ублюдок без лица

денис прижимает спину к стене. – долго еще будешь корчить из себя невинность? – илья проводит костяшками пальцев по его животу, чуть задерживаясь на пряжке ремня. – или признаешься, что давно хочешь? подвал. сырость пропитала стены насквозь, разъедая штукатурку, оставляя после себя черные разводы плесени – будто кто-то провел по ней грязными пальцами, рисуя карту забытых миров. воздух густой, тяжелый, словно в этом месте годами не распахивали двери. привкус земли и чего-то затхлого ощущается даже во рту. голая лампочка дрожит, но сквозняка здесь нет и в помине. ее желтый свет качается из стороны в сторону. он то выхватывает из темноты резкие скулы ильи, то вдруг отпускает. тогда его глаза тонут во мраке, становясь неопознанными черными дырами. тени ползут по стенам, шевелятся, как живые, сливаются с плесенью. уже не понять, где кончается реальность и начинается этот подвальный кошмар. коломиец молча убирает от себя чужие пальцы. руки брюнета всегда холодные – даже через ткань футболки чувствуется их мертвая температура. – ну как же так, родной? – коряков хитро растягивает губы, но глаза не улыбаются. – долги возвращать надо. он делает полшага вперед, обдавая порцией новых запахов – дешевый табак и... нечто из разряда школьного кабинета химии, где денис когда-то получал одни пятерки. трахаться за дозу – это не то, о чем он мечтал, сидя за первой партой. – я принесу деньги. послезавтра. илья смеется. резко. громко. страшно. – милый, ты говоришь это в четвертый раз. твое "послезавтра" уже давно просрочилось. его ладонь снова тянется к денису. ниже, к поясу джинсов. блондин задерживает дыхание. – слушай, ты странный, – коряков наклоняется. – неужели проще влезать в новые долги, чем просто… расслабиться? тишина. только вода стучит где-то в углу, стекаясь в лужицу. – как знаешь. илья швыряет пакетик на пол. он приземляется в грязь, но денис уже наклоняется, дрожащими пальцами подбирая с земли. – спасибо, я… – не благодари, – брюнет поворачивается спиной, но коломиец чувствует его ухмылку. – все равно вернешься. денис быстрым шагом покинул подвал. холодный декабрьский воздух ударил в лицо. он резко вдохнул, пытаясь загнать в легкие не кислород, а хотя-бы малейшую каплю спокойствия. адреналин, горький и знакомый, будоражил тело, заставляя сердце разгоняться. глаза парня метались по двору, выхватывая из полумрака силуэты гаражей, очертания задних домов с их погасшим в окнах светом. он искал движение, тени, окурки, горящие в темноте. но на благо всех святых, до которых коломийцу не было дела, двор оказался пуст. мертв и безлюден. никаких лишних глаз. пальцы, похолодевшие и чужие, сжали мобильный. ядовито-яркий свет экрана указал время – 21:49. в мозгу что-то щелкнуло, и он рванул с места, бросившись бежать по лабиринту из неосвещенных закоулков. левой рукой парень судорожно прижимал пакетик в кармане куртки, чувствуя сквозь ткань мелкую дрожь собственного тела. и снова, как всегда в повторяющиеся минуты панического бегства, в мозгу всплыло старое, изжившее себя обещание. обещание забыть эту дорогу навсегда. расплатиться с этим проклятым долгом. стереть в порошок все воспоминания, связанные с этим местом, с этим подвалом и с этим страхом, что не покидает его последние три месяца. обещание, которое оставляет после себя горький привкус лжи и тяжелое понимание: дорогу сюда он забывает только до следующего раза. дверь в общежитие с грохотом ударилась о косяк. денис, едва успевая отдышаться, ринулся к лестнице, но из-за угла, из каморки дежурного, уже надвигалась знакомая фигура. – коломиец! стоять! голос александры александровной, воспитательницы, прозвучал негромко, но с той самой интонацией, что заставляет сжиматься внутренности. подросток замер на первой ступеньке. спина была мокрой от пота, в висках пульсировало. александра александровна вышла к свету, одетая в мягкий халат, со скрещенными руками на груди. ее пронзительные глаза медленно ползли по блондину снизу вверх: заляпанные кроссовки, помятые джинсы, куртка, на которой проступали темные пятна от сырых стен подвала, его бледное, испуганное лицо. – и где ты, милок, прости меня господи, шлялся? – начала она со сладкой ядовитостью в голосе. – может, на свидание ночное бегал? только что-то вид у тебя вовсе не влюбленный. она сделала шаг ближе, втягивая носом воздух. – и чем от тебя разит? ты будто из подполья вылез. денис молчал, сжимая кулаки в карманах. каждое слово вбивало в него обновленную порцию стыда. – десять часов, коломиец, – ее голос стал ровным и жестким. – комендантский час. правила внутреннего распорядка для тебя, выходит, не указ? думаешь, особенный? – всего на семь минут опоздал. – тихо произнес парень, понимая, что ситуацию это не исправит. – целых семь минут! – он ткнула пальцем в настенные часы. – ты мне тут голову не морочь. это уже не опоздание, это издевательство! над распорядком! надо мной! над всем корпусом, который я обязана беречь от всякого сброда, что по ночам шатается! первые разы я шла тебе на уступки, но сколько можно?! воспитательница не ждала ответа. она уже достала из кармана халата толстенный журнал. – все нормальные люди уже на местах, уроки учат, отдыхают. а ты где был? – палец и взгляд воспитательницы скользнули по списку фамилий. – грязь по колено, без шапки в такой мороз. вон, шею всю продуло... ищешь приключений на пятую точку? так ты их нашел. она с силой вывела ручкой его фамилию в журнале, смачно поставив пометку о нарушении. – завтра встаешь в шесть утра. приду и проверю лично. будешь сергею владимировичу помогать дорожки расчищать, чтобы дошло наконец, что звание студента обязывает! – а пары? – попытался отвертеться денис. – я в курсе, что тебе ко второй. успеешь. а сейчас – марш в комнату. чтобы я тебя до утра больше не видела и не слышала. чтоб духа твоего тут не было! живо! не дав ему и рта раскрыть, она развернулась и зашагала обратно в свою каморку, громко хлопнув дверью напоследок. коломиец стоял еще секунду. адреналин, не найдя выхода, медленно отступал, оставляя после себя слабость и чувство облегчения. пронесло. не полезла в карманы. не вызвала администрацию. он рванул вверх по лестнице, зажав в горле комок стыда, злости и благодарности за это мелкое, унизительное наказание, которое из возможных оказалось величайшей милостью. денис толкнул дверь в комнату 420. запах старого линолеума, лапши быстрого приготовления и мужского пота – вот оно, его привычное, тошнотворное "убежище". комната погружена в полумрак, освещенная лишь экраном ноутбука на столе и тусклым светом из коридора, падающим из-за его спины. он попытался проскользнуть как тень, но было поздно. на кровати у окна, в позе, говорящей о полном пренебрежении к чужому личному пространству, сидел рыжий даня. его ноги раскинулись на тумбочке дениса. даня был местной знаменитостью: еще на заселении он прославился тем, что в первый же день успел подраться с парнем этажом ниже. второй его «фишкой» была дешевая татуировка на кисти, особенно эта надпись «DARK» на пальцах, которыми он щеголял направо и налево, словно демонстрировал четыре диплома о высшем образовании. третьей – неуемная страсть к сочинительству. он плодил демки с примитивными битами и наложенным на них сиплым рэпом о родных казанских улицах с их истинными пацанскими понятиями, а потом насильно врубал их всем подряд, втыкая в уши соседей свои наушники и требуя признания гениальности. коломиец каждый раз едва сдерживал смех – сложно было придумать что-то более нелепое. впрочем, возможно, это была лишь личная неприязнь. ну а коронным трюком было его патологическое дрочерство на кроссовки. свои вылизанные вансы он холел и лелеял, сдувая с них каждую пылинку и объявив неприкосновенной святыней для чужих рук. он тыкал пальцем с буквой «K» в любого, чей выбор обуви считал провальным. по общаге даже ползли упорные слухи, что того самого парня он избил именно за паленые найки. но выселять его не спешили. кашин-то из детдома, льготная тварь. он уставился на дверь, будто только и делал, что ждал возвращения последнего соседа. в его руке болталась банка энергетика. рядом, за столом, двое остальных – костя и дима. их коломиец иногда путал между собой, потому что ничего примечательного в них не находил. оба тощие, темноволосые и коротко стриженные. они с тупым любопытством повернули головы, переставая ковыряться в тарелках с остывшей лапшой. – гляньте-ка, кто вернулся, – усмешливо, с издевкой, произнес кашин, не меняя позы. – нефор наш подвальный. всех крыс успел собрать? санька-то тебе уже обрадовалась? слышал, визжала на весь корпус. блондин промолчал, стараясь не встречаться с ним глазами. он скинул куртку, чувствуя, как на него уставились три пары глаз. он повернулся, чтобы повесить ее на крючок у двери, под своим номером. – э, куда прешь? – резко сказал дима. – я свои кроссы там сушу. не видишь, что ли? вешай в другое место. на полу действительно стояли его потрепанные кроссовки, ставшие источником запаха пота в комнате. денис стиснул зубы и, развернувшись, потянулся к дверце своего шкафа. – осторожнее там, – бросил рыжий, делая глоток из банки. – а то у тебя, как я погляжу, ручки трясутся. ща всю нашу хату перепачкаешь своим дерьмом. опять по урнам лазил? свежак искал? дима хихикнул, довольный шуткой кашина. денис чувствовал, как злость приливает к телу. он изо всех сил старался делать движения плавными, но дрожь в пальцах выдавала его с потрохами. светловолосый повесил куртку и потянулся за футболкой. – чего молчишь? – даня швырнул банку в мусорное ведро у своей кровати. – спросили по-хорошему. где шатался? по кабакам тарился? – отъебись. – сквозь зубы выдавил денис. – опа, заговорил! – тот поднял брови с фальшивым удивлением и медленно поднялся с кровати. ростом они отличались лишь в пару сантиметров, но кашин заметно шире в плечах. – погодь-погодь, я не ослышался? ты что, это мне сказал? "отъебись"? это в моей-то хате? забыл, где твое дно? он сделал шаг вперед, а коломиец инстинктивно отступил к своей кровати. – я тебя спрашиваю, – даня тыкал пальцем в воздух перед его лицом, – где. ты. шляешься. а? слышь, у нас тут вещи иногда пропадать стали после твоих выходок. у костяна кошелек на прошлой неделе испарился. не ты ли его спер? – это не я. – прошептал денис, чувствуя, как комок страха и злости подкатывает к горлу. – думаешь, я тебе верю? – даня оскалился. – морда у тебя, будто под забором валялся. дима, искренне радовавшийся любому подобному кипишу, подошел поближе, заняв позицию сбоку, чтобы отрезать путь к отступлению. – может, прошерстим его? – предложил он кашину. – гляди, в карманах чего чужого завалялось. денис похолодел. рука непроизвольно дернулась к карману джинс, где лежал телефон, а в памяти всплыл образ пакетика в кармане куртки. это движение не осталось незамеченным для пристального взгляда рыжего. – а походу реально, – он усмехнулся. – видос? прячет что-то. а ну-ка, давай сюда. покажи, что ты притащил в нашу чистую хату. он сделал резкий выпад и схватил коломийца за запястье мертвой хваткой. – отстань! отпусти! – дернулся блондин, но даня лишь сильнее сжал пальцы, выкручивая руку. – сам отдашь, или мы тебя прошмонаем? выбирай. в этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошел леша – парень из комнаты напротив. он остановился на пороге, оценивающе смотря на ситуацию. на лице не было ни удивления, ни сочувствия. лишь какая-то презрительная скука. – опять ваши разборки? – равнодушно спросил он. – угомонитесь уже. санька на этаже, услышит – влетит всем. его появление на секунду отвлекло рыжего, позволив хватке ослабнуть. денис этим воспользовался, выдернул руку и рванул на второй этаж своей кровати. – пидрила, – буркнул кашин, но новость о воспитательнице заставила его успокоиться. одно предупреждение до выселения – не шутки. – чтоб под ногами больше не вертелся. даня плюхнулся обратно на кровать. костя с димой вернулись к своей лапше, включив ролик на ютубе и начав ржать с него в голосину. сердце дениса колотилось так, что, казалось, было слышно по всей комнате. он уткнулся лицом в подушку, пытаясь скрыться под одеялом, но скрыться от унижения было нечем. оно ныло под ребрами противной тяжестью. коломиец ненавидел их всех. с самого начала, с того самого дня, когда из-за пробок приехал последним и ему без разговоров указали на позорное место у вечно открытой форточки, ставшей источником бесконечных насморков и температуры. тогда же, без слов, было коллективно решено, что он – изгой. живая мишень для издевок на все оставшиеся годы. сколько бы раз денис ни просил его переселить, александра александровна лишь головой качала: "да тебе, по-моему, там самое место. такой же нарушитель". дима с костей были просто фоном, серой массой, предпочитающей игнорировать его существование. но стоило вернуться кашину... и тогда начиналось самое "веселье". острота унижения притупилась уже через несколько минут, растворившись в навязчивом желании упороться. тело кричало о дозе, о забвении. но здесь – нельзя. придется терпеть, сжимая зубы, до завтра.

***

ледяной воздух врывался в комнату сквозь щель в раме, заставляя дениса ежиться под тонким одеялом. он не спал. не мог. тело вымоталось до предела, но мозг отказывался отключаться, предательски бодрствуя на износ. вместо боли – густая, давящая тревога, в которой тонули все мысли, кроме одной. он кусал подушку, пытаясь не издавать звуков и заглушить внутреннюю дрожь, считал трещины на потолке, лишь бы отвлечься от мерзкой тяги: пакетика в кармане куртки. в шесть утра, как и обещала, в комнату вошла александра александровна. – коломиец! подъем! все спят, а ты уже трудишься на благо нашего общежития, – она окинула взглядом его бледное от бессонницы лицо и слегка удивленно хмыкнула. – ну и видок, конечно. но труд, как всем известно, облагораживает. одевайся, сергей владимирович уже ждет. денис молча, двигаясь на автомате, сполз с кровати и натянул грязную куртку. даня на нижнем ярусе лишь едихно усмехнулся и повернулся на другой бок. во дворе стоял сергей владимирович, дворник. угрюмый мужчина, улыбку на лице которого еще никто ни разу не видел. он ткнул пальцем в сугроб, а потом всучил подростку лопату. – расчистить до асфальта. чтобы ни льдинки. – бросил он и ушел греться в свою будку, хлопнув дверью. коломиец вздохнул, оглядывая объем работы и принялся за дело. хорошее начало дня. пара уже началась, когда он, пропуская первые минуты, вошел в кабинет, но в духе всех университетов этого блядского мира, его приход никто не заметил и уж тем более не стал комментировать. блондин проскользнул на свое место в конце и с облегчением плюхнулся на стул. денис опустил голову на прохладную поверхность парты, пытаясь заглушить звон в ушах и навязчивую мысль о пакетике, прижимающимся к бедру в глубине кармана. ужас подступал волнами: то холодный пот прошибает спину, то внутри все сжимается в один болезненный комок тотальной безысходности. – эй, ден, жив? – чей-то шепот пробился сквозь этот звон. коломиец с трудом приподнял лицо. напротив, через проход, сидели руслан и коля – его так называемые друзья-одногруппники. оба были старше на три года, но сдружились они почти сразу, с первых дней учебы. произошло это, как водится в их идеальном обществе, самым банальным образом. на перемене денис вышел во двор, чтобы подышать свежим воздухом после душного кабинета и не менее душного преподавателя. потянуло к зоне для курения в надежде стрельнуть сигарету. ухмылка руслана, кивок коли... с этого все и началось. они были местными, коренными в этом огромном городе дождей и бетона. стыдно признавать, но сначала денис не понимал их шуток, их особого, блатноватого питерского сленга, их манеры держаться так, будто весь город принадлежит им. они знали, где купить выпивку после двадцати двух, в какие двери стучать в ночных клубах и как разговаривать с полицией. ему, приезжему из серого спального района, такая свобода казалась дикой и страшной. сбивало с толку главное несоответствие: зачем этим парням, чьи дорогие кроссовки, идеально чистые вопреки грязных улиц, заломленные на затылок кепки, только брендовые шмотки, кожа, забитая не красивыми картинками, а немым уставом внутреннего мира, понадобилось запереть себя в стенах жалкого обшарпанного универа? ответ пришел позже: это была просто удобная крыша, место для своих, еще одна площадка для демонстрации силы и наглости. диплом – как добавочный, но статусный аксессуар. и коломиец быстро научился. поначалу повторял за ними слова, потом – манеры, потом – поступки. на деле их мир оказался не таким уж и сложным, просто грязным и циничным. однако этот приобретенный нахальный оскал работал лишь в их узком кругу. стоило руслану и коле отвернуться, как блондин снова становился тем самым перепуганным мальчиком из провинции. глаза руслана были полны живого интереса и нетерпения, когда коломиец наконец-то соизволил обратить на них внимание. ромадов же теребил в руках зажигалку. его взгляд метнулся от дениса к преподавателю и обратно. – принес? – также тихо уточнил руслан. светловолосый лишь кивнул, сглотнув горькую слюну. этого было достаточно. тушенцов многозначительно перевел взгляд на колю. пора. преподаватель, пожилой мужчина с монотонным голосом, уткнулся в конспект, бормоча что-то о законе сохранения энергии. о том, что ничто никуда не девается, а лишь переходит из одной формы в другую. этой минуты неведения хватило. руслан быстрым движением руки достал из рюкзака пачку сигарет – их условный знак. внутри, среди табака, всегда лежала короткая шариковая ручка без стержня и свернутый тетрадный лист-подложка. парни вышли по одному, с небольшим интервалом, как будто по нужде. университетский туалет встретил их знакомым запахом чистящей химии, прокисшего табака и дешевого освежителя, чтобы перебить вонь. коля уже занял позицию «на шухере» у раковины, прислонившись плечом к косяку двери и следя за коридором через узкую щель. тушенцов возился у дальней кабинки. самой грязной, с исписанной матерными пророчествами и шедеврами «способных художников» дверью. он вытряхнул табак на ладонь вместе с ручкой. пальцем достал застрявший лист бумаги. коломиец протянул ему потрепанный пакетик, а сам прислонился к холодной стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. – русь, проблемка есть. – начал блондин, решив, что лучше озвучить это сейчас. – лучше б темка, но выкладывай. – непринужденно ответил руслан, разворачивая и укладывая лист на грязный бачок унитаза. – я больше не смогу носить. – а это еще с какого перепугу? – нахмурился парень. – в натуре, про договор забыл? ты заносишь штуку, а я – прописываю тебя и держу под крылом у своих корешей. врубаешься? – «в питере без понтовых связей – ты просто последняя шконка», – процитировал извечно повторяющиеся слова тушенцова блондин. – но на вес моего долга твои связи – пыль. руслан уставился на него с немым презрением, будто перед ним был не человек, а нечто недоразвитое. скулы сдержанно напряглись. но коломиец уже привык. главное – выдержать паузу, не дрогнуть и не отвести взгляд, сохраняя видимость спокойствия. впрочем, поначалу все было иначе, почти что невинно. сначала – перекур и болтовня у спортзала, потом – совместные побеги с пар по истории, которые денис отчаянно старался не пропускать, а руслан с колей – отчаянно прогулять. затем были первые вылазки в бары и клубы, где коломиец, краснея, потягивал свой алкоголь, слушая их бесконечные рассказы о незнакомом для него городе. новые друзья казались ему проводниками в другой, полный красок и адреналина мир, а он им – благодарным и наивным слушателем, «своим пацаном», которого можно многому научить. такая «дружба» длилась около трех месяцев, пока однажды руслан, хлопнув его по плечу, не спросил с кривой ухмылкой: «слушай, ты же в теме, да? выкупил кайф тогда? ладно, не напрягайся. вижу, прет. у меня есть контора, но самому звонить в лом. а ты у нас прошаренный, берешь же у кого-то. может, и нам раздобудешь чего покрепче? а мы тебя впишем – своим будешь. прикроем, если че. ни одна шалавка тебя пальцем не тронет». договор был озвучен. и дружба, какой блондин ее знал, закончилась. – ну ты и скулая меркантильная, – закатил глаза тушенцов и засунул руку в карман, доставая оттуда пару бумажных купюр. – хватит, шоле? денис посмотрел на эти жалкие две тысячи, потом – на наигранно-невинное лицо руслана. тот строил из себя идиота, делая вид, что не понимает о какой сумме долга идет речь. но даже они являлись хоть чем-то отличными от нуля, поэтому деньги парень забирает. – вы там взасос дрочите друг другу, что-ли? – недовольно прошипел коля. – чья-то рожа маячит. приглушенные шаги и голоса за дверью заставили руслана замереть на секунду, но потом он снова принялся за дело. высыпал содержимое пакетика на тетрадный лист, разравнял в две узкие дорожки. – валяй, – тушенцов сунул ему в руки ручку. – я следом. сквозь щель в двери коля видел, как две тени замедлились у кабинета напротив. он напрягся, готовый в любой момент кашлянуть. денис, наклоняясь, поднес стержень ручки к порошку. руки тряслись так, что он едва смог попасть концом трубочки в начало дорожки. в этот момент дверь в туалет со скрипом отворилась. ромадов резко кашлянул, громко и неестественно. руслан инстинктивно поднял голову. денис задержал дыхание, зажмурившись, втягивая в себя драгоценный, греющий изнутри порошок. ноздри обожглись, но по телу разлилась волна облегчения. спазм в желудке начал отпускать, а тяжесть в голове – рассеиваться. вошедший, какой-то заспанный студент, с недоумением посмотрел на колю, стоящего прямо у двери. заметив в кабинке две пары ног, он брезгливо поморщился и прошел к писсуару. сделав свои дела под напряженным молчаливым взглядом ромадова, парень поспешно покинул туалет. – пронесло, – без эмоций констатировал руслан, выдергивая ручку из чужих ослабевших пальцев. – вмазало? но денис уже не слышал. голос тушенцова стал просто шумом, потом и вовсе тишиной. мир за стенами этого вонючего туалета перестал существовать. ушли унижение в подвале, злость на соседей, стыд перед воспитательницей. тело больше не ныло, а парило, избавившись от больной тяжести. он медленно сполз на пол, найдя опору в заляпанной стенке кабинки. мышцы лица наконец-то расслабились, сложившись в пустую, но благодарную улыбку. и вот, сидя под кайфом на липком полу университетского туалета, он с иронией вспомнил, как яростно горел одной-единственной мыслью – поступить сюда. не ради знаний, престижа или блестящего будущего. нет. здесь он не получит ничего из этого, даже если очень сильно постарается. это был побег. отчаянный, грязный, но самый верный способ вырваться. парень так ясно рисовал в воображении эту свободу: старый стол, заваленный потрепанными книгами, тишина комнаты в общежитии, в которой нет места родным голосам. он видел эти проклятые баллы егэ, собранные ровно впритык, на порог отчаяния. но их хватило для поступления на нежелаемую профессию в одно из самых жалких учебных заведений города. большего не требовалось. билет на поезд. в один конец. прочь. из города, где каждая улица пропитана безысходностью, точно так же, как сейчас эта кабинка вонью. – все, крышка, – посмеялся тушенцов, наклоняясь к своей дорожке. – теперь тебя до утреца хватит. руслан, быстро "догнав" свою порцию, смыл улики употребления в унитазе. он ткнул ногой в дениса, все еще сидящего в отключке. – вставай, а то щас шмон нагрянет, и нам всем будет не по приколу. парни подхватили его под мышки, и коломиец, почти не чувствуя ног, поплелся между ними, уносясь в свой забытый, искусственный мир, где не было ни долгов, ни страха, ни этого вечного, всепоглощающего стыда. дорогу назад он забыл. до следующего раза.