спасти? «Привет» уже было. «Прощай» ещё рано. «Помоги» — смешно. «Уйди» — страшно. Он прокручивал слова в голове, как карточки, и все они казались одинаково ненужными. Момент упущен. Они уже пришли. — Ну так? — Джаст постукивал носком. Нетерпение. Неловкость. Раздражение. — Да… сейчас, — он качнул головой, будто выныривал из сна, и пошёл к сундукам. Дерево пахло пылью. Пальцы копались внутри слишком долго. Слишком медленно. Он слышал, как мысль внутри бормочет: «он стоит сзади». И другая мысль: «он уже ближе». И третья: «а вдруг ты повернёшься, и его там не будет?» Тишина давила, как вязкая жидкость. Ему нужно было сказать что-то. Любое слово могло исправить ситуацию — или разрушить её окончательно. Но какое? Каждое слово исчезало ещё до того, как появлялось в голове. — Сколько? — спросил он в сундук. — Сколько сможешь дать, — и голос был так близко, что казался его собственным. Он вздрогнул. Не от страха. От собственного мозга, который подсовывал картинки: руки, отпускающие его. Тени, тянущие вниз. Лица, которые он хоронил. Лица, которые, может быть, и не хоронил. — Ты меня боишься? — спросил Джаст. — Н-нет, с чего бы… ты ведь уже ум— БУМ. Звук сверху. Резкий. Мир сорвался. Тень упала на очки. Ни улыбки. Ни намёка. — Я говорил, — голос глухой, короткий, режущий, — не называй меня мёртвым. Стук сердца в груди — как чужой молоток по дереву. Не его стук. Чужой. Он даже не был уверен, бьётся ли сердце на самом деле, или это просто в ушах гул. Он хотел что-то сказать, но язык отказывался. Он хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Он хотел дышать, но воздух оказался плотнее, чем стены. Слова застряли. Каждое возможное слово казалось неправильным. Любое слово могло всё сломать. А если промолчать? А если сказать? А если молчание хуже, чем ложь? Он перебирал эти варианты так же, как перебирал утра. Все одинаковые. Все ненужные. И он молчал. Тишина снова разрослась. Она стала плотнее, чем стены, чем воздух. Даже шаги, даже дыхание казались чужими, не его. Джаст не отводил взгляда. И в этом взгляде было слишком много всего сразу: и насмешка, и раздражение, и что-то холодное, будто остриё, поднесённое к коже. Алфёдов сглотнул — сухо, с болью в горле, как будто глотал пепел. — Я… — слово вырвалось, но не стало продолжением. Оно повисло и распалось. Джаст моргнул, медленно, будто нарочно давая время осознать, что выхода нет. — Ты ведь понимаешь, — тихо сказал он, — придётся расплатиться. Алфёдов отвёл взгляд. Сундук. Доски. Пыль. Его собственные руки, которые дрожали так, словно ими управлял кто-то другой. Он вытащил шерсть и сжал в пальцах — мягкая, нелепая. Слишком белая в этом мраке. Слишком лёгкая, чтобы стоить того, что происходило. — Про шерсть? — спросил Джаст. — Здесь. — Алфёдов вынул шерсть, положил на край сундука, — Бери. Но расплатишься иначе. Джаст посмотрел на него, потом кивнул. И ушёл. Дверь закрылась. Тишина вернулась с такой силой, что казалось, весь остров сжался внутрь него. Он остался один. Стены, сундук, пыль, шерсть — всё стало чужим. Голоса в голове не стихали, они только усилились: «не верь», «это сон», «он никогда не уходил», «ты сам себе враг». Он обернулся на тень, на пустоту, на угол комнаты, на свое отражение в линзах очков. Никто. Никого. Был ли Джаст? Он сам придумывал это? Мысли начали рваться. Остров, могилы, имена, шерсть, воздух, тишина, гул — всё слилось в одну вязкую массу. Он не мог дышать, не мог двигаться, не мог вспомнить, что реально, а что — плод его измотанной головы. Тишина стала плотной, как лед, как воздух в трещинах острова. Он остался один. Но одиночество тут не было пустотой — оно кричало. В каждом шаге, в каждом дуновении ветра, в каждом отблеске света на белой шерсти снега он слышал эхо Джаста. Он слышал? Или это снова галлюцинация? Он встал, тело дрожало, пальцы сжимали остатки шерсти так, что казалось, она вот-вот разорвётся, и с ней разорвётся он сам. Доски под ногами скрипели, хотя никто не ходил. Стены симуляции казались слишком высокими и слишком близкими одновременно. В углах комнаты тени двигались, а когда он моргал, они исчезали. Он моргал слишком часто. — Он был? — выдохнул он вслух, а голос отразился от стен, словно кто-то его повторял, тише, дольше, с придыханием. И тут же — смех? Или ветер? Или снова мозг, который играет с ним, как кот с клубком? Он подошёл к краю одного из домов. Внутри симуляции глубоко под землёй деревня была упрощённой: ровные квадратные дома, прямые улицы, плоские деревья. И всё же перед ним развернулся странный горизонт: блоки земли тянулись бесконечным полотном, а на фоне серых стен подземелья проступали странные силуэты — то ли разрушенные здания, то ли миражи, созданные памятью. Ветер, который казался почти невидимым, шевелил квадратные флаги и тряпки, оставляя в воздухе слабый шёпот лозунгов: «Порядок», «Сила», «Магнит». Он не понимал, кто их видит, кто создаёт, кто за ними стоит. Магниты? Контроль? Ловушки? Или просто холодная краска, разбросанная по блокам? Всё дрожало и казалось одновременно реальным и иллюзорным. Он бродил по дому, проверял все сундуки, каждый угол, каждую щель, будто там снова может появиться Джаст, или кто-то хуже, кто знает его слабые стороны, кто знает, где он держит дыхание, где сердце, где мысли. Все движения — автоматические, лишённые смысла, как если бы он сам был только частью этого острова, а не человеком. Мысли ломались. Он думал о могилах, о днях, о том, что каждое утро одинаковое, что каждое «вчера» сливается с «сегодня». А теперь ещё и Джаст — реальный? Иллюзия? Может быть, его нет вовсе, и всё, что осталось, — ощущение присутствия, которое не отпускает. Он сел на пол, обхватил голову руками. Голова гудела. В ушах стоял звон, как тысячи шагов, как тысячи ударов молотком. Пол под ним казался мягким, будто бы он тонет. А вокруг — тьма, холод, тишина, которая давит изнутри. Он не знал, где заканчивается комната и начинается остров, где заканчивается реальность и начинается галлюцинация. Он попытался вспомнить, как выглядел Джаст, но каждый образ распадался, превращался в смесь черт и теней. В памяти мелькали лица друзей, которых он хоронил; лица, которых не хоронил, но помнил; лица, которых он сам придумал. Они все были одинаково близки, одинаково чужие, одинаково не нужны. — Был он? — шепот сорвался снова, но ответ пришёл только от эхом отражённого голоса, или от ветра, или от чего-то внутри — он не мог отличить. Он встал. Ходил кругами. Стены, сундуки, шерсть, таблички, воздух — всё казалось частью какого-то огромного механизма, который давил на грудь. Он дышал слишком быстро, слишком медленно, не понимал, сколько времени прошло, где «вчера», где «сегодня», где конец этого дня. И в этой вязкой безысходности, в этом потоке мыслей, он понял, что никто не придёт. Никто не придёт и не спасёт. Джаст ушёл, но больше не важно, был он вообще или нет. Остались только тени, звуки, мысли, и остров, который никогда не отпустит. Он сел на пол и закрыл глаза. Мир продолжал вращаться, ледяной, бесчувственный, холодный. А он — один. Снова один. И каждое утро будет таким же, как вчера, как позавчера, как то, которое он уже забыл. Он тонул.