1881

Лондон кипит в преддверии скандальной премьеры алхимическим котлом. Нет, разумеется, ни на одной афише жуткая легенда Парижской оперы не упоминается. Но тем быстрее ползут слухи. Их передают в салонах по большому секрету, взяв с собеседника клятву «никому ни-ни». Шепчут на ухо в ресторанах и на балах. Прислуга приносит господам вместе со свежими цветами и газетами. Билеты перекупают с рук, их ставят на кон в карточных играх, ими дают взятки и кладут в бархатную коробку под украшения в качестве подарка, претендуя на руку и сердце. Кристина внутренне мечется и визжит. Комиссар с графом краснеют, бледнеют и нервничают. Король воров и Фантом снисходительно наблюдают за хаосом, делая шутливые ставки, насколько взлетит курс билетов на «Призрака» на следующий день. И только Рауль лучится блаженным спокойствием, будучи непрошибаемо уверен в том, что наконец-то господина Рьена все любят, как он того и заслуживает. ******************************************** В театр явилась вся знать. Люпен мысленно хмыкает, устраиваясь в ложе. Раньше он в такой ситуации обязательно устроил бы самое дерзкое из возможных ограблений, перебив весь эффект от премьеры. Но сейчас другой случай. Сейчас лучший из воров пришёл не забрать сокровище, а принести на сцену. Да и какой смысл красть что-то, если самое драгоценное произведение искусства принадлежит ему по собственной воле? Кутёнок нетерпеливо ёрзает сбоку и, кажется, начинает осознавать масштаб события, а значит, и аферы, и, соответственно, нервничает. Арсен коротко сжимает его плечо — «угомонись», мол. Разумеется, виконт принимает это чуть ли не за объятие и незамедлительно расплывается в улыбке. Свет гаснет резко и неожиданно. Зрители ахают. Цирковой приёмчик, но Призрак умеет играть грязно, если надо. Люпен усмехается, хотя внутренне просто плывёт от мысли, что скоро на сцене появится его возлюбленный. Всё это время он в глубине души горько жалел о том, что не застал в Париже печально известный бал и появление Эрика в образе Красной смерти. Но сейчас... Сейчас всё ещё лучше. Перепуганная публика хлопает глазами, уставившись на сцену, как дети на балаганное представление, — испуганно, восторженно и забыв обо всём. Когда прима Opera Garnier выходит из-за кулис и начинает петь, в зале воцаряется абсолютная тишина*. Только Рауль успевает еле слышно пискнуть от восхищения. Музыка бесцеремонно погружает в транс, как опиумная настойка или абсент, сбивая с ног, затягивая в прекрасные и болезненные иллюзии. Поди пойми, правда ли на сцене Ковент-Гарден поёт ангельское воплощение музыки или только мерещится в опиумном бреду. Но когда из тени выступает высокая фигура в белой полумаске и берёт первые ноты, зал погружается в хрустальную тишину. Ту, что можно услышать на поле боя после взрыва и в груди, где остановилось сердце. Он не просто поёт. Он перекраивает сам звук по своей воле. Небрежно выворачивает каждую ноту не парусом на ветру, а самим ветром. Сейчас Кристине де Шаньи больше не нужно ни сдерживаться, ни подстраиваться. С человеком она не смогла бы спеть на пределе возможностей и даже чуть за ним. Но дуэтом с ней поёт не просто человек, а сам ангел музыки. Потому они могут делать с этим зыбким, пересыпающимся проклятыми драгоценностями, отравленными осколками хрусталя и тлеющими углями пространством звука что угодно. Последние из Неблагого двора, вышедшие разыграть смертных перед долгой зимой. Арсен на сотую долю секунды ловит пылающий расплавленным янтарем взгляд и чувствует, как всё тело прошибает электрический разряд. Наверное, полуобморочный кутёнок чувствует что-то похожее. Он успевает покоситься на спутников по другую сторону. Граф зажимает себе рот белой перчаткой, комиссар до хруста сжимает подлокотники. Глаза у обоих на мокром месте. Осуждать их не получается. Слишком не хочется отвлекаться от происходящего на сцене, даром что уже не раз видел репетиции. Это совершенно так же, как когда любимый Призрак впервые пел с Кристиной в доме де Шаньи. Много-много странных, безумно-бесценных воспоминаний назад. Каждую ноту они с Раулем уже знают наизусть, но сейчас всё ощущается иначе. Театр в чужой стране. Зрители в состоянии эстетического аффекта. Полная власть над залом и звуком. Но время от времени янтарное пламя ада безошибочно находит в ложе короля воров. И становится безнадёжно ясно, что Фантом поёт для него. Только для него. Зрители здесь — всего лишь декорации. Да и сам Лондон тоже. Краем сознания Арсен успевает порадоваться, что сидит: иначе не факт, что колени не подломились бы. Когда зал взрывается овациями, он понемногу приходит в себя. И незаметно просачивается в холл, а оттуда — к гримёркам. Артистов вызывают на бис снова и снова. Но, согласно легенде, не то подкупленный, не то похищенный — публика так и не определилась — монстр Opera Garnier повторно к зрителям не выходит. Король воров проскальзывает в гримёрку и запирает её за собой. Разумеется, любимый Фантом узнал его по звуку шагов ещё до того, как он коснулся ручки двери. Но оборачивается всё равно нервно. Адское пламя в глазах пляшет бешеным пожаром, но улыбка изломанная. — Тебе понравилось? — Эрик звучит так потерянно, что всё становится безнадёжно понятно. — Я не знал, что может существовать что-то настолько волшебное... — тихо признаётся Люпен. Шагает навстречу и приглашающе распахивает объятия. Призрак утыкается ему в грудь, вцепившись в шёлк фрака. Совсем как когда-то на набережной. Судорожно вздыхает и до боли вжимается всем телом. Арсен обнимает его крепко и бережно, запускает пальцы в седые волосы, бесцеремонно уронив на пол ленту, перебирает пряди и целует, куда может дотянуться. Когда овации закончатся, прибежит счастливая, раскрасневшаяся Кристина и зареванный от восторга виконт. Они будут скакать вокруг своих таинственных тёмных друзей, взахлёб рассказывать о том, какое восторженное безумие творилось в зале, и уговаривать остаться на банкет. Но это потом. Может, даже и останутся. Хотя бы на часок. А сейчас всего слишком много. Даже самой желанной цели может оказаться слишком много. Король воров гладит Эрика по волосам и спине и отрешённо делает себе пометку позже сказать, что так же волшебно для него звучало только одно — когда в разговоре с ним призрак и легенда подземелья впервые засмеялся. ******************************************* Рьен появляется на банкете неизменно тенью за плечом господина. Видели ли благородные беконы*, что весь спектакль коллекционер сидел один? Разумеется. Навело ли их это на мысль? О, ещё как! На ту, которой и ожидали Король воров и Призрак Оперы. Директор Ковент-Гарден, разумеется, промолчать не смог. И слухи кипящим маслом потекли по золочёному фойе. К середине фуршета вся знать уже уверена, что мистер Рьен, не то подкупивший, не то похитивший самого монстра Парижской оперы, обеспечивал безопасность господина за кулисами. А то вдруг чудовище вздумает похитить красивого, как ольховый король, бельгийского коллекционера. Арсен мысленно хмыкает. Знали бы они, как они... правы. Впрочем, оставаться надолго негоже. Легенду поддерживать надо. Да и звёзды вечера явно вымотались. Все сплетни завтра расскажут эти двое — Люпен косится на комиссара и графа. Вот у кого жизнь кипит — бойтесь своих желаний. Комиссар сверкает ведьминской зеленью, ненавязчиво заигрывая со всеми дамами подряд. Граф носится кругами и очевидно сердится от того, что в статусе слуги его изящные намёки со свёрнутым платком* не то не понимают, не то игнорируют. Оба явно довольны, даже если не готовы это признать. Дорога в экипаже проходит в умиротворяющем молчании. ********************************************* Вроде бы всё хорошо. Любимый Призрак поставил на колени публику, как всегда хотел, причём к полному восторгу этой самой публики. Спел с лучшей вокалисткой поколения. Но напряжение не уходит. Оно ощущается в каждом движении, в каждом вдохе. Снова будто хрустальные осколки ложатся в ладонь. Уже в темноте, укутавшись вдвоём в одеяло, Арсен обнимает его со спины и чувствует, как чудовище Opera Garnier всем телом подаётся навстречу, изо всех сил вжимаясь лопатками в грудь, ловит ладонь короля воров и утыкается в неё лицом. — Я думал, буду радоваться... — он звучит совсем тихо и виновато. Осколки или...? Люпен чуть сдвигается — так, чтобы буквально укрыть его плечом, и бережно целует в волосы. Снова и снова. — Нет, я рад... Потому что ты видел... слышал... Лучшее. Я знаю, что лучшее. А ещё... — Эрик нервно облизывается и закусывает губу. Лучший из воров осторожно проводит по ней кончиком пальца, без слов напоминая не причинять себе боли. Фантом рвано выдыхает и снова вжимается лицом в его ладонь, придерживая обеими руками. Как маску когда-то. — Я не знаю... Мне даже сейчас... Кажется, что я хочу обратно в тот день, когда ты в первый раз спал со мной в обнимку. Тогда были только мы. Подземелье. Был повод не выходить и... Я вроде бы не хочу обратно, но как будто и хочу... Нет. Не осколки. Наоборот. Арсен зарывается лицом в седые волосы и трётся щекой. — Подожди пару дней, любовь моя призрачная. Трофей не радует сразу. Сначала нужно отдышаться, выспаться, залечить раны. А потом посмотреть на него заново при свете дня. Тогда снова увидишь в трофее сокровище. Какое-то время Фантом молчит. А потом слегка кивает, резко разворачивается, сгребает возлюбленного в охапку и утыкается ему в грудь, закинув ногу на бедро. Всё ещё жалобно, но уже привычным собственническим жестом. Люпен начинает тихо рассказывать какую-то ерунду о своих старых приключениях, большую часть которых Эрик давно знает. Спустя полчаса объятий и тихих, мурлыкающих историй Призрак Оперы наконец засыпает.