Эскорт—дело семейное.

Глаза наливались свинцом и абсолютно не хотели открываться. Запах медикаментов проникал в легкие и заполнял их полостью, вытесняя кислород. Просыпаться не было никакого желания. Тело ощущалось пластом железа, и пошевелить хотя бы миллиметром этой туши не представлялось возможным. Волосы спутались и налипли на лицо, некоторые пряди неприятно щекотали нос. Хотелось убрать эти отросшие патлы, а лучше вообще отрезать. Раздражает. Недалеко тихо скрипнула дверь. Кто-то вошёл. Скорее всего снова медсестра пришла проверить состояние парня. Легкие шаги слышались попеременно из каждого угла. Вот открыли окно, наконец впуская свежий воздух в палату. Вот небольшой столик на колёсиках (обычно он стоит слева от кровати) медленно откатили в сторону, перед этим позвенев приборами на нём. В следующую секунду Кайгаку слышит, как таинственный посетитель пошёл к нему, лежащему и "спящему" на кровати. —Господин Инадама, пора просыпаться,—немного уставший нежный женский голос подтвердил догадки беты–это действительно медсестра.—Скоро начнут развозить завтраки, а вам сейчас очень важно восполнить недостаток сил и витаминов. Кайгаку, что-то недовольно промычав, перевернулся на другой бок и накрыл голову простынёй.. Не хочу ничего делать. Нет ни сил, ни желания. Сзади послышался тяжёлый и усталый вздох. Медсестра, ненадолго прикрыв глаза и стараясь не уснуть прямо так–стоя, отправилась открывать жалюзи и готовить новую капельницу для пациента. Возникшая тишина нарушалась только тихим журчанием воды из под крана в левом углу палаты и редким звоном металлических скальпелей и прочих инструментов друг о друга. —Сегодня к вам снова придут посетители, я всё-таки рекомендую встать и позавтракать,—неожиданно тихо заговорила девушка, продолжая намывать приборы. —Кого там снова принесло?—грубо отозвался бета, продолжая делать вид, что пытается снова уснуть. —Как кого?—спокойно продолжила девушка, успев уже привыкнуть к постоянной грубости Инадамы.—Вашего дорогого жениха. Кайгаку резко отбрасывает покрывало и переворачивается на спину. Немного красные от плохого сна бирюзовые глаза впиваются в белый потолок с яркими лампами. Он снова придёт?... —Зачем ему сюда приходить?...—неожиданно даже для самого себя шепчет одними губами бета. Как же хорошо, что медсестра всё ещё стояла возле раковины, намывая и дезинфицируя приборы, и не услышала слов парня. Темные ресницы ненадолго прикрывают уставшие глаза. Почему он просто не может дождаться его выписки? Это так сложно? Или он снова хочет поговорить? А хочет ли Кайгаку говорить? Рваный вздох вырывается из груди, и бета всё-таки решает встать и сходить умыться. Ноги не слушались, и в моменте парню показалось, что к его ногам цепями привязали чугунные шары, какие обычно надевают особо опасным заключённым на ноги. Попытавшись встать, Кайгаку резко хватается за голову и плюхается обратно на кровать. Больно. В ушах раздался противный звон, будто бы прямо возле бедных ушей парня ударили в большие железные музыкальные тарелки. В глазах всё зашлось темными пятнами, а по голове как будто стали бить раскаленным молотом. Из груди вырывается болезненный стон, дыхание спёрло, сердце застучало сильнее. Неожиданно плеча осторожно касается нежная ладонь. Подняв раздраженный взгляд, парень встречается со спокойными серыми глазами, которые слегка загораживали темные тонкие волнистые пряди, выбившиеся из тугого пучка на голове. —Не вставайте резко, лучше я вам помогу дойти до уборной,—проговорила медсестра, опуская ладонь ближе к локтю Кайгаку. —Я не инвалид. Сам могу дойти,—огрызнулся парень, сильнее хмуря темные брови. —И в конце концов потерять сознание по пути,—девушка, не дожидаясь реакции беты, взяла больного под локоть, осторожно подняла и повела в сторону уборной. Кайгаку поначалу порывался идти самостоятельно, нарочно обгоняя и впоследствии едва не волоча медсестру за собой, но быстро устал от такой тактики и позволил вести себя в пункт назначения. .... Смотреть на себя в заляпанное следами рук и водными брызгами зеркало не было никакого желания, однако взгляд ненароком всё равно зацепился за собственное серое отражение. Кожа казалась прозрачной, с много где проглядывающими венами и мелкими сосудами, и больше напоминала выцветшие бежевые обои в старом доме на окраине города, глаза опухли от слёз, пролитых ночью в течении не одного долгого часа, ярко-красные сосуды сразу же бросались в глаза, делая парня похожим на того самого подростка лет 14-16, решившего впервые в жизни попробовать травку и едва не умершего от удушья, губы сильно высохли и потрескались, даже частые облизывания не спасали измученную кожу, волосы—явно не первой свежести—больше напоминали пропитанные маслом спутавшие ленты лапши, которую вовремя не размешали в кипящей воде в алюминиевой кастрюле, понемногу тускнеющие засосы и синяки на шее всё ещё было видно, и даже при самом быстром и мимолетном взгляде на них в голове сразу же всплывали воспоминания о пережитом ранее ужасе на никому не известной, серой, холодной, со скорее всего уже высохшей на полу и стенах кровью заброшке в глубине лесной чащи за чертой города. Бирюза в уставших, едва не закрывающихся глазах теперь казалась серой и мутной, словно на неё смотрели сквозь толщу грязной воды. Взгляд жертвы. Избитой жизнью жертвы. Он устал. Очень устал. Чтобы они сдохли. А, точно... —Господин Инадама,—из мыслей выдернул голос медсестры, оставшейся за дверью в уборную. —Сейчас-сейчас,—хрипло ответил Кайгаку и, наконец, принялся за водные процедуры. Вода казалась то слишком холодной, то слишком горячей. Сколько бы парень не крутил из стороны в сторону замученный жизнью кран, баланс найти так и не удалось. Пришлось умываться холодной—горячую он терпеть не может. Плохие воспоминания открывает всегда. Бумажные полотенца неприятно сушили лицо и руки. Надо будет попросить увлажняющий крем. В последний раз посмотрев на себя в зеркало, Кайгаку снова удостоверился—в зеркале напротив натуральное ничтожество. Самое настоящее ничтожество, опущенное жизнью на самое дно прогнившего мира. Захотелось разбить это гребанное зеркало, чтобы больше не видеть ни себя, ни пространства вокруг. В мутном отражении мир казался ещё серее и бесцветнее, чем в действительности. Отвратно. Тошнит. ... —Ты можешь сказать, что я никого не хочу видеть сегодня?—неожиданно проговорил бета, вяло перемешивая злаковую кашу с тремя ягодами черники, давно похороненными под толщей пресной массы. —Настолько не хотите его видеть?—медсестра стояла спиной к парню, что-то переставляя в шкафу напротив кровати и периодически звеня пустыми колбами. Инадама промолчал. Не знаю. Хочу и одновременно нет. Нет знаю. Ничего я блять не знаю. —До прихода господина Мичикацу ещё 3 часа, подумайте хорошенько над своими словами,—заключила девушка и вышла из палаты Кайгаку, тихо заперев дверь. Так и не доев завтрак, бета раскинулся звездой на кровати и уставился в белый потолок с яркими лампами. Глаза старались ухватиться хотя бы за малейшую деталь на ровной поверхности, но всё было тщетно—мысли всё равно вернулись к Кокушибо. Почему ты снова приходишь? Вчера я сказал тебе уйти и ты сразу ушёл, даже не попытался что-то сказать... Я тебя не понимаю, Мичикацу Цугикуни. Хотя... Справедливости ради, я и себя понять не в состоянии. Сухие красные глаза обдало непривычной влагой. О нет. Парень резко садится на постели и хватается за голову—в глазах потемнело от резкой смены положения. Солёные полосы очертили острые скулы и впалые щёки, охлаждая и без того холодное, чуть голубоватое лицо. Сука. Инадама, быстро схватив серо-белое тонкое покрывало, принялся судорожно вытирать слёзы, с каждой секундой льющиеся всё сильнее и быстрее. Нет. Нет. Нет. Нет. Дыхание сбилось к чертям, глаза начало жечь, едва различимыеиклыки вонзились в нижнюю губы, стараясь заглушить хрипы и всхлипы. Мысли смешались в непонятную кашу, ухватиться хотя бы за что-то разумное было невозможно. Сердце стучало то где-то в ушах, то в районе глотки. Тело задрожало. Холодно. МичикацуМичикацуМичикацуМичикацу!... ... —Просто дай ему ещё один шанс. Виноваты все, и ты в том числе. Не надо винить только его, Кайгаку,—хриплый и немного сиплый голос звучал у самого уха. Сухая, в редких трещина ладонь легла на взъерошенную тёмную макушку и пригладила непослушные пряди. Темные брови сильнее сдвинулись к переносице, всем видом показывая настроение беты.—Вот только не делай такое лицо! Я лучше знаю, не зря ведь вас с Зеницу столько лет воспитываю! —Он первый начал! Нечего было реветь без причины!—злобно воскликнул Кайгаку, дернув головой и сбросив старческую руку со своей головы. —Опять ты за своё...—судорожный вздох вырывается из тяжёло вздывающейся груди, а собственные ладони заправляют седые волосы, что лезли в глаза уже не первый раз.—Кайгаку. —Отвянь! Я не собираюсь везде с ним тоскаться! Пусть сам в своих проблемах разбирается, я ему не мамка! —Кайгаку Инадама.—резко прерывает поток возмущений Джигоро, а в следующую секунду по тёмной макушке прилетает неслабый подзатыльник. Мальчишка громко зашипел и, схватившись за голову, злобно посмотрел на старика. Джигоро же ухватился за левое ухо Кайгаку и сильно потянул вверх. Парнишка тут де вцепился в руку мужчины, заныл и начал "ойойокать". —Чтобы я больше не слышал таких слов в адрес твоего брата! Я понятно объясняю?—мужчина ещё сильнее потянул уже изрядно покрасневшее ухо, ожидая удоволетворяющего его ответа. —Да, да, да! Понятно! Всё понятно! Больше не буду, честно! Только отпусти!—взмолился мальчишка, брыкаясь и стараясь отстраниться от дедушки. Услышав положительный ответ, Джигоро отпускает Кайгаку и улыбается своей маленькой победе. —Отлично, а теперь иди и позови Зеницу к столу. Я сейчас быстренько сварганю нас сытный ужин,—довольно протянул мужчина и направился на небольшую, с много где посыпавшейся штукатуркой, отклеевшимися обоями и отваливающимися дверцами шкафов кухню. Пусть она и была старой, зато именно с этой кухней связаны многие воспоминания как мальчишек, так и самого старика Джигоро. Ох, сколько же он здесь их отчитывал и мирил— не сосчитать. В этой кухне, да и в целом во всей квартире такая уютная атмосфера. Такая домашняя. —Надеюсь, ребята не продадут при первой же возможности эту квартирку, хах, а сколько денег я сюда вбухал? О-о-о! Мне на 10 пенсий хватило бы!—разговаривая сам с собой и смеясь с собственных шуток, Джигоро готовил на скорую руку ужин братьями, конечно же, учитывая вкусовые предпочтения каждого: Кайгаку всегда любил более острую еду, в то время как Зеницу предпочитал в меру соленую, а иногда даже пресную. Последнее всегда удивляло старика: как можно есть еду совсем без специй? Это же издевательство над своим организмом! .... Кайгаку, стоя напротив ветхой скрипучей двери в их с Зеницу комнату, размышлял над монологом старика, который случайно подслушал пару минут назад. И почему он не хочет продавать эту развалюху? Тут же невозможно жить! Мотнув головой и отбросив лишние мысли, парнишка схватился за дверную ручку и, рывком открыв старую дверь, без стука и должного разрешения вошел в слабо освещаемую лунном светом из окна и тесноватую для двух ребят комнату. —Эй, плакса,—грубо позвал сводного брата Кайгаку, осматривая каждый угол комнаты в поиске вечно шугающегося всех и вся омеги. Неожиданно до Инадамы доносится тихий всхлип из самого дальнего угла комнатушки. Повернув голову в сторону звука, Кайгаку замечает копну золотистых волос, торчащую из-за невысокого комода возле окна. Из груди вырывается рваный вздох. Кайгаку показалось, что тот был намного тяжелее обычного. Не имея в голове ни одной мысли, что говорить, парень медленно направился к жмущемуся в кривой, серый, с обшарпанными обоями угол комнаты Зеницу. Приблизившись к сводному брату, бета заметил, что младший, вжавшись лицом в собственные, кое-где ободранные колени, почти не прикрываемые домашними короткими бриджами, трясётся всем тело и периодически вылизывает.Кайгаку вновь рвано выдыхает. Опять за старое. —Эй,—небрежно зовёт парень, привлекая к себе внимание.—Мелочь, опять из-за пустяков ревёшь? Зеницу резко выпрямляется и открывает сводному брату самый лучший обзор на свои раскрасневшиеся и слезящиеся медовые глаза. Розовые, сильно искусанные губы искривились, когда заплаканные медовые озёра встретились с хмурыми бирюзовыми колодцами. Парень отварачивается к стене без штор и тюля, ясно давая понять—он не хочет говорить. Кайгаку недовольно цокает и садиться на холодный пол возле дрожащего и старательно пытающегося это скрыть парня с пшеничными локонами. Между братьями возникает напряжённая тишина. Она давит. Сильно давит. Даже душит в некоторой стерени, однако Кайгаку никогда в жизни не признается, что ненавидит тишину рядом с братом. Он почти всегда говорит, уничтожая её. Его голос, полный радости и счастья—первое ради чего ещё стоит бороться за жизнь, лишь бы не сгнить в этих трущобах. —Старик всегда говорил, что твои волосы напоминают солнце,—неожиданно раздаётся тихий, местами хриплый голос беты. Зеницу не поворачивается, но заметно напрягается всем телом. —Зачем ты пришёл? —Сам знаешь. Дедушка тебя постоянно отправляет "мириться" со мной, но почему-то этот "мир" держится только до того момента, как ты снова увидишь мои слезы.—огрызается юноша, но под конец голос ломается и выдаёт приближение новой волны слёз. —Потому что реально заебал реветь из-за всего подряд!—взрывается Инадама и резко вцепляется в помятую выцветшую жёлтую домашнюю футболку омеги. —А!? Эй! —На меня смотри!—рычит парень и с силой разворачивает младшего к себе лицом.—Запомни одно просто правило: если ты хочешь выжить в этом ебучем гнилой мире, ты должен перестать быть тряпкой. Слёзы—признак Слабости! Уясни уже наконец, что выставлять свои Слабости на всеобщее обозрение означает становиться прямо перед дулом пистолета! Никто не хочет быть слабым, Зеницу. Запомни уже, что в нашем мире почти не осталось людей, которым можно по-настоящему доверять. ..... —Слабость... Хах... Какой же я придурок был. А хотя почему был? Я и сейчас придурок, если не ублюдок,—голос дрожал и хрипел. Больно. Хотелось зарыться в самый тёплый в мире плед, лечь у гигантского камина и заснуть под треск дров и звуки бьющихся о крышу дома тяжёлых капель дождя. Хотелось туда, где было тепло. Где было хорошо. Хотелось Домой. Вот только где он, этот Дом? Есть ли у Кайгаку вообще Дом? У него есть комната в подвале, где он живёт. Есть комната в бывшей квартире Джигоро, которую на протяжении многих лет он делил с Зеницу. А есть... А есть комната в большой богатой квартире, которая за несколько лет успела впитать аромат феромонов хозяина и пропахнуть сплошь и вдоль маком и морозом тех самых суровых зим с температурой под -35°. Является ли эта комната (или же вся квартира) его Домом? —Н-не знаю...—слёзы побежали сильнее, попадая на губы. Солёные.—Я блять ничего не знаю! Не знаю, чего хочу от жизни. Не знаю, что буду делать после завершение договора. Не знаю, смогу ли вообще вырваться из этого гребанного подвала. Смогу ли вытащить парней? Ничего я блять не знаю! Пальцы сжимаются, и в следующую секунду в простынь под собой врезаются плотно сжатые кулаки. Секунда. Новый удар. Ещё секунда. Ещё удар. Губы кривятся в оскале. Зубы вонзаются в нижнюю губу. Прикусывают щеки и язык. Кровать начинает скрипеть и трястись из-за непрекращающихся ударов. Хотелось кричать. Хотелось убить всех, кто когда-либо ранил Его Семью, был причастен к Её проблемам. Всех тех, из-за кого старик влез в долги и впоследствии оказался прикован к постели. Из-за кого Ему пришлось бросить школу и срочно искать работу. А потом ещё одну. А потом и дополнительные смены. Он делал всё, чтобы снова поставить старика на ноги и позволить Зеницу окончить школу. Нужно было, чтобы хотя бы он закончил это отвратительное место. Удары по кушетке продолжалось, но с каждой секундой ослабевали всё сильнее. В глазах помутнение. Инадама не видел ничего кроме светло-серой простыни, на которую медленно падали прозрачные капли горький слёз, впитываясь в ткань и оставаясь на ней небольшими темными кругами. В последний раз подняв ослабевшие руки к голове, Кайгаку ударяет по простыне и, рухнув вслед за руками, проваливается в беспокойный сон, абсолютно наплевав на неудобное положение собственного тела. Успевшая уже остыть, каша так и осталась стоять на передвижном столике возле кровати. Её всё-таки не доели. .... —Скоро он должен проснуться, однако не будите его сами. У вас есть полтора часа. —Спасибо. .... Голова гудела. Противный звон в ушах всё ещё стоял мешая вернуться в царство Морфея всеми силами. Кайгаку не хотел просыпаться. Он не хотел снова видеть этот белый потолок, свет ламп на котором выжигал в глазах белые круги. Он всем сердцем желал, чтобы всё произошедшего с ним ранее, чтобы все происходящее сейчас было всего-навсего кошмаром при температуре 40°. Однако, увы, всё вокруг было реальностью. Гребанной реальностью. Неожиданно тяжёлой головы касается тёплая, слишком большая для медсестры, ладонь. Кайгаку, резко распахнув уставшие красные глаза, встречается с темно-фиолетовыми глазами. Тело сначало онемело, а сразу после задрожало. Воздух выбили из легких. Дыхание сбилось. Сердце застучало сильнее и перетекло куда-то в глотку. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет! Не сейчас! Я не готов... —Мне уйти?—мужчина одергивает ладонь и слегка отстраняется от парня, продолжая смотреть на него красными от отсутствия сна глазами. Кайгаку молчит. Он не хочет его прогонять, но и говорит сейчас не готов. Ничего я блять не знаю. Парень отварачивается от альфы, отчаянно ища ответ в гипсофилах, стоящих на подоконнике впереди и подаренных ранее Аказой. Ладони стремительно потеют, левая (под новым чистым покрывалом) сжимает обтягивающую кушетку ткань. Краем глаза бета замечает новую капельницу, стоящию сбоку от кровати. Похоже совсем скоро её вновь установят парню. Кокушибо, всё время наблюдая за реакцией и поведением беты, тихо встаёт, собираясь уйти. Кайгаку явно не хочет с ним разговаривать... Чтож, тогда он придёт завтра. И послезавтра. И так далее, пока не наступит день выписки. Отвернувшись от парня, мужчина медленно движется в сторону двери, как вдруг его резко хватают за правую руку. Мичикацу быстро поворачивается и с непониманием смотрит сначала на свою руку, которую теперь сильно сжимала худая бледная ладонь Инадамы, а после на нерво кусающего собственные губы и старательно отвадящего взгляд парня. —Ос-кха кхфэ– Хватка на руке пропадает, вместо этого бледная ладонь быстро перемещается к сухим потрескрвшимся губам и накрывает их, стремясь заглушить громкий и хриплый кашель. Парень, трясясь всем телом и продолжая полусидеть-полулежать, тянется второй рукой к стакану воды, всегда стоящему на прикроватной тумбе возле кровати. Однако, неожиданно, его опережают. Мичикацу, каким-то чудесным образом успевший переместиться к тумбе раньше, чем Кайгаку дотянулся до воды, протянул стакан продолжавшему безостановочно кашлять парню. Бирюзовые глаза уже начали слезиться, а грудь сильно сдавливало от спазмов. Залпом выпив весь стакан, Инадама с глухим ударом ставит его на тумбу и, облегченно вздохнув, сползает по спинки кровати, вновь принимая лежачее положение и прикрывая заслезившиеся глаза. Кокушибо продолжал стоять возле парня, не зная уходить ему или всё-таки остаться. Заметив, что Инадаму снова начинает клонить в сон, мужчина всё же решает уйти. —Останься. Возникшую тишину, до этого нарушаемую лишь прерывистыми вдохами и выдохами больного, нарушает тихий, чуть хрипловатый голос Кайгаку, который продолжал лежать с закрытыми глазами. Кокушибо ничего не сказал. Только молча сел обратно на стул возле кровати. Палата снова погружается в тишину. Однако эта тишина дарила спокойствие, безопасность. Дыхание выровнялось, и теперь Кайгаку больше не ощущал тревоги. Осторожно вытащив руку из под покрывала, парень подрагивающими пальцами коснулся ладони альфы, покоившейся на кровати и слегка сжимающей белую простынь. Кокушибо медленно перевёл взгляд сначала на руку, а после на отвернувшего голову и старательно избегающего взгляда темно-фиолетовых глаз Кайгаку. Из груди вырывается тихий выдох, и в следующую секунду большая ладонь накрывает бледную и больную. Сразу после этого худые пальцы беты переплетаются с тёплыми пальцами альфы. Кокушибо осторожно, подняв ладонь, расплетает пальцы, и в следующую миг холодная кожа на ладони встречается с тёплой щекой. Кайгаку всё это время продолжал смотреть на гипсофилы, которые заливало яркое солнце. На улице стоял тёплый день, а он страдал в больнице. Лежал под капельницами и присмотром врачей из-за одного конченного ублюдка, возомнивгего себя Богом, способным решать судьбы. Может быть, Кайгаку назовут жестоким, но он искренне рад, что его бывший босс умер. Таким людям как Синдзи нельзя жить—они отправляют Землю. —Какие у тебя любимые цветы?—неожиданно ладонь обдает горячим дыханием, и Инадама едва заметно вздрагивает. Тепло... —Не особо люблю цветы,—нехотя отвечает Кайгаку. Тишина ему нравилась больше. С другой стороны невозможно всё время ходить вокруг да около. —А что насчёт чёрных роз? —Такие существуют?—Кайгаку разворачивается с неподдельным интересом смотрит на Мичикацу. На дне темно-фиолетовых глаз медленно, почти незаметно для окружающих загорается маленький огонёк надежды. —Конечно,—ответил Цугикуни, прикрывыв глаза и прильнув к ладони младшего.—Я принесу тебе завтра самый лучший букет. —Это явно будет очень дорого,—тихо выдаёт парень, наблюдая за поведение мужчины и стараясь понять, что он чувствует прямо сейчас. Тепло и покой. Хочется, чтобы они его не покидали. Чтобы остались навсегда. —Для тебя ничего не жалко,—серьёзно отвечает Мичикацу, открыв глаза и встретившись с уставшей бирюзой. В этот момент Кайгаку ловит себя одной мысли. Неприятной мысли. Они ведь всё ещё связаны только договором. Почему же тогда он так заморачивается? Хочет откупиться? Кайгаку ненавидит, когда перед ним пытаются извиниться, загладить вину большими деньгами или подарками. Взгляд мрачнеет. Спокойствие, которого так долго добивался парень, вмиг исчезает, оставляя после себя противный осадок и море навязчивых мыслей. Парень отводит взгляд и убирает руку от лица Мичикацу. Последний не сопротивляется, однако явно удивлён резкой смены настроения юноши. —Откупиться задумал?—чересчур грубо и резко спрашивает Инадама, прожигая в мужчине напротив дыру. Вторая ладонь, всё ещё лежащая под покрывалом, сильно сжимает обтягивающую кровать ткань. Кокушибо на долю секунды прикрывает глаза, а в следующую смотрит тем самым взглядом, с которым Кайгаку его впервые увидел в подвале. Теперь дыру прожигали уже в парне. Рука, до этого держащая ладонь беты, ложиться на колено и сжимает ткань чёрных брюк. Мужчина шумно выдыхает и, устало потерев переносицу, пододвигается ближе к кровати больного. Кайгаку, с подозрением наблюдая за действиями Кокушибо, дёргается, когда альфа резко хватает его за воротник больничной одежды. В следующую секунду Инадама тихо и хрипло вскрикивает, прекрасно ощущая, как одна из широких ладонь, как раз-таки схватившая за впитавшую запах медикаментов одежду, притянула парня ближе, а холодные и сухие губы накрыли приоткрытые в удивлении бледные губы Кайгаку. Весь мир в одночасье исчез. Остался лишь уставший и ослабевший Кайгаку и Кокушибо, отчаянно прижимающийся своими губами к чужим бледным напротив. Темно-фиолетовые глаза продолжали смотреть, заглядывая во все уголки души парня в поиске ответа на терзающие собственную душу вопросы. Бирюзовые колодцы медленно наполнялись слезами, а худые пальцы неожиданно цепляются за шею, частично скрытую дорогими одеждами. Подрагивающие пальцы, пробравшись под ткань, очертили сильную шею и впились короткими, почти полностью отсутствующими ногтями в теплую кожу. Отстранившись, альфа, прикрыв глаза и выровняв сбившееся дыхание, вновь посмотрел на парня. Руки соскульзнули с шеи и безвольно упали на постель. Чувствуя, как по лицу стекают мокрые дорожки, Кайгаку поднял голову и встретился с пронзителтнфми темно-фиолетовыми глазами, огонёк надежды на дней которых то усиливался, то ослабевал. Кокушибо смотрел как по худым щекам медленно текут слезы, очерчивая родные черты, которые альфа так давно хотел увидеть. Бирюзовые глаза заволокло пеленой. Кайгаку едва различал в плавающих туда-сюда пятнах силуэт мужчины. Он устал. Сильно устал. Голова медленно падает вниз и встречается с грудью человека, перевернувшего его жизнь за этот чертов месяц уже целых два раза. Слёзы продолжали стекать тонкими полосами, впитываясь в пахнущих дорогим парфюмом пиджак и рубашку под ним. —Ты плачешь,—тихий голос раздаётся над головой, и в следующую секунду на темные волосы, которые давно пора помыть, ложиться большая ладонь. Вторая ложиться на талию юноши и притягивает ближе, вжимая парня в собственную грудь. —Спасибо, что заметил, придурок,—не поднимая головы, хрипло огрызнулся парень, но не отстранился. Ни на миллиметр. Слёзы продолжали бежать по острым скулам и впалым щекам, впитываясь в дорогой черный пиджак Мичикацу.—Между прочим я тебя всё ещё не простил. —Значит, я буду ждать пока ты меня простишь,—спокойно ответил Кокушибо, сильнее сжимая юношу в объятиях и уткнувшись носом в темные волосы, до сих пор сохранившме аромат травяного чая. Как же давно он этого не делал. И как же сильно он хотел это сделать. Наконец-то. —Расстрою сразу—ждать придётся долго. Очень долго. —Ничего страшного, я подожду,—на сухих и холодных губах на долю секунды появилась едва заметная улыбка. Тревога в темно-фиолетовых глазах померкла, когда тёмная макушка сильнее вжалась в грудь альфы, вдыхая аромат мака, огонь надежды перестал колыхаться, спокойно и постепенно разгораясь.—Заодно придумаю, как ускорить процесс прощения. —Заткнись уже, придурок,—вновь подал голос Кайгаку, но злобы больше не было. Спокойствие снова вернулось к нему. Похоже, оно и возвращается, и пропадает только рядом с этим мужчиной. Не жизнь, а аттракцион какой-то, ей Богу. —Как скажешь, —спокойно согласился Мичикацу, поглаживая мягкие волосы и смотря на букет гипсофилов на подоконнике. Спасибо за совет, Аказа.