Отбойная волна

Случаются ночи, в которые бьющиеся о борт волны будто пытаются с ним заговорить. Как правило, это лишь неразборчивый рокот, что сливается с тихими звуками погруженного в сон корабля, с шагами вахтенного на капитанском мостике и с поскрипыванием мачт на ветру. В другие ночи море словно что-то нашептывает ему на ухо, манит сладкими соблазнами, вплетающимися в его сны, будто мерцающий деликатный шелк, сыплет обещаниями, как жемчугом, который с тихим стуком падает к его босым ногам, как в тех сказках, что когда-то давно рассказывала ему мать. А иногда море превращается в темную бездну, и его голос — омут. В такие ночи вода незаметно просачивается наверх сквозь щели между досками, поднимается, выдавливая стекла и гася фонари, пока, наконец, в полной тишине не подступает к Эду вплотную. И еще до того, как он успевает проснуться, она уже завихряется воронками вокруг его ног и рук, вливается в горло — до тех пор, пока не накрывает его полностью и не утаскивает за собой в соленые глубины, в которых не существует ничего, кроме глухого рокота бездны.  Он просыпается в темноте, задыхаясь, страх словно сдавливает грудь, погружая его в глубокое отчаяние оттого, что рядом никого нет, он дрейфует в одиночестве посреди бесконечных вод, поглощенный тьмой, будто обломок безымянного затонувшего судна. В такие ночи он ворочается без сна, охваченный беспокойством, которое душит его тянущимися из темной воды руками, до тех пор, пока с рассветом море не отпускает его и не выплевывает на берег вместе с прибоем. Но только не этой ночью. *** Стид не привык разделять с кем-то сон. Да, долгие годы он делил постель с Мэри: каждый на своей половине, укутанный в белоснежные простыни и излишние слои ночной одежды, настолько многочисленные, что их брачное ложе превращалось в непорочный алтарь. И все это не идет ни в какое сравнение со спящим у него на груди Эдом, заполняющим его объятия теплом собственного тела, а дыхание — запахом своих волос, Эдом, лежащим настолько близко, что это поглощает все его мысли, и Стид долго не может уснуть. Он носит в себе эту обжигающую любовь, постоянное гнетущее чувство вины и желание, которое, к его собственному ужасу, не умеет усмирять, и которое не позволяет ему сомкнуть глаз, считая вдохи и выдохи Эда, пока он сам сгорает подле него, будто свечка.   В чувствах, которые их связывают, смешаны ярость и нежность, восхищение и разочарование, и Стид не без труда признается самому себе, что был наивен и эгоистичен, когда вернулся, чтобы предложить свою любовь — так несвоевременно и слишком поздно. Только в этот раз без раздумий и колебаний, не имея при себе ничего, кроме собственного сердца нараспашку, и не зная, примет ли Эд его и таким — без гроша за душой, без кружев и прочих финтифлюшек, без его семи кусочков сахара в чае…  И посреди этого хрупкого равновесия сама низменная примитивность его желания точно так же была несвоевременной и неуместной, эгоистичной и при этом ненасытной.   И так Стид проводит свои ночи, словно умирающий от голода, наблюдающий за пиршеством, пока возле него спит Эд, невинный и опаляющий одновременно, как полуденное солнце.  Но только не этой ночью, сегодня сон Эда беспокоен и омрачен кошмарами, и когда его и без того учащенное дыхание прерывается всхлипом, Стид притягивает его ближе и обнимает так крепко, что Эд просыпается.  *** Тьма неожиданно расступается перед ним, распахивается, словно шторы, чего раньше никогда не случалось, оставляет его, тяжело дышащего и испуганного уже в других объятиях, от которых на какое-то мгновение его сердце начинает биться еще чаще, словно рыба, попавшаяся на крючок. Рыба, выброшенная на берег, в агонии хватающая ртом воздух, а море — это Стид, Стид, Стид… Стид, который принимает его как родного, прижимает к себе, пока Эд не начинает в нем утопать, и неожиданно все его попытки остаться на плаву оказываются бессмысленными. Они излишни, если можно погрузиться в эти объятия, раствориться в неповторимом запахе кожи Стида и, опрокинув его на себя, впитывать это тепло, как море впитывает лучи солнца, открыться навстречу той непостижимой загадке, которой является Стид. *** Стиду кажется, что он вот-вот умрет, что его сердце остановится от одного только ощущения этих жарких губ на своих; Эд в его объятиях податлив, словно воск, переплетается с ним с настойчивостью, позволяющей отбросить любую нерешительность, размывающей весь окружающий мир и самого Стида, чья жизнь сейчас целиком и полностью зависит от плохо сдерживаемых Эдом тихих жалобных стонов, от того, как их приумножить, собрать вместе в россыпь мерцающих точек, способных затмить все звезды на небе.  Он и желать не мог лучшей участи, кроме как умереть, чувствуя учащенное сердцебиение Эда, который медленно оставляет на его теле  дорожку из поцелуев, держа в захвате его запястья. Но тут Эд приподнимается и встает на колени, поднося к губам его правую руку, и Стида накрывает волна ощущений; язык Эда между его пальцев становится и пыткой, и откровением одновременно; влажные губы на его шероховатых мозолях — это так много, почти слишком. Жизнь научила его, что радость от любого нового опыта увеличивается многократно, если разделена с Эдом, поэтому он тоже садится на колени и берет его руку. Осыпает поцелуями запястье, начиная с основания большого пальца, поднимается к ладони, наслаждаясь его сбившимся дыханием, будто изысканным вином, проводит языком по перепонке между пальцами. Эд тихо охает, когда Стид втягивает в рот его указательный палец, слегка поглаживая его языком, и дыхание Эда превращается в стон, а голос надтреснуто срывается, разлетаясь на тысячу осколков. И бог ему свидетель, если это не самое потрясающее зрелище, какое Стид когда-либо видел, и наслаждаться им позволено лишь ему одному. Нет, Стид ошибался, он вовсе не хочет умереть прямо сейчас, он собирается прожить еще сотню лет и провести их все в постели с Эдом. *** Стид будто соткан из шелка и парчи, он — ударяющий в голову аромат, изысканнейший яд, и ощутив однажды его каплю на языке, Эд уже не смог стать собой прежним.  Стид будто пожирает его целиком, облизывая пальцы, вздыхая от наслаждения, как если бы Эд был драгоценнейшей пряностью, баснословно дорогим кашемиром, чем-то прекрасным и достойным. Эд с радостью позволил бы разрезать себя на кусочки, один за другим, и преподнести их Стиду на серебряной тарелке, только бы тот оставил его рядом, продолжая прижимать к себе так, будто Эд принадлежит ему. В его руках Стид такой горячий и осязаемый, он тянется к нему, полностью отпустив себя, потерянный в этом желании, он здесь, так близко, но Эд отчаянно нуждается в том, чтобы быть еще ближе, прямо сейчас, словно он без этого умрет. Он хватает Стида за руку, на короткий миг снова подносит его пальцы ко рту и затем тянет их вниз, проводя по бедру, пока не доводит до нужной точки и слегка не надавливает. Вырвавшийся у него короткий вздох переплетается в унисон с удивленным аханьем Стида. — Эд, я… я не знаю… — сорванным голосом бормочет Стид, но Эд не дает ему договорить, жадно набрасываясь на него с поцелуем, по-собственнически обхватывая пальцами его член. Вскрикнув, Стид дергается и чуть не падает на него всем телом. Поразительно, с какой легкостью жажда быть поглощенным превращается в инстинкты хищника, яростно защищающего свое, и вот уже это Эд поддерживает его, прижимает к себе, при этом задавая рукой безжалостный темп, становясь хозяином каждого прерывистого вздоха, вырывающегося из груди Стида. Когда Стид вновь обретает способность самостоятельно держаться на коленях, Эд опять берет его руку и направляет пальцы к своему телу, наводяще покачивая бедрами, пока Стид, наконец, не сдается.  Всего один палец — и все его тело пробирает дрожь, а глаза прикрываются сами собой; он инстинктивно движется, рвано дыша и ища большего, не сдерживая стона, который, очевидно, слышит Стид, потому что смотрит на него так, будто ничего иного в этом мире не существует, и в затуманенной голове Эда мелькает мысль — боже, он еще никогда не был настолько красив!  *** Ни опиум, ни алкоголь, никакое другое средство помутнения сознания не смогли бы оглушить Стида так, как сосредоточенный на нем взгляд Эда. Никакой дурман не сравнился бы с ощущением тела Эда, вибрирующего под его пальцами, будто струны арфы. Стид ощущает себя отрешенным от реальности, но при этом чувствует свое тело настолько полно и всецело, как никогда не чувствовал раньше. Он потерян в Эде, окончательно и бесповоротно, и все, что ему остается, это следовать за мурашками на его коже, стонами удовольствия, растворяясь в них настолько, что становится сложно отличить их от своих собственных. Но Эд закидывает руки ему на плечи и снова тянет его к себе, прижимаясь лбом к его лбу, обхватывает ногами его бедра, но даже на фоне столь беззастенчивого приглашения, Стид все еще колеблется: — А вдруг я… — пытается сказать он, а вдруг я сделаю тебе больно, а вдруг я ошибусь, а вдруг я снова все испорчу, если… Но Эд заставляет его замолчать поцелуем, прижимая его к себе еще крепче, приближая к грани уверенными движениями руки, и Стиду не остается ничего иного, кроме как следовать за ним, продолжая целовать. Их поцелуи становятся грубыми и хаотичными, лишающими обоих дыхания, пока, наконец, опьяненный желанием и адреналином, он не толкается в Эда, вырывая из них обоих долгий всхлип. Ощущения настолько сильны, что будто обжигают вены, распространяясь по всему телу; на глаза Стида наворачиваются слезы. У него уходит еще несколько секунд, чтобы прийти в себя и поднять голову, но к тому моменту Эд уже впивается губами в его шею, прикусывая кожу, едва ли не рыча и вскидывая бедра так, что Стиду кажется — он видит звезды. Он уже едва сдерживается, но собирает последние капли самоконтроля, чтобы обхватить пальцами напряженный до предела член Эда, двигая рукой в такт с движениями собственных бедер, и Эд запрокидывает голову назад, выплескивая себе на живот длинную белую дорожку, и это последнее, что Стид успевает увидеть, прежде чем провалиться вслед за ним в небытие. *** Эд приходит в себя первым, со сбившимся дыханием и раскинувшись на простынях, плохо ощущая собственные конечности — и то, и другое в хорошем смысле, в лучшем из всех возможных.  Стид лежит на нем мертвым грузом, уткнувшись лицом в шею, и Эд, лениво запуская пальцы в золотистые кудри, вслушивается, как постепенно успокаивается его сердце. — Знаешь, — сбивчиво и немного сонно бормочет Стид, все еще зарывшись лицом в его плечо, — я понятия не имел, что значит быть счастливым, до того как встретил тебя… К горлу подступает ком, не позволяющий ничего ответить, и Эд просто целует его влажные от пота локоны и понимает, что он и сам сейчас счастлив.   Чуть позже этой же ночью, что они разделили, зов моря становится лишь тихим фоном для дыхания спящего рядом Стида.