Это между нами

      Первым, что я ощутила, еще не открыв глаза, было тепло. Тяжелое, расслабленное тепло на животе. Непривычное.       Сознание медленно возвращалось, выплывая из глубин сна, и память тут же услужливо прокрутила вчерашний вечер. Его финал. Приглушенный свет в комнате, горячее дыхание на шее, влажные от пота спины, сцепленные пальцы и тихий, сдавленный стон Марго у меня в ухе. От этих воспоминаний там же, внизу живота, сжался горячий, тугой комок. Я чуть задержала дыхание, чувствуя, как по телу пробежала знакомая дрожь.       Постепенно я открыла глаза, повернула голову набок и замерла.       Марго спала, развернувшись ко мне лицом. Ее темные волосы растрепались по подушке, как ореол небрежной роскоши. Я принялась разглядывать ее, медленно, детально, как будто впервые.       Смотрела на ее расслабленное лицо и пыталась понять, что же я на самом деле чувствую. Да, влечение было острым и безоговорочным — мое тело только что напомнило мне об этом со всей прямотой. Но было и что-то другое. Что-то, от чего в груди становилось тепло и нежно, а не жарко и тревожно. Это было чувство глубокого, почти болезненного умиротворения от одного вида спящей Марго.       И тогда до меня стало доходить. Это не ошибка. И не просто влечение тел. То, что происходило между нами, имело куда более глубокие корни. Я смотрела на нее и понимала, что не чувствую дискомфорта... Ни вины, ни стыда, ни желания отмотать все назад и поменять свой выбор.       Легко коснувшись пальцем переносицы, я провела линию до кончика носа, не желая нарушать сон Марго, но чувствуя острую необходимость ее касаться. Красивый профиль. Гармоничный.       Убрав руку, я продолжила разглядывать лицо напротив. Я видела его много раз, но никогда — в такой уединенной обстановке. Хотя и тогда мне страстно хотелось провести пальцем вдоль спинки носа, чтобы наверняка убедиться в идеально ровной перегородке.       Или вот темные, в тон волосам, брови, что почти всегда были слегка нахмурены, сейчас выражали тотальное умиротворение. Я улыбнулась от мысли, что Марго так спокойна, потому что не знает, что я уже пару минут как проснулась и зачаровано ее изучаю.       Волосы — вообще моя слабость, которой я не в силах была противостоять. Объемная копна, беспорядочные волнистые прядки, вечно меняющие положение. Она точно что-то скрывает в своем уходе, потому что ну не могут же они быть такими просто так… Коснувшись мягкой пряди, я готова была поверить в ее ведьмовские способности.       А глядя на родинку на скуле, я всерьез задумалась, выспалась ли Марго. Вздохнув, я приблизилась и мягко поцеловала ее в щеку. Веки дрогнули, брови начали возвращаться в свое привычное положение. Усмехнувшись, я принялась разглаживать их указательным пальцем. — Прости, но я нарочно тебя разбудила, — с легкой, почти виноватой улыбкой прошептала я.       Марго медленно открыла глаза, и в ее сонном, немного мутном взгляде на секунду мелькнуло непонимание, а затем — узнавание. Она не сразу улыбнулась, просто смотрела на меня, будто проверяя, не сон ли это. — Ничего, — наконец выдохнула она и прикрыла глаза, будто свет был для нее слишком ярок. — Я уже почти проснулась.       Ее рука, все еще лежавшая у меня на животе, слегка шевельнулась, приподнялась, а потом снова легла на кожу, но уже не так уверенно. — Давно не спишь? — ее голос все еще был низким от сна.       Я отрицательно покачала головой, поймав себя на мысли, что улыбаюсь как-то слишком широко. Наверное, со стороны я немного сумасшедшая. — Не очень. Просто... Лежала.       Она кивнула, все еще не открывая глаз, и в уголках ее губ заплясала чуть заметная улыбка. — Изучала обстановку? — Что-то вроде того, — я снова провела рукой по ее волосам, на этот раз почти не прикасаясь.       Марго полностью открыла глаза и посмотрела на меня чуть прищурившись. — И какие выводы? — Пока только предварительные, — уклончиво ответила я, чувствуя, как по щекам разливается румянец. — Требуют дополнительного изучения.       Она тихо рассмеялась, и это звучало очень и очень хорошо. Так, как будто я хотела слышать это каждое утро. — Ну, у тебя, кажется, есть на это время. — Кажется, да, — согласилась я, и мы замолчали, глядя друг на друга. — Как ты... — начала я и сразу запнулась, подбирая слова. — То есть... Ты обычно как утро проводишь?       Я мысленно стукнула себя по лбу за неуклюжесть и смущение, как будто еще вчера я была девственницей. — Обычно не так хорошо, как сегодня, — спокойно сказала Марго, начиная рисовать круги у меня на животе. — Кофе, музыка и какой-нибудь перекус. Первое и второе — обязательно, третье — по настроению. — И что, никакого стояния на гвоздях, пробежек в пять утра, медитаций и образовательных подкастов на будильнике? — О нет, — она снова тихо рассмеялась. — Мое кардио — это кофе, сигареты и отсутствие завтрака. — «Тахикардио», если быть точнее, — поправила я, ненадолго прикрывая глаза от удовольствия. Ее тепло, ее смех... Мне было хорошо. — Звучит как нечто модное, — задумчиво протянула Марго, пока уголки ее губ ползли вверх.       Я не удержалась и коснулась их в легком поцелуе. Марго ответила легким движением, но не стала углублять его. — А ты? — спросила она, отстранившись всего на сантиметр. — Какое оно, твое идеальное утро?       Я задумалась, запустив пальцы в ее волосы. Забавно, но лишь сейчас до меня дошло, что обычно утро я встречала в одиночестве. — Ну, раз я, с твоих слов, бизнес-вумен, то... — я намеренно сделала паузу, пытаясь вернуть легкомысленную нотку. — К этой информации требуется доступ.       Марго усмехнулась, но в ее глазах читалась серьезность. — Двухфакторная аутентификация? — она приподняла бровь, слегка улыбнувшись. — Пароль? Секретное слово? Или... Биометрия?       Ее взгляд упал на мои губы, а мое сердце сделало непроизвольный рывок куда-то в горло. — Как ты это делаешь? — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Я притянула ее ближе, вглядываясь в почти черные глаза, в которых сейчас плясали озорные искорки. — Почему с тобой все так... Сильно?       Марго смущенно улыбнулась, и это было так искренне, что у меня внутри все перевернулось от нежности. Было странно и радостно осознавать, что я могу вот так смотреть на нее, касаться, слушать ее тихий шепот и бессовестно таять от вечно теплого взгляда карих. — Не знаю, — честно призналась она. — Наверное, потому что так и должно быть.        И все. Сомнения, осторожность, все эти «а что, если» — разом испарились. — И, возможно, потому что я в тебя влюблена, — прошептала я, понимая, что эти слова идут сами, не дожидаясь моего разрешения.       Марго зажмурилась от смущения и уткнулась носом мне в шею. Она что-то неразборчиво бормотала, слегка щекоча меня дыханием, а я смеялась ей в волосы и крепко обнимала, мимолетно вспоминая, что собиралась отложить все это до «лучших времен».

***

      Намывая очередную тарелку, я думала о своем «тяжелом» и «драматичном». И почти уронила выскальзывавшую из рук посуду, когда сбоку раздалось мамино ворчание: — Да хватит, чистая тарелка уже, чистая!       Я перевела дух, все же дополоскала тарелку и передала маме на сушку. — Дочь, я понимаю, ты у меня взрослая самостоятельная тетя, сама знаешь, как жить. Но я не могу молча смотреть, как люди страдают подобной херней, — мама швырнула полотенце на столешницу и замерла.       Я с новым приступом удивления перевела на нее взгляд. Случаи, когда она позволяла себе хоть что-то похожее на нецензурную лексику, можно было пересчитать по пальцам. А это значило, что назревало нечто серьезное. — Ты о чем? — О тебе и Марго. — О, — только и смогла выдохнуть я, все еще под впечатлением от ее резкости. — А чего ты так удивляешься? То, что ты не посвящаешь меня в подробности личной жизни, не значит, что я слепая. Когда-то я, конечно, зарекалась не лезть в личную жизнь своих детей, но «никогда не говори никогда», — усмехнулась она, присаживаясь за стол. — Давай, садись, будем с тобой серьезно разговаривать.       Обычный будний вечер, и ничего не предвещало беды. Окончательно не выйдя из ступора, я вытерла руки и села на ближайший стул. Чувство было такое, будто я нашкодивший подросток. А потом я вспомнила, что уже полжизни как не подросток, но это никак не избавило от навязчивого ощущения, будто меня вот-вот будут отчитывать за курение. — Давай, дочь, даю тебе шанс первой рассказать, что происходит, — сложив руки на столе, сказала мама, отчего я почувствовала себя еще более виноватой. Да что за черт!? — А что, собственно, происходит?       Мама сдержалась, чтобы не закатить глаза, и, тяжело вздохнув, произнесла: — Хорошо, помогу… Что сейчас творится в твоей личной жизни? — Свободный полет, — усмехнулась я, вспомнив песню Меладзе. Маме, кажется, ответ не понравился. — Я не понимаю, что ты хочешь услышать, — раздраженно развела я руками. — Я рассталась с Сашей, и ты это знаешь. Живу у родителей около месяца. Тоже знаешь. И неплохо провожу вечера в собственной компании, о чем нетрудно догадаться, раз мы под одной крышей. — А думала ты пять минут назад о чем?       Откинувшись на спинку стула, я тяжело вздохнула и посмотрела в потолок. Было глупо полагать, что никто не догадывается о хаосе, творящемся у меня внутри. Тем более моя мама, столько лет работающая педагогом. Последний факт, кстати, вообще не облегчал мне жизнь. — Пять минут назад я думала о том, что скоро семейный ужин. — И? — И о том, что прошлый семейный ужин закончился моим расставанием с Сашей. — И?       Зло выдохнув через нос, я нахмурилась и посмотрела на маму. Почему я не могу просто встать и уйти? — И о том, что я почти месяц не видела Марго, — выплеснула я раздраженно, понимая, что этот сеанс «изгнания мыслей» уже не остановить. Моя мать — экзорцист, учуявший, что я одержима бесовщиной. — А почему ты думала о том, что не видела ее месяц? — Потому что скучаю, — не сразу ответила я, вновь погружаясь в тоску. — Скучаешь, но ничего не предпринимаешь, чтобы встретиться?       Я просто кивнула. А что тут ответить? Можно спокойно переделать её вопрос в утверждение. — Почему?       А этот вопрос вызвал усмешку. Почему… — Потому что я не так давно вышла из длительных отношений. — И?       Наступила партизанская тишина. Я не знала, что сказать, поэтому рассматривала свои руки. Мама терпеливо ждала. Впрочем, терпение у нее такое же, как и у меня. — Потому что ты решила наказать себя, — спокойно констатировала она спустя минуту. — Ты чувствуешь вину перед Сашей, потому что выбрала не ее. Скорее всего, считаешь себя предательницей, а это усугубляет ситуацию, потому что ты категорически не терпишь измен, а сама оказалась… — Я с Марго даже не целовалась, — вставили свои пять копеек я и мое задетое эго. — Ну, физически ты молодец, — кивнула мама и, улыбнувшись, добавила: — А головой? Ты винишь себя за то, что Марго тебе понравилась. И понравилась настолько, что это перевесило твои отношения.       Сжав переносицу, я попыталась не вспоминать тот вечер, но он уже предстал у меня перед глазами. Да ладно перед глазами… Я вновь ощутила его горечь. — За две недели до расставания Саша сообщила, что передумала насчет детей, — глухо проговорила я, не поднимая глаз. — Она думала, что я обрадуюсь, ведь знала, как я этого хочу… — я замолчала, сглотнув подкативший к горлу ком, и взглянула на маму. — Но ты не обрадовалась, — констатировала она, глядя на меня с родительским сочувствием. — Я тогда поняла, что не вижу нас семьей, — криво улыбнулась я. — Не смогла представить… Она будто просто исчезла из моей головы, понимаешь? Человек, с которым я была пять лет, просто испарился из моих мыслей и из моего будущего… Я помню, как хотела, чтобы Саша передумала. Помню, как хотела построить с ней семью. И я не понимаю… — подняв голову, я выдохнула вместе с первой скатившейся слезой. Прикрыв глаза, обессиленно закончила: — Не понимаю, как это все могло исчезнуть просто потому что в моей жизни появилась Марго. — Такова жизнь, милая, — ласково сказала мама, взяв меня за руку. — Я думала, что люблю ее, а на поверку оказалось, что я просто дура, которая морочила Саше голову все это время… Пять лет, черт возьми. А что, если бы у нас уже был ребенок? Я бы с ребенком на руках радостно сообщила Саше: «Ну, в общем, зря ты переосмысляла свою жизнь, потому что я тебя не люблю»!? — Но у вас нет ребенка, — все так же спокойно произнесла мама, пока я набирала обороты. — Сейчас можно представить сколько угодно «если бы», но факт остается фактом, Ева: ребенка у вас за эти пять лет так и не появилось. — Я все это время врала, мам. Не только Саше, но и себе. — Ты верила в то, что говорила? Нельзя винить себя за то, чего ты не знала. Ты была честна в своих словах и действиях. Не надо делать из себя козла отпущения. — Я не делаю… — начала было я, но договорить мне не дали. — О, еще как делаешь, — усмехнулась мама, — и тем самым мучаешь и себя, и, я более чем уверенна, Марго. Ты же понимаешь, что она, скорее всего, в тебя влюблена? — склонив голову и легко улыбнувшись спросила мама. — Вы с ней хоть раз говорили о том, что между вами происходит?       Я отрицательно покачала головой. Нет, ни одна из нас не поднимала эту тему. Возможно, не убегай я от правды, вся эта канитель не тянулась бы больше полугода. Возможно, сделай Марго явный шаг мне навстречу, я бы быстрее приняла ситуацию. Но она деликатно держалась в стороне, почти не вмешиваясь ни в то, что происходило у меня в голове, ни в мои отношения. И… Это было правильно. С точки зрения морали — единственно верный ход. — Мы встретились возле моего магазинчика, — несмело начала я, еще не понимая, зачем рассказываю это маме. — Случайно. Немного поговорили, а потом она предложила помощь взамен на то, что я отвезу ее домой… Я давно не чувствовала себя так легко и комфортно, как в те два часа, что мы разбирали товар и болтали обо всем и ни о чем, — призналась я, проводя ладонями по лицу. — Дома меня ждала Саша, а я не хотела прощаться с Марго… Она тогда подарила мне васильки, — уголки моих губ поползли вверх. — Сказала, что они в цвет моих глаз… Понимаешь, на первый взгляд — такая банальность, но… Она сказала это так искренне и невинно, и этот взгляд ее, теплый-теплый… — я остановилась, отвлекаясь на нахлынувшую нежность, и непроизвольно вздохнула. — Она будто повернула ключ в замочной скважине, откуда тут же повылазили мною же запертые чувства. Я вернулась домой с ощущением, что изменила Саше, — усмехнулась я, признавая правду маминых слов.       Мама продолжала ласково смотреть на меня, держа за руку, пока я выкарабкивалась из воспоминаний. Спустя некоторое время молчания она заговорила: — Знаешь, пока я не стала матерью, мне порой было сложно понять, как у одних родителей могут появиться такие разные по внутреннему содержанию дети. Я не о воспитании — мы, родители, тоже меняемся. Есть некоторые вещи, которые у людей по умолчанию, вне зависимости от окружения.       Она замолчала, чтобы сделать глоток чая. — Вот Мила, — продолжила мама, — помимо того, что ей как старшей досталось самое строгое воспитание, по умолчанию была наделена холодным, практичным умом. Она как будто с самого детства была очень рациональной. Я сейчас даже думаю, что наше строгое воспитание не было для нее таким уж строгим — она просто воспринимала его как набор логичных правил, — мама усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Лера, по умолчанию, была очень эгоистичной. Она ревновала всех ко всем, если видела, что внимание уделяют не ей.       Мама отодвинула чашку и поджала губы, как бы собирая мысли в кучу. — Хотя мы с папой всеми силами пытались равномерно распределять наше внимание между детьми, Лера всегда требовала больше. И не потому, что была самая маленькая, а потому что она с пеленок обожала быть в центре вселенной. Она не могла просто взять игрушку и ползать себе в углу. Нет, — мама покачала головой, — ей нужно было, чтобы все, кто в поле её зрения, немедленно включались в её игру или хотя бы восхищенно наблюдали.       Теперь усмехнулась я. Да, эта мелочь и правда всегда умела добиться своего. Я всегда говорила, что она хитрожопая. — А ты, Ева, — голос мамы смягчился, и она посмотрела на меня с той особой, неизменной нежностью, — по умолчанию была очень чувствительной. Или чувствующей… — добавила она, в попытке отыскать самое точное слово.       Я подняла брови, слегка удивляясь. Мама на секунду задумалась, глядя куда-то мимо меня. В прошлое. — Сейчас я скажу тебе одну аллегорию про ваше детство. Вот представь, что у нас во дворе летают бабочки. Мила бы на них не обратила никакого внимания или отмахнулась — никакого практического интереса. Лера бы гонялась за ними по всему двору, пытаясь поймать и зажать в ладошках, чтобы похвастаться. А ты бы… Ты бы села на траву и с восхищением наблюдала, как красиво и легко они порхают. И если бы одна из них села тебе на руку, ты с замиранием сердца наблюдала бы за ней, боясь дышать. Лера бы уже давно схватила свою добычу и бежала ко мне, крича: «Смотри, кого я поймала!». Но ты бы не дотронулась. Потому что на каком-то глубинном, интуитивном уровне понимала, что она хрупкая, и любое твое неосторожное движение может её ранить.       Очень внимательно слушая маму, я поймала себя на ощущении, что время обратилось вспять. Я была не «женщиной за тридцать» с развернувшейся на руках драмой, а маленькой Евой, которая обожала слушать мамины истории. И блинчики с малиновым вареньем. — В отличие от своих сестер, ты с детства сильно чувствовала всё и всех вокруг, — мама говорила тихо, но очень четко. — Возможно, ты и сама заметила, что конкретно тебя никогда и не ругали по-настоящему, — она снова усмехнулась и легонько постучала пальцем по моей руке. — Я люблю вас троих одинаково сильно, вы — моя самая большая ценность, но к тебе, если честно, я всегда относилась с осторожностью. Как к той хрупкой бабочке. Ты с полуслова улавливала интонации в голосе, чувствовала атмосферу в комнате, замечала малейшие изменения в мимике. Ты без слов понимала, что кого-то расстроила или сделала что-то не так… И принимала всё это не просто близко к сердцу — ты пропускала это через себя. Я помню, как переживала, отправляя тебя в школу, потому что понимала: далеко не каждый учитель увидит в тебе ту самую хрупкость, которую видела я. Нет, — мама сделала небольшой жест рукой, — конечно, я не собиралась растить тебя в стерильной капсуле, без шишек и ссадин. Но я отлично понимала, что в эмоциональном плане ты куда более уязвима, чем твои сестры.       Она замолчала, перевела дух, а потом снова посмотрела на меня — прямо, открыто. — Когда у тебя начался этот пресловутый переходный возраст, я боялась ещё сильнее. Ты абсолютно ничего не вытворяла, вела себя спокойно и вообще не походила на типичного подростка, — эмоционально вспоминала она, а я не смогла сдержать улыбки. — А я-то понимала, что не бывает таких подростков! Взрослый человек, когда гормоны в голову стукнут, нет-нет, да выкинет что-нибудь, что уж про детей говорить… Я успела надумать себе всякого, — она покачала головой. — И больше всего боялась, что с тобой что-то случится, а я об этом даже не узнаю. Ты стала на удивление тихой и молчаливой, но при этом оставалась доброжелательной, и это ставило меня в тупик. И как же я выдохнула, когда поняла, что причина тому — первая влюбленность.       Мама показательно выдохнула, даже приложила руку к груди, а я не смогла сдержать широкой улыбки. Я прекрасно помнила, как она отреагировала на мои признания. Кажется, именно в тот момент я навсегда усвоила, что у меня самая лучшая на свете мама. — Нет, конечно, когда ты сказала, что влюбилась в одноклассницу, я не то чтобы это спокойно приняла. Для того времени это было... Необычно. Но я понимала, что это — меньшее из зол. Каюсь, частично я думала, что ты это перерастешь, поэтому не воспринимала серьезно. Но когда ты плакала из-за нее, у меня сердце кровью обливалось, — мама нахмурилась, её взгляд на секунду упёрся в стол, будто она снова видела ту самую, пятнадцатилетнюю меня. — Я, дура такая, успела забыть, что моя Ева чувствует все острее других. А что может сильнее задеть такого подростка, как не первая влюбленность? — мама недовольно покачала головой. — Ты мне очень тогда помогла, — тихо сказала я. Мне вдруг снова стало так тепло и спокойно, как тогда. — Ты никогда не показывала, что считаешь это ерундой, не отмахивалась. Наоборот, я всегда чувствовала, что ты меня понимаешь, — я пожала плечами, — и всегда готова была поддержать. Сейчас я тебе с полной уверенностью могу сказать, что тогда ты была моей опорой и защитой. Как и всегда, впрочем, — усмехнулась я, в очередной раз осознавая, что я все же «мамина доча». — И я тебе безмерно благодарна за это.       Мама широко улыбнулась, слегка сжимая мою руку. Мы так редко говорим родителям благодарности или слова любви, думая, что они это по умолчанию должны понимать. Но это такие же обычные люди, которые, как и все, очень даже не против услышать искреннюю благодарность или беспричинное напоминание о том, что их любят. — А теперь вернемся к сути, — усмехнулась мама. — Я обеспокоена тем, что ты, кажется, впервые за свою жизнь идешь против себя.       Я опустила взгляд, быстро начиная понимать, к чему она клонит. Мне стало интересно: — Как ты это поняла? Вообще, все это. — Сначала я не замечала, — весело начала она. — Потом как-то случайно увидела, как горят твои глаза, и, конечно, удивилась, когда до меня дошло, что причина тому — не Саша. И тогда я начала наблюдать, — по-заговорщицки сказала мама, вызывая у меня смешок. — Вы так часто искали друг друга глазами, что это не могло ничего не значить… — мама замялась, подбирая слова. — На прошлом ужине я почти сорвалась. Материнское сердце подсказывало, что моя сверхчувствительная Ева на грани, и я не понимала, почему ты до сих пор молчишь. Даже когда ты приехала после расставания, то почти ничего не сказала. Немного о Саше и самом расставании, но о Марго — ни слова.       Я криво усмехнулась. Первую неделю после расставания в голове было перекати-поле. Долгая перезагрузка. Я не могла формулировать мысли. — Чего ты боишься, милая?       Опустив голову, я усмехнулась. Мой личный экзорцист был на высоте. — Многого… Боюсь, что ошибаюсь, что ничего не получится или что подобное повторится. Боюсь, что снова вру себе… — я резко замолчала от новой сформулированной мысли. Наш разговор явно подтолкнул меня к этому. Приподняв голову и посмотрев на маму, я удивленно добавила: — И, возможно, боюсь того, насколько это все...Сильно.       Мама слегка кивнула, подумала и тихо спросила: — А не успеть ты не боишься?

***

      Этот вопрос на самом деле стал решающим. Конечно, тогда мы с мамой еще долго сидели на кухне и разговаривали, но именно с этим вопросом я засыпала той ночью. С этим вопросом я ходила еще несколько дней. И чем четче прорисовывался мой ответ, тем легче и проще становилось мне. За пару дней я разложила по полочкам то, что заставляло чувствовать себя разобранной. И когда я навела порядок в мыслях, успокоилась, то наконец услышала себя.       Теперь же, сидя за семейным ужином, я ловила себя на том, что все меньше анализирую прошлое, и все больше смотрю в будущее. Тихое, смутное и от этого еще более манящее.       Повернув голову, я наткнулась на знакомый профиль. Марго о чем-то спорила с моим отцом, жестикулируя вилкой, а он смеялся, его глаза щурились от удовольствия. Она была здесь, за нашим столом, и выглядела своей — такой же теплой, шумной, живой. Мне снова захотелось коснуться губами той самой родинки на скуле. Просто чтобы почувствовать ее кожу, напомнить себе, что это не сон.       Я поймала ее взгляд, когда она обернулась, будто почувствовав мое пристальное внимание. Ее темные глаза смягчились, в них мелькнул беззвучный вопрос: «Что случилось?».       Я легко покачала головой, улыбаясь. Почти ничего, кроме того, что мне вновь тяжело держать себя в руках и руки при себе.       Под столом моя нога ненадолго коснулась ее — легкое, почти случайное прикосновение. Мы обе сделали вид, что не заметили этого, но уголки ее губ задрожали, а у меня внутри все сжалось от сладкого, знакомого напряжения. — Ты чего не пьешь, кстати? — тихо спросила она, наклонившись ко мне так, что ее слова услышала только я. Ее плечо мягко уперлось в мое. — Вино неплохое. — Чтобы отвезти тебя и Леру домой. — А, — она сделала глоток из своего бокала, притворно-расстроенно вздохнув. — Эх, а я уже думала... — Думала что? — не удержалась я, мне нравилось, как играют желваки на ее скулах, когда она сдерживает улыбку. — Думала... Что у меня есть шанс увидеть, как ты раскраснеешься еще сильнее, — она бросила быстрый взгляд на мои щеки. — Хотя ты и так вся розовая.       Я фыркнула, отводя глаза, и поймала на себе заинтересованный взгляд младшей сестры. Черт. Кажется, мы привлекаем внимание. — Веди себя прилично, — прошептала я, делая вид, что углубляюсь в поедание салата. — Я? — она притворно-невинно подняла бровь. — Я всегда прилична. Это ты на меня так смотришь, будто я куда вкуснее салата.       От ее наглости у меня перехватило дыхание. Она делала вид, что шутит, но в ее глазах читалась та самая серьезность, что была утром. Марго прощупывала почву. И мне безумно нравилось, как она это делает. — Может, тогда останешься у меня? — снова тихо спросила она, уже без намека на шутку. Ее пальцы под столом легонько коснулись моего запястья.       Месяц назад я сидела на противоположном углу стола, чувствуя себя панически слабой и разбитой. Я сидела там и украдкой смотрела на человека, который сам того не осознавая успокаивал меня своей грустной нежностью темных глаз. Сейчас я думаю, что моя разбитость была обусловлена не столько закатом длительных и на первый взгляд стабильных отношений, сколько тоской по тому, что было относительно близко, но из-за сумбура у меня в голове казалось недосягаемым. — Останусь, — так же тихо ответила я, переворачивая ладонь, чтобы переплести наши пальцы.       Ее лицо озарила такая яркая, такая беззащитная улыбка, что у меня свело живот. В этот момент Мила что-то громко спросила у отца, все повернулись к ним, и мы воспользовались моментом, чтобы просто смотреть друг на друга. В ее взгляде было все: и понимание моих страхов, и терпение, с которым она ждала, и та самая сила, которая так пугала и манила одновременно.       И я наконец позволила себе признать ту простую и неудобную правду, которую так старательно игнорировала все эти месяцы. Любая уверенность в завтрашнем дне — всего лишь иллюзия, которую мы сами себе создаём для душевного спокойствия. Ни люди, ни чувства, ни обстоятельства не вечны. Один неосторожный шаг, одно неверное решение — и всё, что казалось прочным, может рассыпаться в прах.       Но именно эта хрупкость и заставила меня понять: страх ошибиться парализует, заставляя выбирать безопасное бездействие вместо рискованного, но настоящего чувства.       Сейчас, глядя на Марго, я сознательно выбирала риск. Выбирала возможность ошибиться, получить боль и разочарование — потому что даже это было честнее, чем всю жизнь сожалеть о несделанном шаге. Лучше попробовать и проиграть, чем никогда не попытаться.       И она, моя ставка, мой сознательный выбор, сидела рядом. Её рука всё так же касалась моей под столом, а во взгляде читалось то же понимание, та же готовность к этому рискованному прыжку. Мы обе знали — никаких гарантий нам никто не даст. Но мы выбирали это. Выбирали друг друга. Со всеми возможными последствиями.