Эскорт—дело семейное.

Иноске проснулся от ужасного ощущения удушья. Словно весь воздух из комнаты выкачали насосом, оставляя парня медленно умирать. С трудом открыв глаза и тщетно пытаясь вдохнуть хотя бы каплю кислорода, омега стал оглядываться по сторонам. Дверь в комнату была открыта настежь, и в конце коридора Хашибира увидел прикрытую дверь на кухню, рядом с которой тянулась небольшая полоска света. Очень хотелось пить. Как же хорошо, что стакан с водой стоял рядом, на тумбочке. Более менее проснувшись, Иноске снова попытался вдохнуть полной грудью, но вместо этого зашёлся сильным кашлем. Пришлось открыть окно, ибо дышать было буквально нечем. Только после того, как в комнату начал попадать свежий воздух, Хашибира понемногу смог прийти в себя и, наконец, распознать запах, пропитавший всю комнату и непозволяющий нормально спать. Персики и жасмин. Стакан воды, изначально стоявший на прикроватной тумбе, а теперь находящийся в руке, с грохотом и характерным звуком бьющегося стекла упал на пол. Чуть прохладная вода начала медленно растекаться по ледяному полу, задевая голые пальцы ног и давая прекрасно понять—это не сон. Иноске сорвался с места и, по пути едва не сшибая каждый угол и выступ, помчался на кухню. По мере приближения аромат становился всё тяжелее и гуще. Это точно не течка. Ещё не время. Но тогда что? Дорога до кухни показалась до невозможности длинной и почти бесконечной, но в конце концов омега добрался до двери и с шумом открыл её, буквально влетая на кухню. Феромоны ударили в нос, и в лёгких снова не оказалось достаточно кислорода. Быстро оглядев помещение, Иноске нашёл Зеницу, забишегося в самый дальний угол и безостановочно плачушего. Но почему он не слышал его криков?Приблизившись, Хашибира понял почему он не слышал друга—он заткнул себя собственной пижамой. Агацума сидел без верха пижамы, прислонившись к холодной стене голой спиной. Рот был заполнен желтой тканью, давно пропитавшейся слезами и слюной. Ноги прижимались к дрожащему от холода и слёз телу. Волосы спутались в непонятное гнездо, часть прилипла к лицу и закрывала вид . Но Иноске не нужно было видеть его, чтобы понять, как сейчас выглядят вечно пугающиеся любого шороха медовые глаза. Не говоря ни слова, омега выдернул промокшую пижаму и бросил её куда-то в сторону двери на балкон. После парень снял верх свей любимой синей пижамы с пиксельным кабанчиком посередине и сквозь слабое сопротивление надел её на Зеницу. Парень всё ещё дрожал и плакал, только теперь к этому всему добавились тихие всхлипы, которые начали постепенно набирать громкость и перерастать в полноценные крики. Ослабевшие ладони из оставшихся сил стали бить в грудь напротив, голова с силой ударилась о стену позади, а голос больше ничего не сдерживало. Иноске перехватил руки друга и притянул дрожащее тело к себе, сжимая в объятиях. Дышать всё ещё было тяжело, но Зеницу было намного тяжелее—Хашибира это чувствовал. Персики ощущались твердыми и безвкусными, жасмин—горьким и гнилым. Ему больно. Очень больно. Боль в феромонах была настолько сильной и разрушающей, что Иноске ясно почувствовал влагу на собственных глазах. Давно он не плакал не от боли во время течки, тем более вместе с Зеницу. Позади скрипнула дверь, и быстрые тяжёлые шаги стремительно приближались к двум сплетенным в объятиях и подрагивающим телам. Четыре руки с разных сторон постарались осторожно оторвать друзей друг от друга, но Агацума заревел с новой силой, что аж уши закладывало, и прижался обратно к Иноске. Сверху донеслись тяжёлые вздохи, и сильные руки обвили омег с двух сторон. Загривок, скрытый за золотистыми прядями, стали покрывать легкие, успокаивающие поцелуи, а спортивное тело Иноске обвили покрытые множеством шрамов руки, сомкнувшись на талии. Сидели они так долго, слушая почти не затихающие рыдания Агацумы. Кажется, за окном уже начинало светать. Когда Зеницу наконец успокоился на часах уже было 7.29 утра. Омега хотел рассказать всем причину своей истерики, но сил говорить не осталось совсем. Именно поэтому Иноске "приказал" Тенгену забрать друга к себе в гостевую комнату и проконтролировать его состояние и сон. Сам Хашибира тоже сильно устал и едва стоял на ногах. Голова гудела, ноги казались мокрой ватой, глаза болели от пролитых слёз. Иноске уже был готов встретиться лицом к лицу с полом, но, неожиданно, ослабевшее тело поймали и аккуратно оторвали от пола, позволяя повиснуть на собственной шее. —Отпусти... Я сам могу дойти,—тихо противился Иноске, хотя сам в это время крепче сцепил руки на чужой шее. —Ты на ногах едва стоишь,—твёрдо сказал Шинадзугава, продолжая нести омегу в свою комнату. Хашибира недовольно цыкнул, но больше противиться не стал. Вместе этого прильнул ближе и прикрыл уставшие, покрасневшие и немного опухшие глаза. В тоже самое время Зеницу, периодически вдзрагивая и прижимаясь ближе к горячему телу во сне, уже лежал в объятиях Тенгена. Им всем надо отдохнуть. Сначала отдых, а уже потом распросы, что произошло. ... Утро, а если сверяться с часами, то скорее день теперь уже начался спокойно. Первыми проснулись старшие и, быстро закончив с водными процедурами, отправились готовить завтра на всех. Иноске проснулся позже и сразу же поспешил разбудить златовласое пугливое чудо. Зеницу встал тяжело: всё тело ныло, голова разрывалась, мысли путались, перед глазами стояла пелена. —Моницу! Давай вставай. Скоро еда будет готова!—Иноске несильно тормошил друга, который спал на ходу. —Иноске... Я спать хочу...—слабо из-за ещё не спавшей сонливости говорил Агацума. —Если ты прямо сейчас не пойдёшь умываться, я съем твою порцию!—Хашибира с силой затолкал друга в ванную и тут же зашёл следом, закрывая за собой день. —И-Иноске-е-е-е...—недовольно протянул парень, в то время как Хашибира включал в раковине воду и искал одноразовую щетку для друга. ... —Ты планируешь что-то делать с вашими взаимоотношениями?—резко спрашивает Тенген, выливая смесь для омлета на сковородку. Санеми промолчал. Либо сделал вид, что не услышал, либо действительно не услышал. Тенген уверен, что первое. Повисло напряженное молчание. Шинадзугава не хотел отвечать. Он не знал, что отвечать. Тенген, в свою очередь, ждал ответа. Хотя сам уже давно его знал. —Если всё-таки решишь что-то делать, самое главное–будь искреним с ним,—прервал тишину Узуй, раскладывая по тарелкам готовый омлет,—И... Говори. Говори о своих чувствах и ощущениях. Спрашивай о его чувствах. Если будете копить всё в себе, можете навлечь беду. Тенген закончил перекладывать еду и поставил тарелки на стол. Санеми в это время стоял около только-только вскипевшего чайника и пустых кружек с чайными пакетиками. Одна из четырех была на треть заполнена молоком, а в другую уже были насыпаны 3 ложки сахара. Забавно, что он такой сладкоежка, хотя поначалу постоянно говорил, что больше всего обожает мясо. Прекрасен. До потери разума. —Санеми, чайник уже вскипел,—на напряженное плечо легла большая ладонь, и Шинадзугава едва заметно вздрогнул, возвращаясь в реальность. Узуй улыбнулся так, как умеет только он—ободряюще, хотя на первый взгляд улыбка могла показаться надменной. Но это было совсем не так. Так он улыбался только близким. —Проверь их, а то мне кажется, они скоро затопят моих соседей,—Шинадзугава на пару секунд накрыл ладонь друга своей, а после несильно пихнул Тенгена в сторону ванной. Действительно, что-то слишком тихо в ванной и подозрительно долго течёт вода. Узуй усмехнулся и отправился к омегам, которые почему-то притихли. .... Зеницу смотрел на собственное отражение в зеркале и едва ли узнавал себя. Юноша напротив больше напоминал зомби, существование которого подходило к концу. Волосы, всё такие же ярко-золотистые, спутались в непонятное нечто со свисающими кое-где прядями-патлами. Под глазами синяки размером с гнилые яблоки. Лицо бледное. Глаза потухшие, хотя по канонам всех клишированных романов с воссоединением близких, должны были гореть от счастья и предвкушения. Но ни того, ни другого не было. Почему? Потому что он в больнице. Да жив, но в больнице. Значит его реально похищали. Над ним реально издевались, а как именно ещё не известно. Зеницу было страшно: за себя, за брата, за Иноске, за Тенгена, за Аказу, за всех. Раньше клиенты предпринимали попытки выкрасть омег, чтобы не платить полную стоимость услуги, но таких быстро находились, потому что они даже толком и не скрывались, а когда находили, такие "клиенты" старались откупиться всеми возможными силами, лишь бы не попасть за решётку. Тут же дело совершено другое: мало того, что похитили Кайя, так ему ещё и нанесли вред. И моральный, и физический, Зеницу уверен в этом на все тысячу процентов. —Если ты прямо сейчас не начнёшь умываться, я утоплю тебя в раковине,—из мыслей парня вывел недовольный голос Иноске,—Давай быстрее, я уже чувствую аромат приготовленной еды! —Да сейчас-сейчас, погоди ты,—пробурчал Агацума и принялся за водные процедуры. Холодная вода немного привела в чувства: глаза больше не слипались, и, кажется, даже синяки начали бледнеть, но вид всё ещё оставлял желать лучшего. —Хватит себя разглядывать! Если так сильно не нравятся "дырки" под глазами—макияжем закрась. —Тебе то легко говорить,—хриплым шёпотом процедил Зеницу,—Ты же у нас "принцесса с вечно идеальным лицом". Раздражало. Всё раздражало. Не хотелось ничего делать, и одновременно с этим—разнести всё к чертям. Слишком много всего произошло за короткий промежуток времени, и Зеницу прекрасно ощущал—он не справляется. Ещё и этот гребанный банкет... Раздражает. —Ты кого принцесской назвал?!—взорвался Иноске, однако голос его всё ещё был хриплым, ото сна ещё не отошёл видать. Неожиданно в дверь постучали, а в следующую секунду в проёме показался Тенген. —Санеми спрашивает, не затопили ли вы ещё его соседней снизу,—бросив быстрый взгляд на бледного Зеницу, Тенген вошёл в комнату и, приблизившись к омеге, обратился к Хашибире.—Шинадзугава звал тебя помочь с чаем, а, и да, ни в коем случае не начинайте трапезу без нашей яркой пары!—альфа почти силой выпроводил ничего не непонимающего Иноске из ванной, а после подошёл к Зеницу и обнял омегу сзади. —Тенген... Твои руки "немного" не там, где надо,—на бледном лице теперь куда сильнее выделялся проступивший румянец, контрастируя с темными кругами под глазами. И действительно, ладони Узуя забрались под футболку Иноске, которую омега всё ещё не вернул другу, и своим теплом согревали холодную кожу. —Как ты?—проигнорировав претензию парня, спросил Тенген, целуя спутавшиеся на загривке пшеничные пряди. —Не знаю,—одними губами прошептал омега. Вода всё ещё текла из открытого крана. В зеркале всё ещё виднелось бледное отражение, больше похожее на призрака. Мысли всё ещё путались. Он всё ещё путался в себе. —Помочь? —Нет, я сам. —Хорошо, тогда мы ждём тебя на кухне. Не задерживайся. Тенген вновь поцеловал шею омеги, в этот раз в районе плеча, и вышел из ванной, оставляя Зеницу одного. Кайгаку... ... Все четверо друзей сидели за столом, но атмосфера беззаботности растворилась с первыми лучами солнца. Повисла давящая тишина. Каждый понимал: нужно просить, что случилось ночью, кто позвонил Зеницу и почему... Почему он снова ломает себя. —Итак,—наконец, прервал тишина Тенген, шумно и нервно выдыхая,—Зеницу, моё прекрасное яркое солнце, скажи, пожалуйста, что случилось сегодня ночью? Тебе, кажется, кто-то звонил, ведь так? Винные глаза скользнули по бледному, но всё такому же красивому лицу с самыми чудесными в мире медовыми глазами, а инстинкты забили тревогу: нужно помочь. Срочно. Зеницу молчал. Не знал, как начать. Не знал, как подготовить всех к такой новости. Как подготовить к этому Кокушибо. Но друзья волновались, а значит, нужно было говорить. Прямо сейчас. Сделав глубокий вдох, задержав на пару секунд дыхание и медленно выдохнув, одновременно с этим сжав ткань светло-желтых пижамных штанов, омега наконец начал свой рассказ. —Вчера ночью мне звонили из больницы,—тихо начал парень, смотря себе на ноги и впиваясь взглядом в мятую ткань штанов. Говорить было тяжело. Но надо было. —Что они хотели от тебя?—вмешался Санеми, прекратив ковырять собственный омлет и теперь прожигая в омеге дыру аметистовыми глазами. Хотя большую часть времени взгляд постоянно намеревался ускользнуть в сторону рядом сидящего напряженного Иноске. Агацума замешкался. Нерво сглотнул подступиший ком. Попытался собраться с мыслями. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. —Кайгаку нашёлся. ... .... ..... —Живо к нему,—Иноске резко встал из-за стало, оставив порцию недоеденную порцию, и уже хотел приехать в комнату переодеваться, как вдруг парня резко хватают за локоть и сажают обратно. Обернувшись на нарушителя своего прекрасного плана, Хашибира встретился с аметистовыми строгими глазами. —Не сейчас,—твёрдо сказал Шинадзугава и повернулся к Тенгену. Узуй сидел, задумавшись. —Тенген,—обратился к альфе Санеми. —Что?—не поднимая головы, спросил мужчина. —Что будем делать с Кокушибо? Повисла тишина. Покрытая шрамами ладонь чуть сильнее сжала напряженную омежью руку. Изумрудные глаза метались между задумчивым лицом Узуя и серьезным профилем с грубыми шарамами, которые так и хотелось потрогать. Тенген ответил не сразу. Размышлял. —Его однозначно нужно оповестить, но вот только как он отреагирует... —Не узнаем, пока не скажем. Узуй вновь замолчал. Мичикацу... Ты должен знать. —Отправляйтесь сразу в больницу, а я зайду за Мичикацу,—твёрдо сказал Тенген, вставая из-за стола. —Почему именно ты?—приподняв одну бровь, спросил Санеми. —Потому что я, в отличие от тебя, приведу его на место словами, а не силой. —Вот только не надо утрировать,—недовольно цыкнул Шинадзугава. —Хватит ругаться,—встрял Зеницу, смотря на альф с упреком и беспокойством. —Мы не ругаемся, одуванчик,—улыбнулся Узуй, ловя смущенный взгляд омеги,—Мы всегда так разговариваем, это фишка нашей дружбы. И быстрым шагом направился в коридор одеваться. Сегодня точно будет сложный день. ... Больница встретила холодными светло-голубыми стенами, плиточным полом и духотой. Атмосфера больше напоминало вечные поминки или похороны, из-за складывалось ощущение, что все встретившиеся по пути посетители и работники — все до одного в один миг резко ожившие мертвецы. Зеницу инстинктивно сжал ладонь Тенгена и сплёл их пальцы для надёжности, стараясь всеми силами успокоить бешено стучавшее сердце. Неожиданно вторую руку омеги тоже сжали. Иноске. Друг шёл рядом, и его взгляд был понурым. Совсем не как обычно. Темные брови были чуть сдвинуты к переносице и выдавали настроение омеги. Но тем не менее, Иноске молчал. Молчал и держал за руку. На него не похоже, но Зеницу не был против. Ему сейчас как-никогда нужна поддержка, но и самому Хашибире тоже. И Агацума обязательно её предоставит. Мичикацу плёлся где-то сзади и выглядел как двухметровая тень самого себя. Ни Зеницу, ни Иноске не могли представить, что такого наговорил мужчине Тенген, что он смог переосилить себя и приехать сюда. Хотя возможно одно из причин как раз был факт того, что Кайгаку нашли. Только бы увидеть его... Санеми ушёл вперед и уже стоял у регистратуры, спрашивая номер платы Кайгаку и подробности его состояния. Как и ожидалось, новых подробностей узнать не удалось: всё те же "он жив", "состояние стабильно" и коронное "вам следует обратиться к врачу, наблюдающим за состоянием пациента". Всё как обычно. Когда троица, держащаяся за руки, и Кокушибо подошли к Шинадзугаве, к стойке подошла медсестра. Быстро переговорив с коллегой за стойкой, женщина повела компанию к палате №279. Кайгаку Инадама прямо сейчас находился именно там. Дойдя до белой, как мел, двери, медсестра развернулась и уставшим монотонным голосом проговорила правила поведения рядом с больными в палате. Предупредила, что у беты совсем недавно сняли капельницу и, хоть состояние парня стабильное, нагружать его голову разного рода информацией не стоит. Потом медработник на секунду замолчала, а потом резко спросила, кем все присутвующие приходятся больному. —Младший сводный брат,—тихо сказал Зеницу, сильнее сжимая ладони Тенгена и Иноске. Глаза вновь начали слезиться. Правую руку, вместе с переплетенными пальцами, подняли, и в следующий момент изящных пальцех коснулись теплые губы. Винные глаза смотрели с нежностью, заботой, надеждой на лучшее и уверенностью в завтрашнем дне. —Близкий друг. Очень долго вместе, и я уверен, можем уже считаться братьями.—не отпуская руки друга, сказал Иноске. На лицо медсестры вмиг нависла тень, не предвещающая ничего хорошего. —Вход разрешен только родственникам.—отрезала женщина и сложила руки на груди, скрытой белым халатом. —Я уже сказал, что являюсь близким другом. Мы столько дружим, что уже семьёй друг друга считаем!—Хашибира начинал злиться. А если он разозлиться, то больница вместе со всеми работниками и другими пациентами рискует быть снесена к чертям собачим. —Я всего лишь соблюдаю правила,—лицо женщины становилось все более хмурым, а пухлые губы, обмазанные темно-красной помадой, искривились, из-за чего всё лицо перекосило куда-то влево и сложилось впечатление, что у этой дамочки инсульт. —Что-то я не припомню в правилах государственных больниц пункта, разрешающего хамить посетителям и носить кожаные лосины под халатом.—неожиданно раздался грубый голос Санеми. Все присутсвующие обернулись на альфу, а лицо медсестры перекосило еще сильнее. Шинадзугава стоял немного позади Хашибиры и тоже начинал понемногу выходить из себя. —Санеми, успокойся, это не блестяще.—попытался вразумить друга Тенген, но Санеми не слушал. Вместо этого он подошёл к медсестре почти в плотную и опасно оскалился. В момент, когда мужчина проходил мимо Иноске, парень уловил аромат морозной мяты и тлеющих углей, и в этом аромате прекрасно можно было уловить смесь злости и желания защитить. Но что? Или вернее сказать кого? —Либо вы пропускаете всех нас в его палату, либо я совершаю всего один звонок в министерство здравоохранения и всю вашу шаражкину контору прикрывают сегодня же. А также могу вам гарантировать–больше работу вы найти не сможете, если не выполните сказанное выше.— железным тоном процедил Шинадзугава, смотря женщине прямо в глаза. Лицо напротив исказилось в смеси отвращения и злобы, но рисковать работница не стала. Мало ли какие там связи у этого мужчины со шрамами. Выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, женщина разрешила пройти все в палату Кайгаку, но с одним условием: сначала омеги, а только потом альфы. Но Иноске не был бы Иноске, если бы не попытался нарушить и это правило. Хотя делал он это строго из благих намерений. —Его тоже пропустите, пожалуйста,—Хашибира неожиданно дёргает Мичикацу за рукав и притягивает ближе. Зеницу смотрит на друга в непонимании и смятении. —А он кем является больному?—женщина сложила руки на груди и пристально посмотрела омеге в глаза. —Жених. —спокойно и твердо ответил Иноске. На миг в коридоре воцарила мертвая тишина. Медсестра скептичным взглядом обвела силуэт Кокушибо, потом перешла на Иноске, а затем к нерво теребящему цепочку на джинсах Зеницу. Медовые глаза бегали из стороны в стороны, а дыхание в самый неподходящий момент участилось. Осторожно дернув за край футболки близ шеи друга, Зеницу заставляет омегу повернуться к нему лицом, и в золотистых глазах красным сигналов светофора горит один единственный вопрос. Что ты блять творишь!? Но зеленые глаза глядели спокойно и уверено, словно всё происходящее должно было случиться по заранее известному и обговоренному сценарию. Помогаю влюбленным воссоединениться, Моницу! Или помогай, или молчи! ...Ладно... Отпустив друга, Зеницу сделал едва заметный вдох и, нерво выдохнув, подключился к легенде Иноске. —Они с Кайгаку помолвлены уже как 2 недели.,—стараясь говорить как можно спокойнее, нарушил тишину омега.— Пустите господина Мичикацу к брату пожалуйста!—сложив руки в умоляющем жесте, с надеждой в глазах посмотрел на медсестру Агацума. —Пожалуйста!—повторив за другом движения рук, вторгся в его монолог Хашибира. Женщина ненадолго прикрыла глаза. Вокруг вновь воцарила тишина, изредка нарушаемая отдаленными звуками разъежающих по плиточному полу кушеток с больными и без и тихими переговорами остальных врачей и медсестёр. Кокушибо всё ещё стоял, словно в каком-то трансе, а позади с легко читаемым шоком в глазах стояли Тенген и Санеми. Оба абсолютно не понимали, что затеяли младшие. Санеми уже хотел было подойти к омегам и выяснить, какого лешего происходит, но, неожиданно, почувствовал на своём плече ладонь друга. Встретившись глазами, Тенген лишь едва заметно покачал головой. Шинадзугава замешкался. Кинув взгляд на уверено стоявшего спиной к нему Иноске, альфа устало выдохнул и разжал кулаки, сжавшиеся от накатившей тревоги и вопросов. Узуй тихо усмехнулся и убрал руку с плеча друга, влюбленными винными глазами смотря на жёлтую распереживавшуюся макушку. Улыбка на губах мужчины стала чуть шире, а сердце на долю секунды пропустило удар. Наконец, раздался тяжёлый вдох, и медсестра открыла глаза. Немало повидавшие на своём веку серые глаза в последний раз прошлись по двум силуэтам омег, и тишину нарушает хрипловатый голос. —Хорошо, ему можно войти,—женщина перевела взгляд на Мичикацу, который, похоже, наконец-то, ожил от своего транса и теперь стоял чернее тучи, скрестив руки на груди. Кайгаку...—Но сегодня вам нужно обязательно внести свои инициалы в систему, чтобы в последующие разы вы смогли безпрепятственно пройти к больному.—тряхнув рукой и быстро сверив время на наручные часах, женщина в последний раз обвела уставшим и строгим взглядом всех присутствующих и уже собралась уходить, бросив на последок ещё пару фраз.—Только убедительная просьба–не входите все разом. Сомневаюсь, что "невесте" сейчас захочется видеть и брата, и жениха. Медсестра полностью развернулась к посетителям спиной и уже начала двигаться по коридору, как вдруг в спину, словно ядовитый клинок, врезаются слова, полные такого количеством холода и железа, что невольно по спине побежали неприятные мурашки. —Кайгаку не "невеста". Он жених. Такой же как и Мичикацу.—почти рыча и угрожающе оскалив небольшие клыки, ледяным тоном процедил Зеницу, сжимая кулаки от накатившей злости. Никому не позволю его оскорблять. За левое запястье хватает грубая на фоне собственных ладонь Иноске, и недовольный взгляд изумрудных глаз пытается донести, что не время для скандала. —Тихо ты! Иначе точно попрут отсюда нахрен !—получилось значительно громче, чем хотел Хашибира, но как получилось, так и получилось. Медовые озёра в это время продолжали сверлить спину в белом халате, судя по всему намереваясь прожечь сквозную дыру. Медсестра ничего не ответила. Даже не развернулась. Лишь фыркнула и направилась вглубь коридора. Не дожидаясь новых упрёков и возмущений, Зеницу рванул к палате и, наплевав на все нормы приличия, рывком открыл дверь и ринулся к постели, на которой виднелась тёмная макушка с бирюзовыми глазами и недовольно сдвинутыми бровями. Мир вокруг сузился до размеров душной палаты, в которой даже открытое окно не спасало. Кайгаку лежал на кушетке и едва был отличим от только что выкопанного из могилы трупа или найденого где-то на заброшке на окраине города наркомана после передозировки. Большая часть тела была скрыта больничной одеждой и "одеялом", которое, по мнению Зеницу, из себя представляло кусок самой тонкой ткани в мире. Однако это не мешало сине-фиолетовым синякам на шее и руках сразу же бросится в глаза, как только Агацума подошёл ближе. Кайгаку был в сознании. Его взгляд был мутным и слабым, но всё таким же колким и острым. Как и всегда. На глаза тут же стали наворачиваться слёзы, но Зеницу постарался оттянуть этот момент. На ватных ногах подступив к койке, омега дрожащей рукой коснулся лица беты. Бирюзовые глаза следили за каждым движением, на первый взгляд, отражая презрение и отвращение парня, но на дне пелены виднелись искры наконец вновь обретенного счастья и спокойствия. Инадама слегка наклонил голову и прильнул к нежной ладони младшего брата. Слезы, скопившиеся в уголках переживающих золотых озёр, всё-таки потекли медлеными ручьями по изящным чертам лица, и сдержаться, увы, не удалось—Зеницу кинулся в слабые объятия Кайгаку и, абсолютно не стыдясь своих слёз и криков, громко заревел, пугая случайных прохожих, заскочивших проведать близких в соседних палатах, медработников в коридоре, ну и, конечно же, друзей и возлюбленного. Дверь с шумом открылась и в палату ввалилась вся оставшаяся группа из четырёх человек. Первым из новоприбывших к больному кинулся Иноске, чуть было не сбив по пути столик на колёсиках с инструментами, следом, на секунду замерев в неверии и страхе, но увидев спокойствие в бирюзовых глазах, которые теперь казались самыми волшебными и чудесными на свете, последовав примеру Хашибиры, поспешил Мичикацу. Тенген и Санеми остались стоять около дверей, оценивая обстановку и состояние всех трёх младших и своего товарища. Шинадзугава сложил руки на груди и стал тщательно следить за всем происходящим. Узуй же прислонился к дверному косяку закрыл рукой приоткрывшийся в зевке рот. День только недавно начался, а уже столько всего произошло. А что же произойдёт потом... Ведь сегодня банкет. Тем времнем Зеницу продолжал заливать койку Кайгаку слезами, пока тот, постепенно не придя в себя, не начал возмущаться на омегу. Как снег в мае, неожиданно возникший Иноске чуть ли не с разбегу пристроился к кушетке и заключил двух друзей в сильные объятия, получая несильный подзатыльник и громкие писки и визги вперемешку со слезами прямо на ухо. Мичикацу стоял недалеко от кровати больного и колебался. Сильно колебался. Ему так же хотелось заключить Кайгаку в объятия, но больше всего он хотел извиниться перел ним за всё. Если бы тогда он—ничего не понимающий в чувствах других людей кретин—не начал говорить про "оплату", то, быть может, сейчас всё было бы намного лучше. Если бы... Но сделанного не воротишь, и теперь приходиться разбираться с последствиями необдуманных слов. Цугикуни не решился подойти сразу. Всё-таки надо дать время ребятам наобниматься, наплакаться и накричаться друг на друга. Сухие губы дрогнули в подобии улыбки, а темные фиолетовые глаза наполнились необычайной тоской и печалью. Это всё его вина. Он обязан извиниться. Он обязан доказать, что всё ещё любит и будет продолжать любить. Он обязан сделать... Сделать всё для его счастья, только бы он его простил. —Кайгаку-у-у-у!—Зеницу, продолжая заливаться слезами, уже практически лежал вместе с Инадамой на одной койке, чему последний был не сильно рад. —Зеницу, блять! Прекращай уже! Я живой и здоровый,—причитал парень, стараясь оставшимися в ослабевшем теле силами отстранить от себя омегу— Ну, почти... Не важно! Ноги, руки на месте, голова тоже, а самое главное ж-и-в-о-й,–по буквам проговорил Кайгаку, но возмущения в голосе заметно уменьшились. Зеницу уже не кричал и не заливал всё близ лежащее пространство солёной водой, лишь тихо всхлипывал и почти беззвучно плакал, прижавшись к плечу брата. Бета тяжело вздохнул и устало, почти шепотом проговрил—Ты тут сейчас своими слезами всё затопишь. —Моницу! Кай прав! Хватит тут всё топить! Да и вообще—пододвинься!—Иноске, как это часто бывает, резко вклинился в разговор и стал всеми силами теснить Агацуму на кушетке, стремясь пристроиться рядом с братьями. —Хэй! Иноске! По аккуратнее!— воскликнул омега, но освободить место на кушетке постарался, в итоге перебравшись на другую сторону кровати. —Пододвиньтесь все! —Да как мы тут пододвинемся, когда Кай едва двигаться может! Хотя ему может вообще двигаться нельзя!—возмущался Агацуму, а Иноске, скорчив недовольное лицо, всё равно лёг слева от Кайгаку, в то время как Зеницу обнимал бету справа. —Вы меня сейчас задушете,—обречёно простонал Инадама, но друзей сгонять не стал. Да и не собирался он. Приоткрыв уставшие глаза, парень наткнулся на пронизывающий взгляд Кокушибо. Обнаруж он этот взгляд пару недель назад, парень бы точно разозлился и дернулся в отвращении, но не сейчас. Не теперь. Не сегодня. На дне темного фиолетового океана Кайгаку отчетливо видел страх. Страх снова потерять его. И мольба о прощении. Мольба простить его за всё. Пальцы на одной ладони дрогнули в попытке сжаться в кулак, но, похоже, парень передумал. Вместо этого Инадама отвёл взгляд и с трудом проглотил подступивший к горлу небольшой ком. Им предстоит очень долгий и тяжёлый разговор. И Кайгаку не знает, как жить после всего случившегося с этим мужчиной под одной крышей. Не знаю. Вроде всё ещё люблю, а вроде и обидно из-за его слов... Не знаю... Неожиданно, дверь в кабинет открывается и в палату входит врач. Мужчина средних лет с карими глазами, скрытый по большей части за запахами медикаментов и едва уловимый аромат гороной свежести выдавал в нём альфу. Судя по всему, это как раз таки лечащий врач беты. Осознав своё местоположение в данной точке пространства, омеги быстро вскочили с койки и убежали к альфам. —Многовато что-то здесь людей,—осмотрев всех присутствующих, сказал врач.—Просьба всех выйти, мне нужно обговорить некоторые моменты с больным. Омеги и Санеми с Тенгеном вышли молча и быстро, но вот Мичикацу остался стоять около койки Кайгаку. —Молодой человек, я не ясно выразился?—с явным недовольством в голосе спросил мужчина. —Позвольте остаться,—хрипло ответил Кокушибо, не смотря на мужчину. Фиолетовый огонь горел едва заметным пламенем и приковывал взоры. Но предназначался он только для одного человека. Врач тяжело и протяжно выдохнул и, слегка приподняв тонкую оправу очков, устало потёр переносицу. Что-то недовольно пробурчав себе под нос, альфа, похоже, смирился. К тому же, феромоны Кокушибо источали сильную боль и беспокойство. Возможно, он сам не заметил, что перестал контролировать запах, но вот недалеко от него стоящий врач прекрасно уловил усилившийся аромат мороза и мака. —Ладно. Оставайтесь, так уже и быть,—проворчал врач и обратился к Кайгаку.—У меня для вас не самые приятные новости. Мужчина сделал паузу, собираясь с мыслями. Ослабевшие ладони несильно сжали белую ткань пододеяльника, практически не греющего холодное тело. На лбу, прямо на алой татуировке, от напряжения проступила вена, а руки, сложенные на сильной груди и скрытые рукавами тёмно-серого пиджака, сжались в кулаки. —У вас перелом шейки бедра и правой лодыжки,—наконец прервал тишину мужчина. У Кайгаку внутри похолодело. У Мичикацу где-то в глубине души что-то тихо оборвалось и с громким грохотом упало на самое дно.—Также в вашей крови была найдена опасная смесь слабого алкоголя и героина. Такая смесь крайне опасна для организма и может привести к летальному исходу, но, благо, в вашем случае обошлось лишь несколькими кратковременными и долговременными потерями сознания. Как мы уже выяснили из вашего рассказа о тех чудовищных событиях, которые мозг ещё не успел заблокировать, данная смесь поступала в ваш организм не по собственной воле и не регулярно, поэтому последствия, которые она принесла не так велики, как могли быть. Мы составили вам план лечения в нашей больнице, и, по первоначальным прогнозам, вы должны находиться у нас на попечительстве около 2,5–3 недель. Далее, согласно плану лечения, вам следует разрабатывать ногу в течение 4,5-5 месяцев, рекомендуем вам ходить на костылях и избегать сильного воздействия на правую ногу, когда вас только выпишут,—врач закончился свой монолог, слегка отдышался, а после повернулся к Мичикацу.—Вы, я так понимаю, тот самый жених? Кокушибо, наконец, отвёл взгляд с бледного, худого, но такого родного лица и встретился с карими глазами врача. —Да, он самый, —сухо ответил альфа, незаметно сжимая и разжимая кулаки. —В таком случае вы будете ответствены за восстановление его ног, когда мы его выпишим,—заключил доктор и вновь вернулся к Кайгаку. —Насчёт опасной смеси алкоголя и опиодов, вы пройдёте курс лечения, однако его продолжительность зависит от тяжести последствий пережитого вами ранее опыта. Опираясь полученные результаты анализов, мы назначим вам лечение, будем следить за вашим состоянием и предоставим помощь психотерапевта. Скажите, у вас есть вопросы, касательно вашего лечения на ближайшие месяцы? Кайгаку молчал. Обдумывал всю свалившуюся на него информацию и старался успокоиться. Получалось плохо. Кокушибо стоял рядом с койкой и смотрел прямо перед собой—на ровный слегка голубой пол. Перед глазами появилась пелена, а голова гудела и шла кругом от количества информации. —Нет... Вопросов нет,–тихо отвел бета, сильнее сжимая белую простыню, внутреннее разрываясь от бури эмоций. Нельзя. Нельзя плакать. Врач ещё что-то говорил по поводу лечения, но ни Кайгаку, ни Кокушибо уже не слушали и не слышали его. Каждый думал о своём. Кайгаку размышлял о том, что путь, предстоящих ему в скором времени, будет очень долгим. Мичикацу—что теперь он обязан извиниться перед парнем и позаботиться о нем. Обязан. Наконец, дверь тихо скрипнула и закрылась за невысокой фигурой, и палата погрузилась в давящую со всех сторон тишину. Она сжимала лёгкие. Давила на плечи. Тяжёлым грузом ложилась на голову. Барабанила по вискам. Забирала остатки кислорода из легких. И выворачивала и без того пустой желудок наизнанку. Кайгаку зажмурился. Перед глазами всё плыло. В ушах белый шум. В висках бурлила кровь. Сердце стучало где-то в глотке. К горлу планомерно начал подкатывать ком. На лбу выступила испарина. Не паникуй. Не паникуй. Не паникуй! Не получалось "не паниковать". Получалось лишь закапывать себя всё глубже и глубже. Неожиданно, бета чувствует, как собственную руку начинают несильно сжимать. Распахнув покрасневшие глаза, со скопившимися в уголках слезами, Кайгаку встречается взглядом с Мичикацу, который... плакал? Рот приоткрывается от удивления, тонкая полоса солёной жидкости всё-таки скатывается по правой щеке, а сердце сжимается до размеров не доспевшего яблока. Широкая ладонь осторожно берёт бледную и слабую и подносит к сухим, слегка поддрагивающим губам. Холодные пальцы прижимаются к немного бледным губами, в то время как фиолетовые глаза смотрят прямо в душу и молят о прощении. Прости меня... Прости меня... Прости меня... Прости меня... Прости меня... Прости меня... Прости меня... Прости меня... Сглотнув начавший душить и застрявший в горле ком, Кайгаку медленно высвобождает руку из несильной хватки Кокушибо и отводит взгляд к чуть приоткрытом окну. Оказывается, всё это время в палату поступал воздух. Удивительно, но что у альфы, что у беты было стойкое ощущение, будто они вообще без кислорода сидят в палате. Слёзы продолжали медленно скатываться по щекам, очерчивая ярко проступающие от отсутствия нормального питания скулы и придавая лицо ещё более болезненный вид. Кайгаку не знал, что говорить. Не знал, прощать или нет. Нет знал, как жить вместе под одного крышей после всего, что произошло. Не знал, что ждёт его завтра. Не знал... Да в общем-то, ничего он не знал. —Оставь меня,—едва слышимый шёпот нарушил мертвую тишину палаты. Ослабевшие пальцы слегка сжали белый пододеяльник, а почти не двигающиеся ноги едва заметно дернулись под тканью. Мичикацу ничего не сказал. Только снова потянулся к бледной ладони, но парень, не поворачивая головы, слабым движением одернул её. Мужчина замер. В фиолетовых омутах отражалась смесь боли, злости и вопросов. Но Цугикуни не стал спрашивать. Не стал спорить. Он понял всё без слов. Уходи. Раскаленным пламенем выжигалось где-то на шее, близ давно зажившего укуса, оставленного в их последнюю ночь. Цугикуни бесшумно поднялся со стула возле кушетки и на ватных ногах вышел из палаты. В коридоре на мужчину тут же налетели Санеми и Тенген. Друзья усадили альфу и стали ждать, пока друг оправиться от такой долгожданной, но такой болезненной встречи. Неожиданно, Кокушибо уловил новый голос среди какофонии звуков вокруг. Ну как новый. Новый-старый-родной. Подняв тяжёлую и полной самый разных мыслей голову, Мичикацу увидел Аказу. Иноске и Зеницу, постоянно перебивая друг друга, пытались рассказать о состоянии Кайя, но получилось у них не очень хорошо. —Так. Успокоились оба,—резко прервал омег управляющий.—А теперь медленно и по одному. Зеницу, давай начнём с тебя. —Он очень бледный и худой. А ещё безумно слабый и холодный! Я так испугался, когда впервые его увидел!—на медовые глаза вновь стали наворачиваться слёзы. Аказа тяжело вздохнул и обнял младшего, продолжая слушать его рассказ, одновременно поглаживая по золотистым прядям.—А-а еще у него такой взгляд б-был... Там едва ли м-можно разглядеть жизнь... Омега снова расплакался и сильнее прижался к Аказе. Тенген, всё это время пытавшийся привести в порядок Кокушибо, в душе разрывался между другом и возлюбленным. Но получив несильный удар в плечо и поймав спокойный взгляд Санеми, Узуй глубоко вдохнул, медленно выдохнул и сел рядом с Мичикацу, который уже успел выпить целую бутылку воды. Слёзы постепенно высохли, неприятно стягивая кожу на щеках. Следовало умыться, но сил встать с кресел в коридоре не было. Хотелось вернуться в палату и упасть в колени Кайгаку, вымаливая прощение. Это его вина. Его и только его. Если бы он тогда не начал говорить про ту гребанную "оплату", а просто позвонил Аказе и узнал бы всё у него. Если бы он просто спросил самого Кайя, вместо того чтобы сразу отдаляться. Если бы... —Ему нужно отдохнуть. Как и тебе,—неожиданно прервал поток мыслей Цугикуни Санеми.—Просто позволь ему всё обдумать, и через время он сам даст тебе ответ. Твои попытки получить прощение могут его только отпугнуть. —Давно в психологи записался?—резко хриплым голосом спрашивает Мичикацу. Он обязан. Обязан доказать, что всё ещё его любит. Рука с силой сжимает пластиковую бутылку, и та с характерным скрипом скукоживается, и плохо закреплённая крышка звонко падает и укатывается куда-то под сидения. —С того самого момента, как ты блестяще влюбился в этого паренька,—встревает Тенген.—Санеми прав, Коку, дай ему переварить всё услышанное от врача и пережитое ранее. Если начнёшь сразу "действовать", можешь только сильнее его напугать и оттолкнуть,—Узуй сложил руки на груди и пристально посмотрел на друга. Мичикацу резко ослабил хватку, и бутылка с глухим ударом соприкоснулась в полом. Руки безвольно повисли вдоль туловища, а уставшие темно-фиолетовые глаза закрылись в надежде, что всё это сон. Дурной сон. Но увы, это была реальность. Отвратительная реальность. Хотелось закрыться в квартире, а еще лучше—в подвале или бункере, и не вылезать оттуда никогда. Весь мир казался одновременно черно-белым и блёклым, а вместе с тем— ярко-неоновым и режущим глаза. Мертвая тишина вакуума вместе с ужасной раздрадающей какофонией всех возможных звуков в мире, начиная от механизма старых настенных часов и заканчивая далеким гулом машин. Всего было слишком много и слишком мало одновременно. Верните мне Кайгаку. Как можно скорее. Кайгаку, вернись... Пожалуйста... Шинадзугава, устав смотреть на едва живого друга, тяжело вздохнул и поднял упавшую крышку. Ловким движением забрав изрядно помятую бутылку, альфа выбросил ее в ближайшую мусорку. В это же самое время, омеги, наконец, закончили свои рассказы, Зеницу заметно полегчало, а вот Аказа, наоборот, стал мрачнее. —Меня точно к нему не пустят,—глухо сказал управляющий и прикрыл красные от отсутствия нормального глаза. Ренгоку не было с ним, значит он снова на смене. Плохо дело. —Может ты к нам придёшь в гости?—решил разбавить гнетущюю атмосферу Зеницу. Он искренне хотел помочь, альфе, но к Кайгаку Аказу действительно не пустят. Они и так тут суеты навели, по-хорошему, следовало уходить и не беспокоить медперсонал (за исключением той медсестры). —Прости, Зеницу, но я не могу,—альфа открыл глаза, и в них прекрасно читалось усталость, боль и стремительно затухающая надежда. Но надежда всегда умирает последней, не так ли?... —К тому же, вам с Тенгеном и Санеми надо готовиться к банкету. Он всего лишь через 5 часов,—выровняв дыхание, Аказа собрался с мыслями, успокоился и напомнил младшим о главном событии первого месяца лета. —Да сука, опять этот гребанный банкет!—чересчур громко выругался Иноске. —Иноске,—серьёзным тоном превал зарождавшийся поток нецензурной брани Аказа. —Да молчу я, молчу,—недовольно цыкнул омега, но возмущаться действительно перестал. Управляющий тяжело вздохнул и устало потёр переносицу, пытаясь придумать, что делать дальше. Говорила ли с Кайем полиция? Что он им сказал? Где он вообще был всё это время? Кого он видел? Запомнил ли имена, лица, походу, повадки, отличительные черты похитителей? Вопрос было куча, а ответов едва ли с горстку в ладони набиралось. Но всё же самое главное—он живой. И почти невредимый. Теперь "вперед" вышла другая задача—банкет. Времени мало, а сделать предстоит многое. Как минимум, нужно как-то уговорить Иноске надеть платье. Либо попробовать обойти дресс-код, но это будет в разы опаснее. Хотя само присутствие Иноске на этом банкете ставит под угрозу все близ лежащие жилые поселения. —Тенген,—неожиданно позвал управляющий мужчину. Узуй отвлекся от чтения лекций, как восстановить отношения с человеком, в которого влюблен по уши, и повернулся к Аказе. —Забирайте с Санеми парней и бегом по магазинам и салонам красоты,—генеральским тоном раздал указания альфа, а сам в это время думал, как быть с Кокушибо. Нельзя дать ему прикоснуться к алкоголю хотя бы на секунду. —А как же вы?—вмешался Зеницу, грозясь снова расплакаться, но стараясь держаться. —За нас не переживай,–взгляд голубых ясных глаз смягчился, а широкая ладонь пригладила беспорядок на пшеничной макушке. —Моницу!—резко воскликнул Иноске, привлекая внимание всех присутствующих и случайных свидетелей,—Тебе же надо платье выбрать! —Эй! Почему это только мне!? —Потому что я эти тряпки в жизни не надену! —У меня кстати есть вариант, что ты можешь надеть, Иноске,—вмешался Тенген, прокручивая в мыслях все возможные образы, не содержащие платья, но подходящие под цветовую гамму банкета. —А!? —Вот и отлично, а теперь пошли все отсюда,—прервал всех Аказа и понемногу начал двигать компанию к выходу, наблюдая за Мичикацу боковым зрением. —Чтоб каждый мне минимум по 3 фотки с банкета скинул,—строго посмотрев на омег, сказал напоследок управляющий. Ребята синхронно кивнули, и в этот самый момент как раз подъехало такси, в которое уже садились Тенген и Санеми. Парни напоследок обняли Аказу и побежали к машине. Им предстоит пройти через 9 кругов ада, но оно явно будет стоить всех страданий. ... —Ты уверен, что это хорошая идея?...—тихо проговорил Зеницу, краснея с каждой секундой всё сильнее. —Да,—твёрдо сказал Иноске, поправляя ткань на груди друга, и, немного отойдя, осмотрел новоиспеченную модель,—Ну шик и блеск! Или как там твой петух говорит? Просто блестяще! —Ну ладно...—Агацума обречёно простонал, смотря на собственное отражение в зеркале напротив. Приталенный силует. Белая ткань. Длинные рукава и вырез -"сердечко", приоткрывающий вид на грудь. Открыто. Слишком открыто. Но все равно красиво. Блестяще красиво... Интересно, а Тенгену понравиться? ... —Я. Это. Не. Надену.—ледяным тоном отчеканил Хашибира, прожигая многочисленные дыры в лазурном комбинезоне летнего фасона или около того в руках у друга. —Да брось, Иноске! Это даже не платье! Тенген старался, выбирал, договаривался, чтобы тебя пустили в этом, а ты что?!—причитал омега, битый час пытаясь уговорить друга примерить —Моницу.—резко прервал омега друга,—В этом "не платье" будет видна моя шея. Зеницу резко замолчал, уставившись на помрачневшего друга. Наряд в самом деле был очень красивый, из качественной и приятной наощупь ткани, так ко всему прочему ещё и по скидке шёл! Естественный и главный его минус—открытая спина и почти не прикрываемый загривок. Для Иноске этот вариант одновременно был идеальным и самым ужасным. Но времени искать что-то ещё не было—они и так 3 часа бродили по магазинам, а парням так-то ещё макияж делать! Ладно Хашибира—ему просто ресницы подзавить, да губы помадой накрасить и готово, а Зеницу!? Агацуме минимум полчаса надо, чтобы привести себя в порядок. Зеницу, сильно задумавшись, от стресса даже начал немного сгрызать ногти, как вдруг омега резким движением вручает костюм другу, отдаёт приказ одевать сие дизайнерское творение и выбегает из примерочной. Иноске так и остался стоять один в окружении кучи платьев всех цветов, размеров и фасонов, не предполагая что задумал друг. ... Мужчины стояли возле роскошного здания—особняка мэра. Высокие резные колонны из мрамора украшали вход в здание. Двери из темного дерева высотой почти в половину этих колонн. Панорамные окна и сменяющие их у самой крыши расписные витражи. Особняк очаровывал своей красотой. От одного взгляда на него перехватывало дух, а голова кружилась на все 360 градусов. Шинадзугава стоял возле одной из колонн, напряженно вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Гости прибывали, время начала мероприятия приближалось, а Иноске и Зеницу всё ещё не приехали. —Почему они решили ехать одни? А если с ними что-то случиться? Зеницу точно запомнил адрес? А если таксист-извращенец попадётся?—от напряжения на лбу у альфы вздулась вена, и руки, сложенные на груди, сжались в кулаки. Тенген стоял рядом, оперевшись на колонну, и, покачивая в руках снятый пиджак, тяжело вздыхал. Слишком много вопросов. И с каких это пор Санеми так переживает за парней? Ах да, точно... —Блять, Санеми, прекращай уже! И так голова гудит от всей этой мороки с банкетом...—Узуй, прикрыв глаза и потерев переносицу, попытался успокоить друга. Санеми недовольно цыкнул, но больше вопросов не задавал. Лишь продолжил всматриваться в темнеющий сад с фонтаном, окруженном высокими постриженными кустами и мраморными статуями древнегреческих богинь. .... —По быстрее, пожалуйста, мы опаздываем. Очень сильно опаздываем,—с натянутой улыбкой протянул Агацума, сильнее сжимая ладонь друга. Иноске в это самое время пытался дозвониться до Шинадзугавы, однако до места проведения банкета ребята ехали через лес, где связь не ловила от слова совсем. Парни сидели максимально близко друг к другу и попеременно прожигали дыры в сидении таксиста-беты. Всё-таки надо было ехать с Тенгеном и Санеми. И почему Зеницу резко приспичило сделать "сюрприз" и не показываться альфам в новых нарядах сразу? Связи по-прежнему не было, тревога нарастала. Опаздывать было нельзя, Санеми и Тенген скорее всего уже начали сильно волноваться. Зеницу зажмурился и попытался выровнять дыхание, однако получалось, откровенно говоря, плохо. —Да всё нормально будет, не кипишуй!—шепотом проговорил Иноске, оставив попытки поймать связь. Банкет должен начинаться через 25 минут, а навигатор водителя показывал, что осталось ехать 15-20 минут. Должны успеть... ... —Узуй. Где. Они?—Шинадзугава раздражался. Сильно и быстро. —Я не знаю, Санеми,—грубо ответил Тенген, начиная раздражаться вместе с другом. Он звонил Зеницу 24 раза... Парень ни разу не ответил. Все 24 раза в трубку вещало противное "Абонент недоступен. Перезвоните позже". До банкета меньше 3 минут. Все гости давно в помещении, кроме Тенгена и Санеми. Альфы всё ещё стояли на улице и ждали омег. Атмосфера пропитывалась напряжением, и с каждой секундой воздух сгущался всё сильнее. Неожиданно мужчины услышали цокающий звук быстрых шагов где-то сбоку. Узуй отпрянул от колонны и повернул голову в сторону шагов. Санеми же полностью развернулся и устремил на угол здания неморгающий взгляд. Вдруг из-за угла выбегают два небольших урагана и тут же врезаются в мужчин. От неожиданного столкновения золотистая макушка ойкает, пищит что-то невнятное и начинает падать назад, не удержавшись на средней высоты белых шпильках. Темная с синими концами макушка от неожиданности врезается в грудь Шинадзугавы и едва не сбивает мужчину с ног. Подхватив падающих парней, альфы с беспокойством осмотрели парней с ног до головы и, удостоверившись в их целостности, облегченно выдохнули. Тенген сразу же заключил Зеницу в объятия, уткнувшись носом в мягкие локоны и вдыхая приятный цветочный аромат. Санеми и Иноске некоторое время просто смотрели в глаза друг друга, каждый думая о своём и разглядывая партнера напротив. Альфа был одет стандартно— черный костюм тройка, по базе состоящий из жилета, пиджака и брюк, синий шёлковый галстук и идеально выглаженная белая рубашка. На омеге же был нежно-лазурного цвета комбинезон, очень похожий на летний, накинутая поверх него белая тонкая накидка, уже успевшие полюбиться черные лоферы и усыпанное неисчисляемым количеством небольших полупрозрачных камней (не уж то бриллианты?) колье-чокер, от которого вдобавок вниз тянулась несколько тонких лент, также полностью покрытых камнями. Мир вокруг словно исчез в одночасье и погрузился в тишину. Время замедлилось, и прерывать такой момент совершено не хотелось. Но в конце концов Шинадзугава сжал младшего в объятиях, где-то глубоко в душе облегченно выдыхая, но внешне этого не показывая. —И где вас только носило?—тихо спросил Санеми, не отпуская парня. —Марафет наводили, платье выбирали Моницу, и в дополнение таксист гандон попался. Мог бы и побыстрее ехать!—недовольно пробурчал омега, вдыхая аромат дорогого парфюма, за которым едва различались феромоны старшего. —Не выражайся, тут весь "светский мир" собрался,—более серьезным тоном проговорил Шинадзугава, но чуть погодя добавил тише и менее серьёзно,—Всего один вечер. Хашибира недовольно цыкнул и что-то проворчал себе под нос, но спорить не стал. В это же время Узуй покрывал лицо и шею Зеницу поцелуями. Агацума старался отстраниться, но как такового сопротивления не наблюдалось. —Мы так перепугались, ты бы знал... И почему вам вдруг вздумалось ехать одним? —Потому что хотели сделать сюрприз,—неловко отвел медовые глаза младший. —Да уж, просто блестящий сюрприз–минус наши с Санеми нервы!—продолжил возмущаться, одновременно с этим оценивая наряд возлюбленного, Тенген. Зеницу опустил глаза и заметно загрустил, чувствуя, что вот-вот снова расплачеться. Он не хотел расстроить Тенгена и уж тем более напугать. Просто так вышло. Однако, в любом случае, плакать было нельзя—макияж испортиться. —Однако сюрприз, на который вы с Иноске изначально делали ставку, перекрывает убытки в лице потерянных нервных клеток,—альфа поднял парня на руки, из-за чего последний удивлёно воскликнул и ухватился за шею мужчины. В следующую секунду оголенной вырезом платья кожи касаются чуть влажные губы, оставляя поцелуй чуть ниже середины между ключиц. Юноша тихо ойкает, а в следующий момент по уложенной серебристой голове прилетает удар сбоку. —Эй! Ты мне прическу испортишь!—возмутился Тенген, недовольно зыркая на покрасневшего омегу. —А нечего меня смущать!—не уступал мужчине в возмущениях и претензиях Зеницу. —Да харэ уже вам орать, мы и так уже опаздываем,—прервал "ссору" влюблённых Санеми, проходя мимо парочки.—Заходите уже быстрее. —Моницу, если опоздаешь ещё на 2 секунды, я съем всю еду, которую найду на столах!—неожиданно выдаёт Иноске и, мельком показав другу язык, быстро бежит к альфе. —Э! А мне оставить? Я с обеда ничего не ел!—начал с новой силой возмушаться парень, а после обратился к Узую, который продолжал держать его навесу продолжал.—Тенген, опусти меня! —М-м-м...—что-то несильно внятное промычал мужчина, отводя взгляд куда-то в сторону. —Эй! Что ещё за "м-м-м"!? —Отпущу, если поцелуешь,—мужчина, развернувшись лицом к шокированному Зеницу, широко улыбнулся и переместил одну из рук на поясницу младшего. В опасной близости к ягодицам. —Так! Руки не распускать! —А он ещё говоришь, что я громкий,—фыркнул Иноске, следуя за Шинадзугавой. —Да в вас обоих такие колонки стоят, что весь мир скоро оглохнет,—хмыкнул Санеми и, дождавшись, пока швейцар откроет входную дверь, пропустил омегу первым, провожая взглядом его спину. Всё-таки ему идеально подходит лазурный. Идеально сочетается с глазами. —Догоняйте давайте!—не поворачиваясь, бросил влюблённым Шинадзугава и последовал за Иноске. ... —Значит так, из чужих рук бокалы не брать, не грубить, не ввязываться в драки, не верещать на весь банкетный зал, не съедать весь фуршет. Поняли?—Санеми стоял напротив активно кивающих на каждое его слово омег, скрестив руки на груди. Тенген стоял рядом и даже не пытался скрыть попытки сдержать смех. —Да ты прям Мать-Тереза,—прыснул в кулак Узуй. —Помолчи,—процедил Шинадзугава, зыркнув на друга. Неожиданно четвёрка слышит громкие фанфары, оповещающие о начале торжественной части вечера. Мужчины, ещё немного почитав правила и нотации (в основном это делал Санеми), удалились к импровизированной сцене, на которую уже успел выйти мужчина средних лет в дорогом косюме-тройке шоколадного цвета, ростом около 1,7 метра, держа под руку прелестно одетую дамы, на взгляд одного возраста с мужчиной. Пудровое утонченное платье в пол идеально гармонировало со светло-русыми локонами женщины. В замысловатую прическу были вплетены белые атласые ленты, иногда перекликающиеся с лентами бус с мелким жемчугом. Серые глаза женщины смотрели на всех присутствующих так, словно выбирали из множества приютских детей следующего кандидата на вступление в их семью. Такой заботы и ласки в чужих "зеркалах" ни Иноске, ни Зеницу давно не видели. Казалось, так на них смотрели единожды до этого момента. И моментом этим была их первая встреча с Шинобу в подвале. Улыбку, с которой девушка смотрела на парней в их первую встречу, навсегда останется в память каждого из них. Такую улыбку забыть невозможно. От нахлынувших воспоминаний закружилась голова. Зеницу, сжав ткань платья в области бедра, опёрся рукой на стол, привлекая внимание друга. —Эй-эй-эй, тихо! Может воды? Или давай выйдем?—Иноске, обеспокоенно вглядываясь в побледневшие, по его мнению, черты, метался между другом, навязчивой мыслью позвать официанта, чтобы тот принёс воды, и желанием притащить к другу Тенгена. —В-воды...—едва слышно прошептал омега, чувствуя, что голова кружиться сильнее, а телу слишком подозрительно становиться жарко. А какой сегодня день? —Официант! Воды! Немедленно!—Хашибира в это время окликнул без дела стоящего парня и, получив стакан воды, быстро вручил его Агацуме. Тот, залпом выпив освежающую жидкость, с облегчением выдохнул и прислонился плечом к другу, отдавашему в это время стакан работнику. —Спасибо,—чуть громче, чем до этого, проговорил парень и прикрыл глаза от резко накатившей усталости. —Не помирай только, мне ещё на твоей свадьбе гулять,—осторожно положив руку на золотистые волосы, дабы не испортить прическу вечно ноющего друга, Иноске, слегка массируя кожу головы на своем плече, стал всматриваться в толпу мужчин-альф возле сцены. Белых, словно снег, волос омега не смог увидеть. Слишком уж много было гостей. Вдруг Зеницу резко выпрямляется и, повернувшись в сторону, немигающим взглядом начинает смотреть куда-то за спину Иноске. В недоумении повернувшись туда, куда странным взглядом глядел друг, Хашибира замечает небольшую компанию из омег, где-то 5-6 человек. Там были как девушки, так и парни. Последнее немного удивило Иноске, ведь, когда они вместе с альфами только вошли сюда, сняв верхнюю одежду (снимал только Иноске—свою накидку), никто из них не заметил парней-омег. Всё-таки парни не так популярны среди богачей (хотя наша троица является ярким исключением, особенно Кайгаку). Однако главное, что неприятно удивило Иноске—вся компания "незаметно" показывала на них с Зеницу пальцами с километровыми накрашеными ногтями и явно насмехалась. Одна девушка, увидев, что друзья смотрят прямо на них, даже попыталась сделать вид, что они смеются не над парнями. Наоборот, она демонстративно выпрямилась и, прищурив зеленые, почти скрывающиеся за количеством теней и объемными, явно накладными ресницами глаза, тонкими, расплывшимися в едой змеиной улыбке губами прошептала что-то. И это "что-то" Зеницу прекрасно услышал. Иногда Иноске бранил мир всеми словами, покрывая его такими слоями мата, что страшно было представить, в основном возмущаясь, почему ему не дали такой же чуткий слух, как у его друга. Парень даже не смог по губами разобрать, что сказала та девица, но сказала она явную хуйню, за которую на нее ведро помоев вылить мало. —Успокойся! Что она сказала?—Хашибира увёл дрожащего Зеницу за угол и, едва не выдавливая бедного парня в стену позади, начал допрос. Если та девица сказала что-то, за что Иноске может её ударить—а список, содержащий подобные пункты, присутвует и очень даже большой—то омега пойдет и ударит её на глазах у всех: зазнавшихся альф (Санеми и Тенген исключение, хотя, по мнению Хашибиры, последний под вопросом), завистливых и гнилых омег, мэра с его женой, официантов и даже охраны. Иноске плевать. Никто не смеет оскорблять его семью. Никто. —Моницу, что она сказала? —Э-Это не т-так важно, И-Иноске,—голос дрожал вместе с телом, а в уголках медовых озёр активно скапливалась влага. Нет, нет, нет, только не сейчас! —Зеницу. Омега замер, переставая дрожать, и поднял стремительно застилающийся пеленой слёз взгляд на друга. Первый и последний (до этого момента) раз, когда друг назвал имя Агацумы правильно был, когда Хашибира, рассказывав свою историю, взял с Зеницу обещание, нет—клятву, что последний ни слова никому не скажет. Тогда Иноске был так серьёзен, что Зеницу искренне стал бояться за свою жизнь. Сейчас было почти такое же чувство. Единственное отличие—страх был не за свою жизнь, а за жизнь той девушки. —Иноске... —Что. Она. Сказала?—отчеканил по словам омега, прожигая дыры в друге. —О-она сказала...что...—Он не мог сказать. Он же точно её убьёт. Иноске, пожалуйста, одумайся! —Зеницу. —Она с-сказала, что Т-Тенген похоже м-меня с трассы подобрал, раз у мен-ня такое стремное лицо...—сдавшись под напором друга, едва слышно проговорил Зеницу, сильно жмурясь, словно готовясь к удару. Повисла тишина. Давящая. В некоторой степени даже гнетущая. Осторожно приоткрыв один глаз, Зеницу увидел, что Иноске нет. Вообще нет. Он ушёл. Желая поскорее найти друга и уберечь его от тюрьмы за непреднамеренное убийство, парень рванул прочь из закаулка, где находился, чувствуя, что ноги немеют с каждой секундой. Только бы не убил. Пожалуйста, Иноске не надо. Не здесь. Не сейчас. Не при них. Не девушку в конце концов! ... —Да как ты смеешь?!—девушка схватилась за ушибленный затылок, прижимаясь к холодной стене позади. —Ты оскорбила моего друга! Ты заплатишь за это!—Иноске, абсолютно не церемонясь, схватил наглую омегу за подобие прическу, ибо этот "шедевр" даже на волосы уже не походил—столько лака, блёсток, страз и бус в одной куче Хашибира никогда в жизни не видел. Девушка же вцепилась в лямки комбеза парня, притягивая к себе, намереваясь тем самым порвать наряд к чертям собачьим. Однако в следующую секунду незнакомка закричала, хватаясь за остатки от собственных волос и начиная заливаться слезами от боли—Иноске потянул почти все плотно сцепившиеся друг за друга и образовавшие нелепый комок волосы наверх, причиняя обладательнице сие произведения парикмахерского искусства ужасную боль. Губы искривились в довольном оскале, и парень уже был готов тянуть дальше, как вдруг шею обвивают чьи-то изящные запястья и, сцепившись на ней, рывком тянут назад. Приходиться отпустить прическу оскорбившей Зеницу дамочки и с силой расцепить сжавшиеся в плотный замок на шее руки. —Моницу! Придурок! Я почти преподал ей урок!—обернувшись, Иноске увидел друга, но вместо распросов о его состоянии, накинулся с претензиями. —За решётку захотел угодить, умолешенный!—загородив собой девушку, вторил возмущениям друга Агацума.—Оставь её! —Она тебя шлюхой обозвала! —Ну так и назвал бы её также! Избивать-то зачем!? —Да не избивал я её! Просто за хрень на бошке потянул! —Это прическа! —Да кто в здравом уме такое на своей голове сделает!? —Так, всё! Пошли отсюда быстрее! Она уже усвоила урок, не видишь? —Нет. Видно же, что ей мало. —Иноске! —Так это же правда! —В зал! Сейчас же! .... —И всё-таки надо было ей ещё добавить,—толком не прожёвывая еду, проворчал Иноске, сметая с фуршета всё, что попадало в поле его зрения. —Иноске, твою через налево! Закрыли же тему!—попивая белое вино, ткнул друга в бок Агацума. —Да всё-всё, молчу,—недовольно пробурчал омега, но тему действительно больше не поднимал. Вместо этого решил говорит о более важных вещах.—Чур на твоей свадьбе ты будешь. Зеницу, сильно закашлявшись, едва не подавился воздухом и вином от такого заявления. Свадьба!? Платье!? —Ты о чём вообще?! —О будущем. —О каком будущем?! —Твоём и самые важное—счастливом!—Иноске, закончив с едой, тоже пристроился к вину, быстро налив алкоголь в новый чистый бокал, так любезно принесенный официантом пару минут назад. Зеницу же, всё ещё пребывая в шоке с заявления друга, будучи ярче красной икры, покоющейся недалеко на подносах, на секунду задумался, а в следующий миг расплылся в ликующей улыбке. —Тогда ты тоже будешь в платье, но уже на своей свадьбе!—резко выдаёт омега, победно вставят пустой бокал на стол возле подносов. Теперь вином и воздухом стал давиться Хашибира, ударяя себя в грудь, в надежде восстановить дыхание. Изумрудные глаза зыркнули на довольного Зеницу, и в следующую секунду Агацума пожалел о своих словах. Темные брови заломились к переносице, губы искривились, а свободная от бокала рука сжала край столешницы. В усилившихся феромонах с ароматом леса и желудей отчество ощущалось раздражение и усиливающаяся злость. —С какого это перепугу ты решил, что я вообще собираюсь выходить замуж?!—недоумевал Иноске, раздражаясь с каждой секундой всё сильнее,—И главное, за кого?! Другая ладонь с силой сжала бокал шампанского, и Зеницу на секунду показалось, что он вот-вот треснет и осколки стекла вонзятся в грубоватую ладонь. Тем не менее, Агацума не планировал отступать. —С такого перепугу и понял!—не унимался парень, продолжая сердить друга,—Ежу понятно, что тебе Санеми нравится, да только ты сам всё ещё признавать этого не хочешь! Бокал в руке Иноске разом пустеет и с громким звенящим звуком приземляется на стол позади парней. Хашибира стоит, склонившись над тарелкой с тарталетками с какой-то странной желто-зеленой начинкой, и, сжимая в руках белоснежную скатерть, прожигает взглядом серебристого цвета поднос. —Не неси херни, Моницу!—радраженный шепотом слетает с припухших от частых покусываний губ, и Зеницу в один короткий миг замечает грусть на дне изумрудных глаз. Он всё ещё не может забыть? Хотя... Действительно. Такое забыть невозможно. Иноске резко выпрямился, повернулся и посмотрел прямо в глаза другу. —Я—бракованный. Я—использованный. Выброшенный на помойку и никому не нужный мусор. За что ему меня любить? Слова резали не столько слух из-за своей грубости, жестокости и соответствия реальности, сколько сердце из-за всей той боли, что таилась за вечно ухмыляющейся, грубящей без конца, огрызающейся в любых разговорах и умеющей заботиться "по-своему" душой. Зеницу хотел бы разделить всю ту боль, через которую пришлось пройти Иноске, но ему было слишком страшно это даже представить. Иноске и до "того случая" был не то чтобы очень стабильным ребёнком, но после всего того, что сделал он... Его жизнь сломана. И уже ничего её не восстановит. Ни миллионы потраченных на лечение денег, ни таинственные знахарки из деревни в глуши, ни любовь. Н-и-ч-е-г-о. Зеницу, до этого желавший пристроиться теперь к шампанскому, быстро отогнал эту идею, отодвинув бокалы подальше, хотя сделать это было очень проблематично: руки тряслись так, словно у парня вот-вот снова случиться приступ истерики. Но всё-таки шампаское отдаляется от парней, и, в тот момент, когда стекло касается одного из подносов, Агацума быстро одергивает руку, словно только что обжегся о горячий чайник. Омега не смотрел на друга, вместо этого рука потянулась потеребить вечно закрывающие обзор пряди, но очень быстро Агацума понял, что чёлка уложена неизвестным количеством лака и заколота "тясячей и одной" заколкой. Из груди вырвался тихий стон разочарования. Шестеренки в голове отчаяно закрутились, и в следующую секунду лампочка гениальности загорается в пугливой голове. В следующий миг Иноске неожиданно хватают за руку и ведут в самую глубь зала. —Эй-эй, ты куда несёшься?! —Твою личную жизнь налаживать несусь. Зеницу лихо лавировал среди постоянно перемещающихся людей, да так, что Хашибира едва ли успевал за другом. Вдруг омега останавился так же быстро, как и сорвался с места, и в следующий момент Иноске оказывается вжат лицом в чужую грудь, приятно пахнущую дорогим парфюмом, за которым отдалённо различалась мята. —Ты чего удумал, бошка рыжая!?—Хашибира быстро отпрянул от груди альфы и, повернувшись, горящим гневом взглядом посмотрел на Агацуму. —Потом мне спасибо скажешь,—победно сложив руки на груди, гордо приподнял подбородок парень,—И да,—указательный палец правой руки поднялся на одним уровень с глазами омеги.—Не забывай, в следующий раз в платье ты щеголяешь,—Зеницу поставил несильный щелбан Иноске и быстро переключился на шокированого Санеми, перекидывающегося непонятными взглядами с Тенгеном. —Пока в своих взаимоотношениях не разберётесь—с балкона на шагу! Разрешаю взять по бокалу шампанского, чтобы нервы подуспокоить,—самым серьёзным в мире тоном проговорил омега, и во взгляде его Санеми отчётливо увидел сверкающие и предупреждающие об надвигающейся буре молнии. —И язык развязать,—неожиданно подал голос Узуй, "тихо" и "абсолютно незаметно" забавляясь происходящим. —А ты давай на алкоголь не налегай там! А то ещё отравишься!—парень, быстро вытолкав друзей на балкон, дверь на которой как раз к стати находилась недалеко от их мини-собрания, и закрыв там "парочку", вернулся к Тенгену и укоризнено смотрел то на альфу, то на бокал красного вина в его руке. —Да брось, одуванчик! Я много раз пил и знаю меру и предел для организма, так что переживать не о чём,—альфа негромко посмеялся со своеобразной заботы омеги, но на сердце тем времнем было чертовски приятно и тепло. —Если ты свалишься в пьяном угаре где-нибудь в подворотне, я тебя не буду тащить до дома,—проворчал Зеницу и, встав рядом с возлюбленным, стал неспешно попивать шампанское. Время вокруг замедлилось и словно перестало существовать вовсе. Люди танцевали, говорили, смеялись, целовались, смущались, в общем—жили. На "жизнь" эта была только для вида. Вместе с казалось бы искренним смехом и разговорами не о чём, Зеницу слышал ядовитые голоса омег, обсуждающих последние сплетни светского общества, в числе которых был Мичикацу Цугикуни, не явившийся на банкет. На душе сразу же стало тошно и противно. Кокушибо прямо сейчас, скорее всего, снова запивает горе алкоголем, так как Кайгаку не разрешил альфе остаться с ним наедине. Кайгаку... Он тоже виноват, это правда, но не обвиняй его во всех грехах человечества. Пожалуйста... Неожиданно сердце сжалось, будто его поместили между двух почти вплотную прижатых пластин. Голова закружилась, перед глазами заплясали огни, а внизу живота скопился непривычный жар. Стоп. Зеницу распахнул глаза и, ухватившись за край стола, едва не сложился пополам. Сознание стремительно мутнело, сердце бешено стучало где-то в ушах, все звуки вмиг стали белым шумом на фоне, а нос, отчаяно вдыхавший все возможные запахи, отчаяно искал защиты и спасения в одном единственном человеке. Тенген. Где Тенген? Дыхание сбилось, ноги превратились в вату, тело грозилось упасть прямо здесь и сейчас. Блять! Блять! Блять! Блять! Неожиданно омега чувствует, как кто-то подошёл. В нос ударил приторный аромат дорогого парфюма. Он проникал во все уголки легких, душил, от него тошнило. Зеницу стало хуже. Сильно хуже. —Здравствуйте,—мужчина в дорогом костюме, с темно-русыми завитыми длинных локонами, обворожительной улыбкой и серыми глазами. Кажется, он стоял в той компании, где Зеницу видел Узуя в самом начале банкета. —Я заметил, что вам стало нехорошо,—нежный голос раздался почти у самого уха. Парфюм продолжал душить. Где Тенген?—Позвольте вас проводить до выхода. Рука в белой перчатке потянулся к парню и легла на оголившиеся плечо. Жар распространялся всё сильнее, спускаясь ниже и ниже. Отойди. —Н-нет. Со мной всё в порядке, не б-беспокойтесь,—Зеницу попытался отстраниться от мужчины и прижаться ближе к холодной стене. —Не думаю, что вы сможете дойти сами, поэтому я всё-таки помогу вам,—незнакомец проигнорировал попытки протеста омеги и схватил Агацуму под локоть. Зеницу почувствовал, как, помимо стремительно распространяющегося по всему телу жара, к горлу подступил ком страха, дыхание сбилось окончательно, а мозг противной сиреной подавал отчаянные сигналы об опасности. Парня потянули куда-то в сторону, и именно в этот момент Зеницу понял, что надо действовать. Младший резко всем телом развернулся к незнакомому альфе и иззо всех оставшихся сил наступил каблуком на левую ногу мужчины. Незнакомец зашипел и на миг отпустил руку юноши, чем поспешил воспользоваться Агацума. В следующую секунду нога ударяет в пах альфы: мужчина падает на пол, одной рукой схватившись за скатерть на столе, другой за больное место. Зеницу, как только убедился, что его опустили и ненадолго забыли про него, на ватных ногах поспешил убраться подальше от незнакомого альфы, стола и в целом ото всех. Кроме Тенгена. Где его носит, блять? Только же рядом был. Перемещаясь вдоль стен, чтобы не привлекать много внимания, парень пытался выцепить взглядом своего парня. Пару раз омегу заносило в сторону, и он больно врезался в стены. Однако уходить подальше от лишних глаз Зеницу всё равно продолжил. Кажется, там за поворотом должен быть туалет. Пожалуйста, пусть так и будет... Пелена застилала всё перед собой, но младший все равно продолжал движение. Неожиданно Зеницу в кого-то врезается и едва не падает на холодный пол. Второй раз за этот вечер, вот это ирония конечно. Омега уже хотел снова начать вырываться, но резко уловил знакомые феромоны. Ладан и розы. Это он. Подняв помутненный взгляд на своего "спасителя", Агацума встречается с такими знакомыми винными глазами и ярко-красный символом, похожими на фейерверк возле левого глаза. Всё тело задрожало, и омега прижался максимально близко. Нашёл. Наконец-то. Как же вовремя. Узуй не сказал ни слова, сразу подхватил омегу на руки и поспешил в самую дальнюю уборную, в конце коридора. ... —Тебе легче? Вызвать скорую?—Тенген опустился на колени перед омегой и обеспокоенно его осматривал. Зеницу прислонился к прохладной стене и старался выровнять дыхание. Жар растекался всё сильнее, превращая кровь в жидкий огонь. Голова опустела, ноги ослабли и почти не держали собственное тело. Альфа обвил руками талию младшего, удерживая тем самым от встречи с белой резной плиткой под ногами. Мужчина старался не сильно прижиматься к парню, так как боялся, что сделает только хуже своими феромонами, однако, на его удивление, Зеницу сам прижался ближе, сцепив руки в замок на сильной шее и уткнувшись носом в её изгиб—туда, где аромат ладана был сильнее всего. —Н-не уходи...—хриплый горячий шёпот раздался почти у самого уха, а в следующий момент аромат персиков и жасмина резко стал тяжелым, проникающим в самые легкие, слишком сладким. Блять. —Зеницу,—руки сжали талию сильнее, голос охрип, сердце забилось сильнее,—Нельзя. Зеницу прижался ещё ближе, и до альфы донеслись тихие всхлипы. Пиджак на плече начал стремительно намокать. Мужчина заскрипел зубами и сильно зажмурился. Ему слишком плохо. Его нельзя выводить из здания сейчас, но что тогда делать? Неожиданно Тенген отстраняется от омеги, на что получает новый поток вспхлипов и попыток прижаться ближе. —Зеницу, пожалуйста, успокойся и постарайся расслабиться,—Узуй расцепил изящные запястья на собственной шее. Одна ладонь переместилась на плечо, вторая же прислонился к теплой щеке альфы. Винные глаза встретились с медовыми, и омега почувствовал, как всё вокруг застилается пеленой слёз. Ладонь, находившаяся на плече альфы, резко оказалась возле лица, и небольшие клыки вонзаются в неё. Жар скапливается внизу. Стоны едва удаётся сдерживать. Алкоголь дурманит голову похлеще любого наркотика. Помоги. Помоги. Помоги. Тенген медлит. Оттягивает тяжёлое решение. Что может ему помочь? Что облегчит страдания? Если только... Нет. Нужно что-то другое. Неожиданно Узуй спускается ещё ниже, позволяя нежной ладони со щеки переместиться на голову. Причёска скорее всего испортиться, хотя об этом стоит переживать в последнюю очередь. Зеницу не смотрел на возлюбленного, вместо этого юноша старался разобраться в потоке собственных ощущений и каше из мыслей в голове. В следующий миг от белых плиток на стенах и полу эхом отскакивает громкий и высокий полустон-полукрик. Зрачки быстро уменьшаются, а взгляд впивается в мускулинное тело. Белое платье задралось почти до самой груди, бельё висело где-то на коленях и последнем Божьем слове, а бедра сжимали сильные руки, на которых кое-где виднелись вздувшиеся от напряжения вены. Чужой язык обводил истекающий смазкой член омеги, вырисовывая одному альфе известные узоры. Винные озёры сосредоточено следили за движениями языка, а светлые брови немного заломились от напряжения. Резко орган оказывается полностью "захвачен в плен", и омега, схатившись за платиновые пряди, старается оттянуть Тенгена от себя. Однако мужчина упорно продолжал двигать головой в размеренном темпе и вырисовывать картины на члене младшего. —Н-не надо! Отпуст-ти! Т-Тенген!—Агацума прижался затылком к холодной стене и взмолился всем известным ему Богам, чтобы мужчина отпустил его орган. Если Узуй доведёт парня до разрядки (а, по мнению парнишки, это случиться очень и очень скоро), то он просто не переживёт такого стыда—слишком уж далёк невинный златовласый мальчик от секса и всех его составляющих и производных, хотя, казалось бы, в эскорте работает. Ирония, что ещё сказать. Вдруг член освобождают из плена так же неожиданно, как и забрали. Тенген поднялся на немного ватных ногах и стал вытирать с губ и подбородока прозрачную естесвенную смазку, смотря при этом омеге в глаза. Пальцы собрали несколько капель, язык прошёл по всем фалангам и собрался все до единой. Губы растянулись в лисьей улыбке, а глаза наблюдали, как стремительно краснеет смущенное лицо. Вторая рука быстро выдёргивает пару бумажных полотенец из рядом стоящего отсека, и, быстро развернув Зеницу к себе спиной, альфа прижался ближе и возобновил движения на органе, перед этим накрыв головку сложенными полотенцами. —Тише-тише, сейчас тебе будет легче, доверься мне,—опалял покраснешие уши горячий шёпот, в то время как рука продолжала движения,–Обещаю–тебе станет лучше. Зеницу хотелось в это верить, и он бы с радостью поверил, если бы не знал свой организм 18 лет. Только этого не хватит. Ему нужно больше. Намного больше. Ритмичные движения на члене продолжались, приближая заветную разрядку. Зеницу закинул голову Тенгену на плечо и обвил шею дрожащими руками. Глаза закатывались, сердце билось так, словно было готово вот-вот взорваться, ноги подкашивались, голос охрип. Слишком хорошо. Но всё ещё слишком мало. Одна из рук отрывается от шеи и накрывает приоткрытые в немом стоне губы. Нельзя, чтобы его услышали. Нельзя. Омега выгибается дугой, зубы вонзаются в нежную ладонь, а более длинные клыки впиваются в предплечье, ткань с которого считанные секунды назад убрала широкая ладонь. Глухой стон разноситься по комнате, отскакивая от плитки, уложенной в замудренный цветочный узор с золоченными вставками. Глаза закатываются, бумажные полотенца намокают, а сердце отбивает такие бешеные ритмы, что бразильские биты отдыхают в сторонке. Ноги подкашиваются, и тело грозиться рухнуть на холодный пол, однако в последний момент парня подхватывают на руки и прижимают частично оголенную спину к приятно холодящей плитке позади. Руки с кое-где проглядывающими от напряжения венами удерживали младшего за талию. Одна из рук находилась в непосредственной близости к сжатому кольцу мышц. Смесь двух тяжёлых дыханий эхом разноситься по уборной, в то время как где-то далеко продолжает играть громкая музыка, заглушаемая плотными стенами. —Т-Тенген...—сбивчиво позвал мужчину омега, чувствуя, что жар почти не спал, наоборот, он разгорелся сильнее. Резко из омеги вырывается болезненный стон, и альфа ощущает странную влагу на одной из рук. Той самой, что покоилась на ягодицах парня. Блять. Узуй протяжно стонет и утыкается в грудь омеги, вдыхая аромат персиков и жасмина, который с каждой секундой заполнял лёгкие всё быстрее. Старший опускает парня на пол и уже тянет руки к платью, чтобы его поправить, как вдруг с его плеч резко сдёргивают пиджак и кутаются в него, едва не зарываясь лицом в подкладку. Парень медленно сползает вниз, но Тенген не даёт прекрасному телу коснуться пола, поддерживая. Взгляд ненароком замечает прозрачную, едва ли заметную тонкую полоску на внутренней стороне молочного бедра, а нос улавливает сильнейший персиковый концентрат. Сукасукасукасукасука! Узуй, осторожно забрав свой пиджак и получив на это кучу недовольных бормотаний, болезненных всхлипов и мычаний, ставит Агацуму на ноги и, взяв за талию судорожно пытается придумать, что делать. Пиджак перемещается на крючок для сумок возле раковины, а голова трещит от музыки, феромонов, количества информации и носящихся туда-сюда и никак не успокоющихся мыслей. Вдруг погруженного в серьёзные размышления лица касаются нежные подрагивающие пальцы, и в следующий миг альфа встречается с бездонными золотыми озёрами, в которых, по его ощущениям, он скоро захлебнется. Зеницу немного криво улыбнулся и, прислонив голову к стене, заговорил медленно. Тихо. Интимно. —Ты такой красивый...—с довольной пьяной улыбкой протянул омега и уложил руки на плечи мужчины, начиная нежно поглаживать,—Я так счастлив быть с тобой. Тенген был в большем сознании, нежели парень, но этот факт совершенно не помогал держаться и не вестись на сладкие речи, медовые озёра и нежную улыбку. Жар по телу усиливался, а холодная плитка позади Зеницу, к которой всего пару минут назад прислонялся альфа, не спасала от слова совсем. Взгляд мутнел и плыл, медленные и нежные движения на плечах вводили в подобие транса и заставляли прижаться ближе к такому же горячему, нежному и желаному телу. Но желаному только после его согласия. —Знаешь, мне кажется, наши дети были бы очень красивыми,—неожиданно выдаёт Зеницу, прижимаясь к мужчине ближе и вдыхая аромат дорогого парфюма, за которым с каждым его словом всё заметнее различались феромоны альфы. Ладан и розы... О Боги, Зеницу готов вечно вдыхать этот аромат. Пусть он сольётся с его кровью. Въесться в кожу. Навсегда останется с ним. Тенген замер в шоке и неверии. Он точно не в себе. Не в себе. Не ведись. Не ведись... Дыхание вмиг стало тяжелым. Руки на талии прижали парня ближе, а мозг отчаянно кричал прекратить всё. Не ведись... Не-.... Неожиданно волос около правого уха касаются нежные пальцы. Несколько прядей убираются за ушко с проколотой в нем черно-золотой серьгой с ярко-алым рубином посередине, а в следующую секунду к нему прикасаются горячие и влажные губы. Из горла непроизвольно вырвается глухой рык. —Зеницу,—начал было Узуй, но вдруг чувствует, что аромат персиков вновь усилился, сдавливая легкие и пьяня хуже (или всё-таки лучше?) любого высокоградусного алкоголя. Блять. Остатки сознания красным сигналом светофора кричали уводить омегу куда подальше, но вывести прямо сейчас Зеницу в таком состоянии в зал означало привлечь слишком много внимания и похоронить и себя, и возлюбленного. К тому же, многие из присутсвующих альф явно захотят заполучить омегу во время течки. Единственный, кто сможет сдержаться дольше, чем 2 секунды, это Санеми, однако ему одному просто не справиться с сотней гостей, из которых минимум половина альфы. Оставался один вариант, и, как бы Тенген не хотел его исполнять в подобном месте, он единственный возможный в такой ситуации. Да и таким образом удастся приглушить феромоны младшего, хотя бы на время, и успеть довести его до дома. А там уже и подавители найдутся. Слегка подрагивающие руки, расположенные на талии, быстрым движением подняли омегу, заставив последнего сцепить ноги на собственной талии, а руки вновь разместить на шее. Встретившись с пьяным умоляющим взглядом, Тенген почувствовал, как внутри всё натянулось до предела. От его решения зависит сколько времени они проведут в этой теперь уже душной комнате, белые резные плитки в которой больше не охлаждали разгоряченные тела. Неожиданно влажные и слегка покусанные губы неуклюже накрывают напряженные. Омега, прикрыв глаза, старался удержаться навесу и не рухнуть назад, хотя альфа держал его обеими руками очень даже крепко. Тенген ответил на поцелуй, быстро перехватывая инициативу и наслаждаясь тихими стонами и мычаниями омеги. Но в один момент шаловливая небольшая ладонь растегнула пару пуговиц, едва не оторвав их, и залезла под белоснежную рубашку. Тенген резко разрывает поцелуй и смотрит в пьянящие душу медовые глаза и понимает—у него больше нет дороги назад. —Ты меня когда-нибудь убьёшь,—тихо ворчит альфа, прикрыв глаза. Рука на груди продолжала изучать накаченные мышцы, иногда поднимаясь к ключицам. —Сначала женись на мне, перепиши на меня все свои богатства, а потом уже умирай,—спокойно ответил омега, продолжая "раздевать" мужчину. Альфа неожиданно хрипловато смеется и, закинув парня на плечо, растегивает ремень и ширинку на брюках. Рука, до этого находившаяся на талии, соскользнула на бедра, и мужчина понял, что белая мягкая ткань платья, которое всё-таки съехало обратно вниз и прикрыло оголенные бедра и пах юноши, намокает всё сильнее. Пришлось быстро на пару секунд поднять парня, снять, наконец-таки, его боксеры, вновь поставить омегу на пол и убрать бельё во внутренний карман пиджака. —Ты сам на это напросился,—тихо сказал Тенген, вернувшись к возбуждённому омеге. Ослабив узел на галстуке и растегнув ещё пару пуговиц, мужчина поднял парня, вынуждая последнего ослабевшими ногам, всё ещё находившимися в оболочке белых каблуков, обвиться вокруг торса альфы. На весу делать это не прям чтобы удобно, однако, из-за затуманившего сознание алкоголя, в голове настойчиво крутилась мысль наблюдать каждую эмоцию на этом чудесно лице, в то время как Узуй будет растягивать Зеницу, а после доставлять ему немыслимое наслаждение своим другом. Освободив затвердевший орган и переместив одну руку к сфинктеру, из которого чуть ли не рекой уже лилась смазка с сильным персиковым концентратом, Тенген глубоко вдохнул, медленно выдохнул, ещё раз посмотрел в медовые глаза и, накрыв манящие губы своими, максимально осторожно ввёл первый палец примерно на половину длины. Светлые брови заломились, выдавая дискомфорт, который ощутил омега, но Узуй продолжил целовать парня отвлекая от не самых приятных ощущений. Языки сплелись в жарком танце, ладонь, придерживающая Агацуму, впилась в левую ягодицу, а нежные руки расположились на частично оголившейся шее мужчины. Воздуха не хватало катастрофически. Внизу всё горело у обоих: Тенген хотел скорейшей разрядки, а Зеницу—прекратить полусладкие муки, дарованые ему самой природой. Постепенно палец вошёл полностью, начиная растягивать мягкие стенки, из-за обилия естесвенной смазки процесс шёл в разы быстрее, поэтому вскоре добавился второй, а за ним и третий пальцы. Омега мычал и тихо стонал между поцелуями, сильнее прижимаясь к мужчине, Тенген же искал заветную точку, приносящую самые лучшие ощущения в жизни. Наконец, мужчина утыкается подушечками пальцев в комок нервов, и в следующую секунду все три пальца целенаправленно начинают терзать простату. Зеницу разрывает поцелуй и откидывает голову назад, больно ударившись о плитку и громко простонав. Если кто-то стоит за дверью, то он явно услышал это "пение". Что ж, единственное что может пожелать Тенген невольному слушителю, так это съебаться от сюда как можно быстрее. Эти звуки только для него. Для него и точка. Парень, цепляясь за плечи альфы, продолжал стонать, даже не пытаясь приглушить себя хоть немного. Плитка за спиной теперь казалось расколенным железом, воздух—вулканическим пеплом, от которого ты медленно задыхался, сжигая легкие, и умирал. Пальцы внутри продолжали растягивать и мучить набухшую простату, Узуй же в это время целовал каждый сантиметр оголенной кожи, которой было не то чтобы много. Снимать платье полностью мужчина не видел смысла, ведь главная задача—удоволетворить омегу. Хотя бы на время, чтобы успеть довезти до дома. Парень, вцепившись в серебряные волосы, убивая с концами прическу Тенгена, продолжал стонать, иногда неприятно и несильно ударяя альфу каблуками в районе торса от переизбытка эмоций и ощущений. Резко Узуй почувствовал, что парень сильно сжался, едва не отрывая его пальцы. Прижавшись к желаному телу максимально близко, Тенген утянул омега в жаркий поцелуй, продолжая толкаться в простату. Агацума вцепился в пряди платиновых волос с такой силой, что у альфы всё перед глазами на пару секунд заиграло радужными пятнами. Омега, продолжая держаться за выпавшие из прически локоны, глухо простонал в поцелуй и излился себе на живот, пачкая вместе с этим и мужчину. Оторвавшись от опухших и таких манящих губ, Тенген встретился с пьяным и возбужденным взглядом золотых глаз. Слегка отстранившись от омеги, мужчина оценил масштаб трагедии, понимая, что вся их одежда испорчена безвозвратно. Разве что его брюки ещё в более-менее адекватном состоянии, хотя в том, что они сохранятся именно такими, альфа уже не был уверен. Вытащив пальцы, мужчина посмотрел на прозрачную смазку, медленно стекающую по ладони. Зеницу уже немного пришёл в себя: алкоголь выветрился, а течка немного отступила. Жаль, что это ненадолго. Подняв на Тенгена более осознанный взгляд, омега заметил, что возлюбленный каким-то странным взглядом смотрит на свои пальцы, покрытые смазкой, сильно пахнущей персиками. От концетрации аромата кислород почти не поступал в лёгкие, из-за чего у юноши в моменте сильно закружилась голова. Прикрыв глаза и стараясь прийти в себя, парень неожиданно услышал странный причмокивающий звук совсем рядом. Разлепив глаза, которые похоже совсем не хотели отрываться, Агацума резко и громко вскрикнул, оторвав руки от волос альфы и прикрыв ими широко открытый в шоке рот. Тенген медленно слизывал смазку с пальцев, смотря Зеницу прямо в глаза. Розовый язык тщательно собирал прозрачные потёки с фаланг и самих пальцев, сползая вниз, к их основаниям, слизывал тонкие дорожки липкой смазки. Лицо напротив стремительно окрашивалось во все оттенки красного, а светлые брови взлетели наверх, выдавая высшую степень шока владельца. Левую ягодицу сильно сильно сжала широкая ладонь, из-за чего омега что-то невнятное промычал, а может и простонал. —И чего мы отворачиваемся?—ухмыльнулся альфа, когда раскрасневшийся Зеницу отвернулся от этого слишком развратного представления,—А ведь до этого так блестяще громко стонал, совершенно не заботясь о том, насколько плотные здесь сцены. —З-замолчи! Я-я... Я был не в себе!—омега закрыл пунцовое лицо, не желая наблюдать, как длинный язык, только недавно наводивший беспорядок у него во рту, слизывает смазку с пальцев, которые довели парня до блестящего оргазма. —Ты и сейчас не в себе, хотя, справедливости ради, я тоже,—закончив вылизывать собственные пальцы, мужчина вернул руку на молочные ягодицы,—Кстати, знаешь, я тут подумал и решил, что согласен с тобой. —А?—Зеницу развернулся с легко читаемым непониманием в глазах. Узуй широко улыбнулся и, приблизившись к покрасневшему ушку, томно прошептал. —Ты прав, наши дети действительно будут очень красивыми, лично я бы хотел, чтобы у них были твои блестящие прелестные глаза,—язык проводит по всей раковине, спускаясь ниже, а сразу после влажные губы обхватили мочку, начиная её посасывать. Зеницу что-то возмущенно пискнул и попытался отстраниться, но сильные руки держали крепки. Очень крепко. —Я-я-я.... Я н-не говорил такого!—отчаяно пытался оторвать Тенгена от своего уха омега. —Говорил-говорил, да ещё и таким томным голосом это сказал,—продолжал терроризировать чувствительные уши альфа,—Я даже в моменте подумал, что кончу раньше тебя, настолько ты был блестяще прекрасен. —Ради всего святого, Тенген! Заткнись!—взмолился парень, в мыслях проклиная весь свет и в особенности свой нестабильный цикл. Узуй же, поцеловав измученное ухо, отстранился и осмотрел парня: Зеницу всё ещё был красным, возбужденным, но теперь хотя бы взгляд прояснился. —Ну и чего мы стоим? Продолжать-то кто будет?—неожиданно раздался тихий недовольный голос. Альфа приподнял в недоумении одну бровь и посмотрел на омегу—складывалось ощущение, что он раскраснелся ещё сильнее, хотя казалось бы куда. —Ты меня в таком состоянии собрался до дома везти? Да нас же не пропустят эти монстры!—возмутился юноша, краснея с каждым словом всё сильнее. Ну слишком уж непривычная для него тема. —Ты мне сейчас серьезно предлагаешь заниматься сексом без защиты в туалете на банкете у мэра?—справедливо заметил Тенген. –Ты так-то всего каких-то 5 минут назад меня выебать хотел,—подметил парень, в укором смотря на мужчину. —Я и сейчас хочу,—резко ответил Узуй и заулыбался шире Чеширского кота. —Тенген!—ладонь вцепилась в парочку платиновых прядей и потянула в сторону. Альфа зашипел и в отместку сжал ягодицы парня в широких ладонях, одним пальцем соскальзывая в растяннутое отверстие. Зеницу резко закидывает голову и громко стонет. Смазка потекла обильнее, а тело снова задолжало. Мало. Надо больше. Жар вновь вернулся и раскаленным жидким железом потёк по сосудам, распаляя тело все сильнее. Тенген уже хотел поставить парня на ноги, но Зеницу активно замотал головой в знак протеста и, слегка поменяв положение ног на торсе мужчины, снова обвил его. —Д-давай уже быстрее с этим закончим, —Когда-нибудь обязательно настанет день, когда я смогу взять тебя во всех позах на своей кровати,—вздохнул с нежной улыбкой альфа и задрал вновь съехавшее вниз платье повыше. —Даже не думай, что это произойдёт раньше свадьбы,—короткие ногти царапнули кожу на шее и впились в неё, словно та была спасательным кругом. —Смотри голову мне не оторви,—ухмыльнулся Узуй, приспуская парня к стоящему колом и давно ожидающему члену. —Да сука! Тенген блять!—Агацума уже был готов реально убить альфу. Всё ходит вокруг да около, а прийти к главному всё не может. Беспредел полнейший! —Что опять не устраивает моё солнце? —Трахни меня уже, бестолочь,—раздраженно выпалил Зеницу и спрятал лицо в груди возлюбленного. —Для тебя–хоть звезду с неба, дорогой,—протянул Тенген и ещё приспустил парня. Всё тело горело и просило ласки, но, увы, на последнее у них нет времени. Мужчина, стараясь отвлечь омегу, утянул его в новый горячий и мокрый поцелуй. Зеницу переместил руки выше и вцепился в волосы альфы, сжимаясь и напрягаясь всем телом. Широкие ладони водили по ягодицам и бедрам, сжимали их, иногда поднимаясь к пояснице, раслабляя напряжённое горячее тело. Почувствовав, что младший заметно расслабился, Узуй спустился ниже, начиная целовать шею, и, слегка сжав молочные бедра, резко вошёл на всю длину. Парень задрожал всем тело и, откинув голову, несильно ударившись затылком, вонзил небольшие клыки во внутреннюю сторону собственной ладони, стремясь заглушить крики и стоны. Тонкая струя темно-алой крови потекла по ладони, а сразу после по руке, едва не задевая мягкий белый рукав платья. Губы с шеи резко перемещаются на раненую руку и слизывают дорожки крови, слегка охлаждая разгоряченную кожу. Спина вновь ощущает абсолютно не спасающую прохладу стены. Ноги на чужой талии слабеют. Ремешки на каблуках сползают, а сами каблуки грозяться вот-вот упасть на пол с глухим стуком. Рваные вздохи опаляют шею, и, словно из под толщи воды, до Агацумы доносится рык, который старательно пытались заглушить. Слишком узко. Одна рука с бёдер пропадает и возникает около раскрасневшегося лица с закатывающимися медовыми глазами. Стена сзади пропадает, вместо этого лицо омеги вжимают в изгиб шеи и левого плеча, приятно пахнущий дорогим парфюмом и ладаном с нотками свежих роз. Зеницу понимает всё без слов. Подтянувшись на слабых руках, скцепленных на взмокшей шее, парень прикрыл глаза и едва заметно кивнул альфе. Можно. Узуй медленно вдыхает, глубоко выдыхает и начинает двигаться. Осторожно. Медленно. С любовью и заботой. Зеницу, царапая шею в области загривка, сильно жмурится, а в следующую секунду по туалетной комнате разноситься низкий стон—небольшие клыки вонзились во влажную кожу на шее. —Я ведь просил не отрывать мне голову,—хрипло посмеялся мужчина, понемногу увеличивая темп и аплитуду толчков. —З-Заткнись!...—Зеницу прижался мокрым лбом к плечу и в который раз за этот вечер взмолился всем богам, которых знал, чтобы эта пытка—мы опустим тот факт, что это один из лучших деней в его жизни—закончилась как можно скорее. Движения ускорялись, голос охрип, голова кружилась, тело горело. Ещё. Стенки растягивались под давлением, член заполнял полностью, сжигая внутрености, а в особенности—сердце. Голова задралась назад, оголив шею. Золотистые мягкие локоны спутались, разрушая прическу окончательно, часть прилипла ко лбу, загораживая вид на красивое лицо. Заколки съехали, а части и вовсе попадала на пол. Много. Слишком много. Ещё. Глаза закатывались, сознание ускользало, оставляя после себя сверхчувствительное, дрожащее в удовольствии и агонии тело. Припухшие губы приоткрылись в попытки восполнить запасы кислорода в лёгких. Агацума уже был готов потерять сознание до конца этого чудесного вечера, как вдруг его позвал хриплый голос. —Зеницу, посмотри на меня. Пожалуйста,—почти умоляя, позвал омегу альфа. Ему было слишком тесно, слишком хорошо, слишком много, слишком... Слишком. Капли пота медленно стекали по вискам, скулам и шее, охлаждая горящую кожу на жалкие 2-3 процента. Новый стон младшего вновь эхом отскачил от плиточных стен и многоголосьем отозвался в голове. Внизу живота скрутился тугой узел, заставляя ускорить толчки, вжимая прекрасное тело в стену позади. Оно близко. Очень близко. Блестяще близко. Кое-как притянув собственное тело на слабых руках, омега слезящимися глазами посмотрел на Тенгена. Тонкие дорожки слёз потекли по щекам, смазывая стрелки и тени. От такого вида внутри мужчины что-то сильно натянулось и в следующую секунду порвалось—изящная ладонь оторвалась от взмокшей шеи, и небольшие клыки вонзились до крови в указательный палец, стремясь заглушить новый громкий стон, вызванный новым толчком, попавшим четко по простате. —Убери руку,–альфа прикрыл глаза и чуть наклонился вперёд, сильнее вжимая дрожащее тело к стене. Зеницу послушно убрал руку, вместо этого закусив нижнюю губу. Толчки ускорялись, принося ещё больше наслаждения. Вдруг Узуй выходит из ослабевшего тело, вынуждая омегу вновь сцепить руки на собственной шее. На миг встретившись с медовыми глазами, альфа накрывает припухшие губы, а в следующую секунду резко полностью входит в горячее нутро. Короткие ногти оставляют красные полукруги на шее, царапают ниже, ноги сжимаются на сильном торсе, а каблуки всё-таки спадают с подрагивающих ног, ударяясь с глухим стуком о пол. Омега сжимается так сильно, что у альфы перед глазами начинают плясать круги всех цветов радуги и не только. Зеницу мычит в поцелуй, слёзы побежали сильнее, уничтожая то, что раньше с натягом можно было назвать макияжем, а напряженный член, просивший разрядки очень давно, снова изливается на подтянутый живот омеги, немного попадая на рубашку Тенгена. Внутри разливается обжигающее тепло, заполняя до краёв и выше, и омега, так и не разорвав поцелуй с Узуем, проваливается в темноту, напоследок услышав хриплое: "Пожалуйста, продержись до дома" или что-то вроде того. Слишком хорошо. И слишком много. Юное тело обмякло в сильных напряженных руках, которые едва ли не до синяков продолжали сжимать покраснешие бедра. Мужчина прислонился мокрым, с прилипшими серебряными прядями лбом к белой плитке за спиной омеги и, шумно вдыхая и выдыхая, старался не свалиться без сознания вслед за Агацумой. Ноги ощущались сладкой ватой и едва держали собственное тело вместе с приличного веса ношей. Конечно, Зеницу на фоне Тенген—пушинка не иначе, однако, надышавшись персиковых концентрированных феромонов, наслушавшись чудесных стонов и насмотревшись на самое прекрасное в мире личико (и, конечно же, простояв целый крышесносный раунд наслаждения и любви), ноги невольно начинают давать сбои. Да и не только ноги. —Держись, сейчас приедем домой, я тебя отмою, ты выпьешь подавители и противозачаточные, и всё будет блестяще хорошо,—больше себе, нежели для потерявшему сознание омеге, хрипло шептал Тенген, прикрыв глаза и старательно пытаясь не уснуть прямо здесь и сейчас—с ускользающим из рук Зеницу. —Надеюсь, никто из гостей нашего с тобой блестящего исчезновения не заметил,—продолжал разговаривать сам с собой мужчина, чувствуя, как усталость смешивалась с неожиданно возникшим в сердце спокойствием.—Интересно, а как там наши друзья? Забавно будет, если Санеми и Иноске всё-таки разобрались в своих отношениях, а то от них ни слуху ни духу, Шинадзугава даже не позвонил мне ни разу. Узуй поменялся местами с Зеницу, прижимаясь взмокшей, с прилипшими рубашкой и пиджаком спиной к прохладной стене. Теперь, после всех горячих деяний, контраст температур ощущался намного сильнее, что не могло не забавлять. Сняв с себя парня во всех смыслах, альфа сразу же принялся заметать следы их с омегой страстного секса, вытирая, насколько это было возможно, себя и парня. Главное, чтобы у охраны не возникло вопросов, на мнение гостей Тенгену плевать с высокой колокольни, расположение мэра он точно добился, а значит—главная цель вечера выполнена. —Чтож, вроде не сильно заметно... Ладно, нам срочно надо домой, не дай Бог, тебе утром хуже станет,—старший подхватил парня на руки, как принцессу (главная мечта всех девочек) и понес возлюбленного прочь из этого пестрящего роскошью дома в глуши леса. Главное не забыть про противозачаточные, обезбол, подавители и про их дорогих и любимых друзей. Уж очень интересно узнать, начали они, наконец, встречается или нет? ... —Моницу! Придурок! ОТКРОЙ КОМУ СКАЗАЛ!—Иноске продолжал стоять возле двери, ведущей на балкон, на котором их как раз-таки и закрыли, и колотить её иззо всех сил. Однако результата не было от слова совсем. Ещё и Санеми преспокойно стоял в стороне, попивал шампанское, которое в последний момент успел урвать со стола, и наблюдал за бесящимся омегой. От нескончаемой долбежки по стеклянно-деревянным дверям волосы немного спутались, а белые, контрастирующие с темными волосами заколки в кое-каких местах съехали. В один момент Иноске с силой пнул дверь и, устало и недовольно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, подошёл к мирно стоящему близ перил альфе и облокотился на прохладные железные поручни. —Тебя всё устраивает что ли, а? Я понять не могу, какого лешего ты такой спокойный? —прошипел парень, опираясь на холодные перила и стараясь успокоить ураган в душе. Он, конечно, хотел поговорить с Санеми наедине, но как минимум не сейчас и не в такой обстановке! Голова немного гудела от количества мыслей, из-за чего пришлось прикрыть глаза на пару секунд. За это время Шинадзугава успел поставить свой бокал на перила, подойти к омеге и осторожно приложить широкую ладонь к слегка вспотевшему лбу. От неожиданности Хашибира дёрнулся и чуть не упал с балкона, благо Санеми успел поймать парня. Резко возарилась неловкая тишина. Мужчина держал Иноске за талию и правую руку, одновременно с этим левая рука омеги покоился на плече бизнесмена. Резко что-то щёлкает в голове у Инаоке, и парень вырывает свою руку из чужой и с силой отодвигает от себя альфу. Его запах. Он слишком сильный. Омега быстро разворачивается, чтобы Санеми не увидел покрасневших щёки и ушей, и старательно делает вид, что ночное небо с яркой полной луной сейчас единственное, что волнует юношу. Сердце тем времнем было готово разорваться на тысячи или даже миллионы кусочков. Неожиданно, Иноске слышит тихий хриплый смех и, резко вернув голову в прежнее положение, встречается с сияющими в ночном свете луны аметистами. На дне их прекрасном бурными волнами, омывающими песчаный берег души, плескалась не замечаемая ранее нежность. Санеми, чуть наклонив, голову смотрел таким взглядом, что Иноске захотел прямо сейчас разреветься у него на плече и поведать о всех терзающих тревогах и страхах. Но почему?.. —Так и будешь глазеть на меня?—усмехнувшись, нарушил тишину альфа. Парень чуть вздрогнул и снова отвернулся, пряча смущенное и недовольное лицо. —Никогда в жизни не пожалею, что выбрал именно тебя,—неожиданно выдал мужчина, подходя к железным прохладным перилам и становясь около омеги. Широкая ладонь легла достаточно близко к сжатому в напряжении кулаку, но недостаточно, чтобы сухие пальцы коснулись грубоватой кожи. —С чего бы это?—грубо спросил Хашибира, разглядывая темный сад с виднеющимся вдали фонтаном. —С того, что ты идеал,—игнорируя вызывающий тон младшего, спокойно ответил Шинадзугава, прикрыв глаза. —Говоришь так, словно тебя полностью устраивает всё, что происходит между нами,—омега разжимает кулаки, но не расслабляется, вместо этого начинает сжимать холодящие горячую кожу перила. —Вот тут не соглашусь,—Санеми прикрывает глаза и, развернувшись, прислоняется спиной к перилам.—Наши с тобой отношения меня абсолютно не устраивают. —Да ну, правда что ли?—съязвил омега, сжимая перила ещё сильнее. На секунду ему показалось, что они вот-вот сломаются от такого давления. —Да, мне действительно не нравиться, что мы слишком близко и вместе с этим слишком далеко,—Шинадзугава резко выпрямляется и разворачивается к омеге. Хашибира вздрагивает и поворачивает голову к мужчине. Всё тот же серьёзный и хмурый взгляд, словно всего пару минут этот человек не смотрел на Иноске так, словно закроет в своих объятиях навсегда и никогда больше не выпустит. Да что с тобой, черт подери, происходит, Шинадзугава Санеми!? Иноске возвращает взгляд на мужчину рядом и, рассматривая острые, но уже успевшие полюбиться черты, раслабляет одну руку, убирая её с перил, и задумывается о чём-то своём и чём-то очень важном для него. Говорят, алкоголь развязывает язык лучше всех. Похоже мысли трезвого скоро будут воплощены в реальность по пьяне. —И всё-таки, почему именно я?—голос звучал тихо и отстраненно, словно парень не хотел, чтобы его слышали. А он услышал. Он всегда его слышит. Он всегда готов его слушать и слышать. Шинадзугава развернулся и, вновь положив руки на холодное железо, стал всматриваться в ночное звёздное небо. —Я не знаю,—честно ответил мужчина, не смотря на омегу. Грубые ладони в перчатках с силой сжали балконные изысканные ограждения. Ткань на руках теперь казалась неестественно узкой, лишающей возможности нормально двигаться.—Возможно причина кроется в том, что ты похож на моего брата.—голос, тщетно стараясь звучит твёрдо, всё-таки выдал слабость альфы. Прежний настрой улетучился сразу же, после озвучивания мучившего израненное сердце вопроса.—А может потому что моё сердце просто так решило. Я не знаю причины, но я хочу верить, что ты ответишь согласием,—он не сказал "пожалуйста". Он и не скажет. Это слово, в конце подобного рода фраз звучит как манипуляция. Он не станет этого делать. Никогда. Они стояли. Молча. Над ними мерцали звезды, и луна в центре небосвода освещала дорогу гостям, пожелавшим прогуляться ночью по саду. Их руки очень близко. Оставались считанные сантиметры до соприкосновения, но никто не делал движений в стороны другого. Иноске задумался. Слишком грубые для омеги ладони нерво сжали перила. Снова. В едва различимом аромате леса Санеми отчётливо уловил нотки страха, неуверенности и решительности. Что он задумал?... Омега резко разворачивается к альфе и хватает того за чёрный шёлковый галстук. Ладонь успела вспотеть и едва заметно подрагивала. Шинадзугава с ничего не понимающий взглядом почувствовал резкий рывок и под его давлением развернулся лицом к Иноске. Светлые брови заломились и поползли на лоб от непонимания и удивления. Парень потянул галстук сильнее, заставляя мужчины наклониться ближе, как ни как он выше омеги на целую голову. Когда их глаза оказались на одном уровне вновь повисла тишина. Ладонь всё ещё сильно сжимала галстук и теперь почти не дрожала, но в сияющих в лунном свете изумрудах будто бы иссякла вся та решимость, что была секунды назад. Иноске на миг закрыл глаза. Темные брови заломились к переносице, а губы сжались в тонкую линии. С трудом проглотив подступивший к горлу ком, подрагивающие темные ресницы приподнялись, и Хашибира вновь встретился взглядом с альфой. Эти фиолетовые глаза. Эти шрамы. Эта сила. Это тело. Этот мужчина... Плевать. Живём один раз. Иноске рывком притягивает Санеми ближе к себе и, запустив свою ладонь в белые мягкие волосы, накрывает потрескавшиеся губы напротив. Рука в волосах надавила сильнее, а всё тело замерло в ожидании. Санеми завис. Их губы были прижаты друг к другу, но это было похоже больше на первый поцелуй двух подростков, когда просто тычешься своими губами в чужие. Он согласен?... Неожиданно рука в перчатке аккуратно ложиться на ладонь, держащую галстук на шее. Инсоке резко распахивает глаза и от секундого шока слегка приоткрывает рот и ослабляет хватку на аксессуаре. В следующую секунду омега спиной упирается в резные перила, чувствуя на талии и голове широкие ладони, а во рту язык. Парень недовольно что-то промычал, но последующие звуки были больше похожи на тихие стоны, потому что разгоряченная ладонь метнулась на спину и обожгла прохладную от вечереного воздуха кожу. Язык тем временем сплёлся с языком поменьше, и омеге в моменте показалось, что он сейчас задохнётся. Поцелуй продолжался, слегка подрагивающие руки разместились на чужой шее, голова шла кругом, а сердце было готова взорваться прямо сейчас. Но всё-таки воздух стремительно закончился не только у парня, и спустя мгновение Санеми отстранился и затуманенными фиолетовыми (самый прекрасными в этом мире) глазами уставился на омегу перед собой. Парень, не смотря на мужчину, старательно пытался отдышаться и в тщетных попытках восполнить запас кислорода в лёгких сильнее облокотился на перила, почти выпадывая с балкона. Костюм слегка помялся и теперь ощущался, как пуховик надетый в мае в +30, хотя ткань, из которой был он сшит, очень тонкая и приятная наощупь. Резко до двух целующихся доносятся громкие возмущения где-то снизу, из сада. Осторожно выглянув из своего укрытия, пара с трудом различила два силуэта. Один, кажется, принадлежал женщине, а другой явно мужчине. И возмущался именно мужчина. Конкретных слов или фраз ни Иноске, ни Санеми не смогли уловить, но по раздражению и громкому голосу было ясно, что мужчина зол. Вдруг Иноске вспоминает про одного маленького третьего гостя их незапланированного свидания на балконе. Переведя взгляд на перила позади Санеми, Хашибира удостоверился, что в причине возмущений мужчины внизу виноваты они с Шинадзугавой. —Блять,—тихо выругался омега и вцепился руками в широкие плечи альфы. Санеми перевёл на него непонимающий взгляд. —Что случилось? Тебе плохо? Нам уйти?—резко мужчина стал серьёзным и отстранился от парня, осторожно убирая руку со спины омеги (хотя делать этого не хотелось абсолютно). —Стой,—Иноске, больше не опираясь на перила, а стоя на немного ватных ногах, вновь вцепился в альфу, словно тот был спасательным кругом. Привстав на носочки, омега слегка оттянул ворот рубашки и носом прижался к шее с кое-где проглядывающими шрамами и прикрыл глаза. Шинадзугава поначалу опешил, но в итоге положил руки на талии парня. Морозная мята... Успокаивает. Неожиданно (особенно для самого себя) Иноске осторожно касается оголившегося участка кожи горячими и немного влажными после поцелуя губами и задерживается в таком состоянии, улавливая изменения в аромате. Непонимание, шок, любопытство и... Блеск оставляет на шее едва заметный в темноте ночи след, а внутри что-то подозрительно приятно греет душу. Когда парень отстраняется фиолетовые глаза жадно пожирают каждый миллиметр его лицо и тела. Санеми начинает слегка наклоняться и подталкивать парня к перилам. Уже собираясь снова поцеловать омегу, мужчина неожиданно чувствует ладонь на своих губах. —Достаточно. К тому же нам пора бежать, пока нас не спалили,—парень легким кивком указывает на место позади мужчины, и Санеми, кинув быстрый взгляд на пустые холодные перила, наконец вспоминает. Шампанское. Похоже, оно упало прямо на того мужчину внизу. —Блять,—тихо выругался альфа, на что омега немного злорадно усмехнулся. Посмотрев явно не в последний раз за этот вечер на этот тёмноволосый ураган, Санеми улыбается и коротко и нежно целует парня, из-за чего уши последнего стали наливаться всеми оттенками алого. Благо, за причёской не видно. —Позволишь взять тебя за руку на людях?—утопая в зелёном океане прекрасных глаз, твёрдо и тихо спросил мужчина. Иноске отвёл взгляд и посмотрел на луну, что продолжала освещать роскошный сад, богатый дом и резной балкон, на котором новоиспеченная пара целовалась всего пару минут назад. Вечно ухмыляющиеся губы растянулись в спокойной и нежной улыбке, а зелёные омуты снова встретились с фиолетовым огнём напротив. —Позволяю,—также тихо и твердо ответил омега. Фиолетовые глаза в свете луны загорелись ярче и сильнее, мята стала ощущаться отчётливо, а в ней—любовь. Да, сложно. Да, они разные. Но если жизнь их свела, значит это судьба. Трудностей много, но они справятся. Вместе. Каждый верит в это. —Спасибо,—Санеми притянул парня ближе и сжал в объятиях. Аромат леса стал сильнее, но в нём было слышно только спокойствие. Непривычное слово в контексте Иноске, но ему всё же подходит. Моментами. Лёгкий ветерок ласкал влюблённых, в особенности немного развалившуюся причёску омеги. Ничего. Он прекрасен любым. Хотелось бы продлить этот момент до конца жизни, но ситуация не позволяла. Основная часть банкета уже прошла, однако расходятся все обычно после ещё 2-3 часов танцев, разговоров и сплетен. Санеми, конечно, не супер-пупер известная звезда или бизнесмен, но его долгое отсутствие всё равно может вызвать подозрения. Следовало возращаться. Разомкнув пленительные объятия, альфа осторожно взял Иноске за руку, будто бы тот всё ещё мог передумать, отказать, одёрнуть руку и нагрубить. Но омега этого не сделал. Он не хотел этого. Неожиданно замок тихо щёлкает,дверь отворяется и на балкон выходит громко смеющаяся и улыбающаяся компания из 3 девушек-омег. У двоих в руках бутылки вина и шампанского, а третья несла бокалы, иногда размахивая ими, словно дирижёр, управляющий оркестром. Самая ближняя к паре девушка в ярко-красном облегающем мини-платье, едва не врезавшись в Санеми, резко останавливается. Светло-карие глаза удивлённо стали осматривать парочку, стоявшую напротив. —Ой, извините!—девушка низко поклонилась и, быстро развернувшись к подругам, начала толкать их к выходу.—Я же говорила, что надо было сначала проверить это место! Мы с вами тут едва свидание не сорвали!—причитала девушка, продолжая уводить подруг от раскрасневшихся Санеми и Иноске. Честно слово, в этот момент они с лёгкостью победить на лбом конкурсе помидоров, ибо такого насыщенного красного ещё ни один овощь не добился. Шумная компания растворилась в огромном количестве гостей так же неожиданно, как и появилась, и Санеми, не желая находиться на этом балконе ни минутой больше (ей Богу, альфа скоро его проклинать начнёт, даже несмотря на то, что именно этот балкон помог ему обрести любовь в некотором смысле), потянул омегу вслед ушедшим девушкам. Вернувшись в зал, пара убедилась, что их отсутствие не сильно сказалось на атмосфере банкета, хотя краем уха парень всё-таки услышал тихие смешки и слишком веселые шепотки за спиной. Судя по аромату и голосу—девушки-омеги. Быстро тряхнув головой, Хашибира убедил себя не обращать на них внимания и просто последовал за Санеми к фуршету. От всех этих любовных дел желудок успел нехило так проголодаться, хотя из нормальной еды здесь, откровенно говоря—ничего. Мда уж, абсолютно не заботятся о здоровье и аппетите гостей. Перекусывая тарталетками с каким-то неизвестным, но, как оказалось, вполне себе съедобным деликатесом, Иноске вдруг осознал, что с момента, как они с Шинадзугавой зашли обратно в зал, он ни разу так и не увидел жёлтую громкую и часто возмущающуюся макушку. Оглядевшись, омега нигде не увидел Зеницу. Вообще нигде. И внутреннее чутьё подсказывало, что друга вообще нет в зале. Тогда где? Странно. Аппетит резко пропал, и омеге захотелось домой. От всей этой непонятной богатой дребетьни резко начало тошнить, хотя, казалось бы, пару минут назад она была нормальной. На любителя, но съедобной хотя бы. —Санеми,—скривившись, парень положил недоеденную тарталетку обратно на серебряный поднос. Альфа чуть сильнее сжал руку омеги и повернулся к нему с легко читаемым вопросом в глазах. —Хочу домой,—неожиданно тихо сказал парень и сам сжал широкую ладонь. Немного грубые пальцы переплелись с пальцами в черной перчатке, и мужчина отчётливо уловил болезненный аромат феромонов. Альфа лишь кивнул и, быстро поцеловав в тёмные локоны, повёл за собой, в сторону выхода. Ничего не спрашивая. Ничего не говоря. С мэром он уже наладил контакт, этого достаточно. Сейчас важнее здоровье и безопасность Иноске. Пару без проблем выпустили из зала, и, спустившись к гардеробу, Шинадзугава отдал омеге свой пиджак, сам же понес белую накидку Хашибиры, которая была намного тоньше его пиджака. Иноске понемногу начало потряхивать. Он не знал почему, и из-за этого становилось только хуже. Санеми, заметив стремительно ухудшающееся состояние парня, поспешил его приобнять и быстро выпроводил из здания. В машине омега сидел впереди на пассажирском сидении, под присмотром альфы. Ладонь мужчины лежала поверх собственной, и Иноске чувствовал, что ему становится немного легче. Пожалуйста, только не уходи. До дома они доехали быстро, благо, на дорогах не было пробок. К моменту прибытия парню заметно полегчало, но, на удивление омеги, Шинадзугава запретил ему спать одному. Вместо этого потащил в свою спальню и лёг вместе с Иноске, сжав последнего в объятиях, будто боясь, что он растворится в воздухе. Странно, конечно, они друг другу признались в чувствах, но сейчас, вроде как, всё хорошо, и это главное. Засыпал парень, полной грудью вдыхая прекрасный запах морозный мяты и тлеющих углей, в то время как Санеми наслаждался ароматом леса и желудей, уткнувшись в мягкие темные локоны омеги. Как же он всё-таки прекрасен. Обожаю. Люблю.