Всем парням, которых я любил(а)

      Неделя каникул пролетает, как один день, и вот я снова, проморозившись сначала на остановке двадцать минут, а потом и по дороге до школы, заползаю в тёплое здание ледяной ледышкой, еле как докавалевывая до раздевалки и оставляя верхнюю одежду в шкафчике.       С самого утра в животе крутится ком волнения, страха и… То ли желание увидеть Попова, то ли желание спрятаться от него в подвал. Он мне больше не писал, не звонил, не искал встречи. Я оказался ему просто не нужен.       Мысленно хмыкаю.       А ты рассчитывал на что-то другое?       Идиот.       — Как дела? — с размаху налетает на меня чье-то тело, хватая за плечи и круто разворачивая к себе, вытягивая из гремучих песков «мерзость-как-хочу-поцеловать-Попова-и-пнуть-его-по-яйцам».       — Н-нормально, — стучу я зубами, разглядывая за серым капюшоном шоколадную рожу Лукаса, что хмурится, заметив мои красные щёки, которые я почти не чувствую после тридцатиградусного мороза, и на полном серьёзе спрашивает:       — Ты че, раздетый до сюда шёл?       — Ага, и без белья, — беззлобно фырчу я, утягивая его на лестницу, неожиданно ставшую белой из привычной зелёной.       — То есть в школу без белья ты прийти осмелился, а поебаться с Поповым — нет? — иронично вздергивает он брови.       — Лукас.       — Прости, но я не могу об этом молчать. Меня так бесит, что, как только до тебя допёрло, что ты ему нравишься, так сразу случился какой-то пиздец.       — Может, это знак судьбы, что нам не стоит быть вместе?       — А может, проверка на прочность?       — Чушь.       — Вы о чём? — сонно бубнит Ирка, выскакивая из-за поворота в растрёпанной рубашке и мятой юбке — походу, не я один сегодня пропустил третий будильник.       — О его первом петтинге, — с готовностью пропевает геюга, тут же получая от меня тычок в плечо. — Ну а что? Вы, кстати, что-нибудь слышали об этом?       — Лично я — нет, — жмёт плечами Кузнецова, — на первом места скандал совета старшеклассников.       — Ясно, — улыбаюсь я. — Хорошая новость, я снова невидимка.       — Открою тебе секрет, Ан, но мы тебя всегда видели.       — Ферьезно что ли? — кривляюсь я, оборачиваясь к высунувшему язык Лукасу, и чуть не врезаюсь в чужую спину, вовремя затормозив у собравшейся толпы старшеклассников.       Че за?..       Расталкиваю тела парней, освобождая дорогу к кабинету нашего класса, и застываю как вкопанный, ощущая, как щупальца из чужих насмешливых взглядов и ухмылок ползут по моим рукам, стягивая их словно тягой верёвкой, а ноги врастают в бетон, приклеенные одной единственной фразой: «Девственность больше не подруга Шастуна»       Ира, застывшая справа от меня, отмирает первой, выходя вперёд и зло сдирая распечатанную фотку, что сразу же комкает в руке и швыряет в парня, что ржёт громче всех, но сразу же затыкается и пытается что-то предъявить подруге, но я не слышу, что. Позорно сбегаю, со злостью расталкивая зевак на ходу, смотрящих в моё лицо так, словно разоблачили серийного убийцу.       Я не хочу их всех знать.       Не хочу никогда больше здесь появляться.       Хочу сбежать на другой конец земли.       Стереть им всем нахер память.       Но не могу.       Потому что, блять, Попов.       Мне надо было быть осторожней, надо было смотреть по сторонам, прежде чем сосаться. Надо было вообще туда не приходить!       — Антон?       Хочу утробно зарычать.       Вспомнишь солнце, вот и лучик.       Попов, крепко схватив меня за каменные плечи, тормозит, обогнав и нависнув над моим лицом своими голубыми взволнованными глазами, но я вырываюсь, скидывая его касания, и крепко сжимаю губы.       — Шаст? — не понимает он. — Что случилось?       — Ты не сказал всем, что это не правда? Ты позволил всем думать, что мы трахались, хотя этого не было? Доволен? — отталкиваю парня, вырываясь из его блока, и, не дожидаясь очевидного ответа от ошалевших глаз альфы, мчу прочь, да вот только снова торможу, прислушиваясь к рычащему голосу дракона.       — Значит так, народ, — громко цедит он, — Это никого не касается, но между нами с Шастуном ничего не было, и если кто-то будет болтать насчёт видео, я всем шею намылю. Ясно? — рыкает Попов, и весь этаж затихает, превращаясь в мышек, разбежавшихся по углам.       — Стой, стой, — снова хватет меня за руку, но быстро понимает ошибку и разжимает пальцы, — Я сожалею насчёт этого, но если бы я знал, кто это сделал, я бы…       Но я его перебиваю.       — Я знаю, кто это сделал. И ты тоже.       — Ясно, — хрипит он. — Давай я с ней поговорю.       — Нет, — сухо хмыкаю, — в этой драке я разберусь сам.

***

      Вышибаю дверь чуть ли не с ноги, врываясь в смежный туалет для омег, и тут же захлопываю дверь до щелчка, подлетая к спокойной девушке.       — Эм, привет? — усмехается она, продолжая намывать руки. — С тобой всё нормально?       С тобой, блять, не всё нормально.       — Это ты выложила видео, — даже не спрашиваю, а утверждаю.       — М, нет, это не я, — всё так же спокойно улыбается она, переходя к автосушилке и подставляя ладони под потоки горячего воздуха, — Но, кстати говоря, если занимаешься сексом в общественном месте, последствия неизбежны.       Её ухмылочка меня так бесит, что я едва себя сдерживаю, чтобы не начать кидаться ругательствами, да вот только ума во мне побольше будет, чем в ней, чтобы делать так же, как она.       — Когда так делает парень, это плохо, но когда так делает девушка — это ужасно!       — Я уже сказала, это не я, — рыкает она, — А знаешь, вообще то я рада, что кто-то это сделал. Наконец то все увидят, какой ты.       — О чём ты?       — Арсений, он… не такой уверенный, каким хочет казаться, а я не такая высокомерная, какой хочу казаться. А ты, Антон Шастун… не такой невинный, каким хочешь казаться. Ведь ты целовался с моим парнем!       — Алла, — взываю я, — вы же с ним расстались!       — Нет, нет, нет, раньше, мы ещё не встречались.       — Ты про младшие классы? — знатно охуев, выкатываю я глаза из орбит и попадаю в точку: Аллочка взбешённо рычит.       — Ты знал, что он мне нравится, и всё равно поцеловал его!       — Это была бутылочка, чокнутая! Без языка!       — А мне вот так не показалось!       Девушка сбегает, громко хлопнув дверью, а я ошарашенно остаюсь вдуплять в дебильную наклейку на двери «вымый руки».       Мне всегда казалось, что никто не обращает внимание на то, что я делаю, что все мои драмы лишь в моей голове. Но, оказывается, я не такой невидимка, как думал.       Она заметила мою симпатию ещё в седьмом классе, и все это время молчала?

***

      — Ната уехала?       — Да, в воскресенье. Спасибо тебе, что зашёл.       — Да не за что.       — Пожалуй, я должен всё тебе объяснить…       — Угу.       — В общем… — тяжёлый вздох срывается с моих губ, но я смотрю во внимательные, не торопящие меня с откровениями глаза, и с трудом подбирая слова, продолжаю. — Это как… с машиной. Я представляю, как я это делаю, всё идёт нормально, но стоит попасть за руль, я полностью коченею и не знаю, что делать.       — Ясно, — с полным понимаем кивает друг, но эмоции на его лице я считываю даже раньше, чем он неловко засмеётся: — Я не понял.       — Давай заново, — соглашаюсь я. — Ты был первым парнем, который мне понравился. Все остальные мои письма родились из фантазий, но только тебя я действительно хорошо знал. Наверное, я не понимал, что к тебе чувствую, пока ты не начал встречаться с Натой. Но со временем это чувство поблекло, и я скучал по лучшему другу, а не по… Это не любовь, в общем.       Чувствую себя пустым, но не в плохом смысле, а наоборот — мне так хорошо внутри, что это знаю больше не я один, но и он — мой самый лучший друг, что хочется клишированно запеть о бабочках в животе и шиле в заднице, даже не смотря на то, что волнение всё ещё выкручивает мне пальцы. Но Матвеев, внимательно меня выслушав, не бежит на другой конец планеты, а аккуратно, словно боится спугнуть, улыбается, заинтересованно вглядываясь в мои глаза.       — А почему ты не рассказал раньше? Я думаю, я бы понял.       — Я не мог. Да я и не знал до… Арса.       — Ясно. Арс… — многозначительно повторяет он, и я киваю:       — Там всё по настоящему, но иначе. И мне очень жаль.       — Не надо сожалеть, мне кажется, я тебя понимаю. Примерно так же было у меня с Натой, но без всякого притворства и всего такого.       Мнусь несколько секунд, не решаясь задать волнующий вопрос, в котором я даже не знаю точно, кого именно подразумеваю в нем.       — Ты перестал любить Нату, когда она тебя бросила?       — Нет. Не сразу, — поправляется он. — Все изменилось позже. Чем дольше её нет, тем лучше я понимаю, почему она меня бросила. У тебя с Арсом так же? — я усмехаюсь:       — Он тебе не нравится.       — Но он за тебя здорово заступился. Он должен был сделать это куда раньше, но он же спортсмен, а они тугодумы.       Я заливисто смеюсь, узнавая своего Матвеева, и качаю головой:       — Какой же ты сноб.       — Если он тебе нужен, просто скажи ему об этом.       — Не могу.       — Почему?       — Если всё не по-настоящему, то я никого не потеряю, но если признаюсь… Окажусь ему не нужен.       — Но ты хотя будешь это знать. Ан, надо говорить людям о своих чувствах. Нельзя сидеть в комнате и писать любовные письма, которые потом не отправлять. Пойми, Арсений не оказался бы рядом, если бы письма не были отправлены.       — Да, тут ты определённо прав. Я так устал писать любовные письма… Вот бы самому такое получить.       — Ан… У меня кое-что есть… — непривычно робкий голос Бо вынуждает меня поднять голову со спинки дивана и обернуться, заметив мнущуюся её с моей любимой тайной коробочкой в руках, которую она мне тут же несмело передает и, пока я удивлённо её рассматриваю, щебечет. — Не убивай меня, но просто ты всегда их выкидывал, а я подумала, что их нужно оставить, и… Вот.       Не понимаю, о чём она, но когда открываю крышку заветной коробочки, которую думал уже никогда не увижу, удивлённо ахаю, чувствуя, как меня мысленно откидывает на пару месяцев назад, когда всё это казалось игрой для своего же сердца:       — Ты сохранила их? — аккуратно достаю верхнюю записку — вырванный из тетради в клеточку лист — разворачивая, и вслух, с приятной дрожью в уголках губ, зачитываю. — Антон, всех впечатлило твоё выступление на литературе, но меня особенно, у меня классная подставная подружка, — разворачиваю следующую, вторую, третью, четвёртую и не чувствую своих горящих щёк, — Так здорово, что можно поговорить с тобой о важном… Ты очень классно выглядишь… Зелёный тебе к лицу, надевай его почаще…       — Значит, любовных писем тебе не писали? — хитро улыбается Матвеев, а я, кажется, ничего ему не отвечаю, глупо улыбаясь своим мыслям.

***

      Не чувствую своего тела — оно невесомое.       Я не фанат клишированных фраз, да-да, но к Попову, чьё расписание знаю наизусть до самого конца его жизни, я лечу на крыльях дикой эйфории, глупо хихикая над самим собой же и вызывая явное непонимание — ты обдолбанный, мальчик?! — у других водителей.       Тренировка закончилась семь минут назад, поле полностью пустое, но я бегу вперёд, даже не стараясь угомонить бьющееся под пуховиком сердце, теряю на ходу варежки и былую смелость, но не останавливаюсь — мне так когда-то сказал сам Арс, — не помню, о чём мы говорили, но эта фраза прочно заселала у меня в голове: «Если в твоей жизни что-то пошло не так — беги».       И я, чокнутый, бегу, пока не замечаю широкую спину, облачённую в чёрную тёплую худи с эмблемой школьной команды, отодвигащую тренажоры в конец самого поля. Попов отряхивает ладони — голые на морозе — и оборачивается, кажется, намереваясь пойти за следующей железякой, но застывает, как и я, каменной статуей, увидев меня, стоящего посреди этого долбанного крытого поля в шапке набрикень и с дурацкой бумажкой в руке.       — Привет! — первым отмирает он, медленно, словно я какой-то сумасшедший, шагая в мою сторону, а я выпускаю облачко пара и режу горло холодным воздухом, крича в ответ во весь голос:       — Привет! Я хочу кое-что сказать!       — Давай!       И вся моя решимость катится кубарем мне под ноги вместе с усталой, но заинтрегованной улыбкой Попова.       Я… Я не могу. Не могу!       — Я за рулём! — взвизгиваю я, широко раскидывая руки, как будто альфа сейчас подбежит ко мне и закружит в объятиях, да вот только тот мои мысли читать не умеет и останавливается в нескольких метрах от меня.       — Правда? — мрачнеет он. — Ну, это круто, класс.       Не могу!       — Спасибо.       Немогунемогунемогу!       — Подажи-подажи, — неожиданно близко оказывается Попов, разворачивая меня ловким движением одной руки к себе и игриво заглядывая в глаза, — А что в руке?       Твой приговор.       — Ничего, — сунув руку за спину, невинно хлопаю я глазами.       — Серьёзно? — ухмыляется тот, без особых усилий — а кто сказал, что я против? — выхватывая его у меня, но, только прочитав первые строчки написанного, со всей серьёзностью возвращает обратно, — Если хочешь, чтобы я его прочитал, дай мне его сам.       Вдох. Выдох.       Вдох. Сдох.       Держу двумя заледеневшими руками лист, смотрю в него, потом на Арсения, застывшего в ожидании, и…       — Можешь отвернутся?.. — пищу я, прикусив губу, — Пожалуйста.       Да, я стесняюсь, и что вы мне сделаете? Алла сказала всё в самом начале — я жуть какой недотрога. Но Арс, усмехнувшись, послушно выполняет мою просьбу, и я принимаюсь медленно, нерешительно зачитать написанное впопыхах письмо:       — Дорогой Арсений… Я хочу, чтобы ты знал, что…       Я смотрю на его широкую спину, плечи, крепкую шею и тёмный затылок, давно невидавший рук парикмахера, и, не давая себе опомнится, легонько стучу по его лопатке, тут же сталкиваясь с голубыми, как небо в мае, глазами.       — Я хочу, чтобы ты знал, что ты мне нравишься, Арс. И не понарошку.       Попов молчит, но мне этого достаточно, чтобы дропануть с места.       Это всё зря?..              — Да куда ж ты всё время бежишь? — беззлобно усмехается он, хватая меня за капюшон и как нашкадившего кота разворачивая к себе обратно. — А я могу что-то сказать? — заторможенно киваю. — В ту ночь я заходил в комнату Аллы для того, чтобы сказать, что всё кончено, потому что… Я влюблён в тебя, Шастун. Только в тебя.       — Чееего?       — Представь себе, — ухмыляется этот котяра, нажравшийся сметаны (читай: моих загоревшихся ярким пламенем щёк), и склоняется ближе к моим губам, так и не отпустив моего капюшона, будто я дропану, да только я упираюсь руками в его крепкую грудь, на грани рассудка шелестя:       — Как это сделать?       — Сделать что?       — Что записать в контракт для настоящих отношений? Прошлый я порвал.       — Ничего, — просто усмехается Попов, — просто верь мне. Ты же не разобьёшь мне сердце?       — Только если моё не разобьёшь ты, — хитро улыбаюсь я, а в следующую секунду чувствую горячее тепло на своих губах и большие, цепкие ладони на своей спине. Он целует меня так нежно и трепетно, что коленки подгибаются, а сердце бьётся, наконец, медленнее, признавая долгожданное — моё. И мне уже всё равно, что я всегда фантазировал, что влюблюсь на поле.       Но кто же знал, что это будет поле для футбола?