Остров Одиночества

Он снова пришёл. Конечно. В который раз — уже не важно. Счёт потерян, как теряется счёт шагов в тумане. Остров тянул его к себе, как магнит. Не потому что хотел, а потому что там был он. Будто внутри всё время что-то шептало: «Проверь его. Убедись, что он ещё дышит». Алфёдов стоял у каменных плит, будто и сам был плитой. Тенью. Словно сам себе памятник. Пустые глаза, руки, которые больше не держали ничего живого, только пыль.  И Джаст, чёрт возьми, не знал, что хуже — смотреть на это или представлять, как его уже нет. Он прятался за улыбкой. За словами-шутками. За привычным образом чертёнка, который будто ничего не воспринимает всерьёз. Потому что если сорвать эту маску — под ней будет страх. Паника. И боль от того, что его дорогой человек растворяется в собственной тишине. — Здравствуй, Снеговик, — слова сами слетели с губ. Зачем? Чтобы сломать вязкое молчание? Чтобы напомнить ему, что он не один? Или чтобы убедить себя, что он ещё существует? Улыбка напротив дрогнула, чужая и пустая. И он снова почувствовал, как что-то внутри сжимается. — Шерсть нужна, — выдал он. Шерсть. Да, чёрт возьми, шерсть. Можно было придумать что угодно, но он сказал именно это. Простая вещь, но сказанная так, будто за ней — что-то большее. И Алфёдов, конечно, сразу понял. Конечно. — Возможно… — вытянул тот, как нитку. — Даже если есть… почему думаешь, что я дам её тебе? Джаст скривил губы ещё сильнее, будто игра. — Договоримся. Алмазы? Сколько хочешь. — Алмазы мне не нужны. А вот должник из ГНДР… звучит заманчиво. Улыбка Джаста дрогнула. Не от веселья. Шутка прозвучала чужой, вывернутой, будто говорил не он, а кто-то через него. Когда-то его остроумие искрило по-настоящему, жгло и цепляло. Теперь же слова звучали пусто, как эхо в трещинах. И всё же — в этой нелепой фразе было больше живого, чем в его глазах. Джаст поймал себя на том, что цепляется даже за это. За обломок, за тень, за любую деталь, что напоминала о том, кем Снеговик был когда-то. Шли вглубь. В симуляцию. Под землю. Искусственный свет, бетонные стены, что изображают облака и небо. Слишком ровные, слишком фальшивые. Мир, в котором нельзя дышать. Алфёдов молчал, как всегда. Джаст постукивал носком. — Ну так? — вырвалось. Нетерпение. Неловкость. Раздражение. Тот двинулся к сундукам. Медленно, слишком медленно, будто каждый шаг вяз в трясине. Джаст следил. И видел, как каждый вдох даётся с трудом. Как плечи дёргаются от чего-то невидимого. Как взгляд пустеет ещё сильнее. — Ты меня боишься? — слова сами сорвались. Проверка? Шутка? Мольба? И тогда прозвучало. Слово. Тонкое лезвие. — Н-нет, с чего бы… ты ведь уже ум— И всё внутри сорвалось. Глухой, чужой голос вырвался сам: — Я говорил… не называй меня мёртвым. Алфёдов дёрнулся. Воздух сгустился, будто комната сжалась. И тогда Джаст срывался. Голос становился грубым, слова резкими, движения резкими. Он ломал чужую тишину, потому что не мог терпеть её. Потому что молчание убивало обоих быстрее, чем нож. Он видел, как Алфёдов ломается. И ломался сам. Только по-другому: тихо, незаметно, изнутри. Джаст злился. На него. На остров. На себя. Но сильнее всего — на то, что ничего не менялось. Что он может приходить хоть тысячу раз, но друг всё равно тонет. И в этот момент он понял: у них есть только семь минут. Он говорил всё подряд: шутки, уколы, обвинения. Всё, лишь бы пробить эту стену. Но Снеговик не слышал. Или не хотел слышать. Шерсть. Белая, нелепая, ничего не стоящая. Он забрал её, как трофей, как оправдание. И ушёл. Дверь захлопнулась. Семь минут закончились. Семь минут — их максимум. Семь минут в раю и аду одновременно. Он уходил, и никто не видел, как внутри его самого что-то трещит. Не так громко, не так заметно. Но ломается. Потому что как жить дальше, если твой дорогой человек умирает на глазах — но ещё дышит?