1943 год. Закрытая школа!

Тяпа, ослабевший, бледный, но живой, каждый день, как только открывал глаза, начинал свою мольбу. Его голос, порой срывающийся на шёпот, порой переходящий в надрывный плач, звенел в тишине лазарета. — Кот, пожалуйста... Сбеги. Умоляю тебя, сбеги! — Он хватался за руку Кота, цепляясь за неё изо всех сил. — Ты же видишь, я еле стою. Мне нет шансов. А ты... ты сможешь. Ты сильный. Уходи, Кот, спасись! Хотя бы ты. В его глазах было столько отчаяния и самопожертвования, что сердце Кота разрывалось. Он видел, как Тяпа сжимается при каждом шорохе, как его тело дрожит от фантомной боли и жутких воспоминаний. Тяпа был сломлен, но его единственным желанием было спасти Кота, даже ценой собственной гибели. Но у Кота был свой, непреклонный взгляд на это. Он не мог. Не мог бросить. Он сидел рядом с Тяпой, держа его за руку, и его взгляд был полон той же несгибаемой воли, которую он так долго скрывал от всех, кроме Тяпы. — Заткнись, Тяпа, — тихо, но твёрдо произнёс Кот, его голос был глухим от сдерживаемых эмоций. — Никуда я не пойду. Ты меня слышишь? Никуда! Он притянул Тяпу к себе, осторожно, чтобы не причинить боль. — Ты мой, Тяпа. Мой. Я всегда буду рядом. Всегда. Защищать. Оберегать. Даже если это будет стоить мне жизни, — голос Кота дрогнул, но он продолжил, глядя Тяпе прямо в глаза, в эти испуганные, но такие родные глаза. — Я... ты нужен мне, Тяпа. Больше всех. Больше, чем что-либо в этом мире. Больше, чем своя собственная жизнь. Понял? Это была не просто клятва. Это было нечто большее, чем просто дружба. Это была абсолютная, бескомпромиссная привязанность, глубокая, как пропасть. В их юных сердцах, ещё не познавших всех тонкостей мира взрослых, это чувство было чистым, инстинктивным. Они не могли назвать это "любовью" в привычном смысле, их возраст, их опыт не давали им таких слов. Но то, что они чувствовали, было именно ей – неразрывной, всепоглощающей. Для Кота, Тяпа был его смыслом. Единственной причиной выживать в этом аду. Морозов знал об этом. Он наблюдал. Иногда, когда медперсонал уходил на обед, он тихонько прокрадывался к дверям лазарета. Он слышал слезы Тяпы, его мольбы. Слышал, как Кот успокаивает его, как шепчет эти странные, но полные одержимости слова о защите. Макс стоял там, его тонкие губы растягивались в ухмылке. Он не понимал их привязанности, для него это было проявлением слабости. А слабость была лишь целью для уничтожения. Он упивался этим. Наслаждался звуками их отчаяния. Однажды вечером, когда Макс с Андреем и несколькими "шестёрками" сидел в классе, просматривая какие-то старые учебники, один из младших, которых они использовали как шпионов, вбежал к ним, задыхаясь. — Макс! Макс! Там... там разговор был... Учителя говорили... про проверку! Макс резко поднял голову. — Что за проверка? — Ну... завтра, или послезавтра. Какие-то важные шишки приедут. Из Кремля. Смотреть, как тут "воспитание" идёт. Глаза Макса загорелись. Проверка. Важные шишки. Идеально. В его больной голове начал вырисовываться зловещий план. Это был его шанс. Шанс не просто убить Кота и Тяпу, а сделать это публично, на глазах у "власти", увековечив своё имя в истории школы. Он покажет им, что такое настоящая власть. Что такое настоящий "воспитанник". Макс медленно, задумчиво провёл языком по зубам. — Завтра, значит, — прошептал он, и его улыбка стала ещё шире, ещё более жуткой. — Отлично. Самое время показать им, кто здесь хозяин. И кто всегда им будет.