Influence of instincts

      Полумесяц возвышался над заснеженной чащей, когда, обессилев, на дрожащих от холода ногах он рухнул в снег. Босые ступни, кажущиеся сейчас обескровленными, увязли в нём, словно в болоте. Тонкая ночная сорочка зацепилась за ветви кустов рядом, нехотя отпустивших его из своих пут. Он, не ощущая ничего из этого, зачарованно уставился вперёд, бегло облизнув зубы. Где-то там, в самой гуще, нет, ещё дальше…       Усердно царапая дальше пальцами снег, ломая ногти, он, подобно зверю, полз на коленях в самые дебри. В разгорячённой голове — звенящая пустота, и только сердце, бьющееся, как в агонии, заставляло его преодолевать метр за метром. Метку на шее, которую он так рьяно игнорировал на протяжении нескольких месяцев, припекало, теперь даже откровенно жгло. Она, словно встроенный компас, указывала ему направление, не позволяя отклоняться ни на дюйм. Её гулкий подчиняющий зов оказался сильнее любого здравого смысла. Всё или ничего. Это был очередной вызов, своеобразная жестокая шутка самой природы над ним.       — Господин Рагнвиндр?.. — слабый и шокированный знакомый голос заставил замереть его на месте.       Он, щурясь куда-то в темноту и поймав себя на проблеске каких-то пока еле уловимых сознательных мыслей, вдруг ощутил яркий отклик замёрзшего тела. Плечам было зябко, всего его окутывал жуткий холод. Стук собственных зубов эхом доносился до ушей.       Пелена перед глазами начала рассеиваться, оставляя его теперь в таком же озадаченном состоянии, как и человека перед ним.       Альбедо, их городской алхимик, держа в руке старую лампу и уставившись на него сверху, выглядел пораженным до глубины души.       Кто из них выглядел подозрительнее этой ночью в лесу — оставалось ещё выяснить.

*** Полгода назад ***

      Крытая повозка качнулась, стоило колесу в очередной раз наехать на корягу. Дождь отбивал ритм, его косые мокрые линии застилали почти всю видимость, делая дорогу непредсказуемой, но кучер только продолжал стегать лошадей сильнее.              Когда снова всё пошатнулось, Дилюк Рагнвиндр, сидевший у заляпанного окна на потрёпанном сиденье, вжался в него сильнее. Рядом находящийся Нимрод, давний знакомый и один из его попутчиков до города, был занят увлекательной беседой, поэтому, подлетев на месте, больно ударился затылком о крышу, прикусив язык. Кряхтя себе под нос ругательства, он обвёл всех присутствующих неловким взглядом. Однако остальные сидевшие с ними в экипаже — молоденький парнишка, недавно ставший рыцарем Ордо Фавониус, и их сегодняшний пленник — никак не отреагировали. И только ручной ястреб Дилюка замахал на Нимрода угрожающе крыльями.       Видя, что мужчина пугается птицы, Рагнвиндр вымеренным движением прислонил её обратно к бедру. Несколько увесистых багровых прядей упали ему на лицо.       Нимрод, уже восстановив сбившееся дыхание и вернув себе важный вид, исподлобья посмотрел на пернатую, а после и на её хозяина. На нём-то он и остановил свой взгляд, нахмуренно задумавшись.       Сохраняя на лице полную невозмутимость, Дилюк Рагнвиндр поддел заколку и распустил длинные волосы, чтобы затем снова собрать их в аккуратный низкий хвост.       Ничего такого, однако Дьявол, как и всегда, крылся в мелочах. Во всех движениях и повадках Рагнвиндра читалось высокое аристократическое происхождение, что несколько шло вразрез с обстановкой, в которой он находился. Его безупречная, почти белая кожа, тонкие изящные пальцы, покрытые сейчас чёрными лощёными перчатками, а также заколка из наверняка драгоценных металлов — всё это неизменно цепляло взгляд. Имея приятную внешность и не менее приятный и увесистый кошелёк, Дилюк Рагнвиндр вряд ли когда-либо сталкивался с теми же проблемами, что тот же Нимрод, который в данный момент непроизвольно почувствовал и зависть, и гордость, и восхищение.       Ему было даже как-то досадно признавать, что он, старший по возрасту, сегодня находился под негласной защитой того, кого помнил ещё совсем ребёнком. Маленьким, уязвимым, робким. Уже тогда было ясно, что мальчик родился с золотой ложкой во рту — его отец, достопочтенный Крепус Рагнвиндр, имел целое состояние, которое в руках сына в будущем лишь преумножилось. И, конечно, эту самую золотую ложку из уст Дилюка теперь уже было просто не вырвать: в свои ранние годы его увлекала игра с мечом, и, кто бы мог подумать, она переросла со временем в блистательные боевые навыки.       Имея столько возможностей, аристократ не упускал ни одной. Поцелованный самими Архонтами, благодаря которым ему подчинялась ещё и стихия огня, он только лишний раз подтверждал свой высокий статус. Правда, как отмечал про себя Нимрод всё чаще, с годами Дилюк становился уж больно суровым, хладнокровным и отрешённым, пожалуй, даже слишком закрытым для окружающего мира. И тем не менее он всё равно оставался любимцем общественности и гордостью целого города. Многие чувствовали в нём опору в эти сложные времена.       Хмыкнув себе под нос, мол, а как ещё могла сложиться жизнь выходца из богатой семьи, Нимрод, наконец, отвернулся, продолжив разговор с юным рыцарем.       Словно не замечая взглядов, Рагнвиндр устремился обратно к окну, прищурив ало-карие глаза. Наблюдать там было нечего — ливень, не прекращающийся уже несколько продолжительных часов, действовал на нервы. Молодой мужчина редко волновался о чем-то столь банальном, как природа, однако такая непогода в ответственный день не сулила ничего хорошего. Если бы не просьба Джинн Гуннхильдр — временного магистра города, — то он бы никуда и не поехал сегодня, переждал на одном из мондштадтских постов, однако именно ему было поручено доставить всех в Мондштадт в целости и сохранности, хоть он уже и не числился с давних времен рыцарем. Так сказать, его нынешнее задание было деликатно изложено в письме полупросьбой-полуприказом от Джинн по старой дружбе.       Покинув свой рыцарский пост ещё около десяти лет назад и сосредоточившись на собственных амбициях и фамильном бизнесе, Дилюк был теперь ничем не обязан Ордену. И всё же он даже не подумал отказать Гуннхильдр, понимая, как опасно сейчас передвигаться малой группой по лесу. Но таким ли срочным было поручение, чтобы ехать вот так? И таким ли важным, учитывая, что его сопровождает пьяница в завязке и совсем ещё подросток?       В иной ситуации Джинн обязательно бы посчитала, что он, Дилюк, справится вполне себе сам. Наверное, ей даже показалось бы смешным и нелепым, что его вообще кто-то ещё сопровождает, переводя зазря рабочую силу. К тому же, помимо Глаза Бога, Джинн не могла не знать, что при Рагнвиндре всегда с собой ещё и Глаз Порчи. Дилюк не умалял своих способностей, однако куда спокойнее ему было передвигаться не только с силами, данными свыше. Силы, данные из самой Бездны, он также не отрицал. Хоть и пользовался ими крайне редко.       Поэтому оставалось лишь гадать, почему Джинн Гуннхильдр доверила ему место сторожа детского сада. Рагнвиндр не верил, что истинная причина кроется лишь в перевозке пленника. Но что бы это могло быть ещё?..       Удручённо вздохнув и оставив этот вопрос, Дилюк облокотился об ветхую оконную раму. Сняв перчатку, он прижал мимолетно ладонь ко лбу, ему показалось, что тот горячее обычного. И, судя по ощущениям в теле, его начинало лихорадить. Не хватало ещё разболеться. Может, просто накопившаяся усталость ломит мышцы? Когда он последний раз спал, а не дремал, будучи постоянно в дороге?       Стоило ему прикрыть уставшие веки, как мысли невольно закопошились внутри.       Мондштадт глобально изменился с тех былых беспечных времен, которые он едва, но всё же помнил с детства, тех времен, где он рос во всех благах в своем поместье, где его растил любимый, ещё живой отец, где были верные, ещё живые друзья и надежда в лучшее будущее. Но будущее, которое все они получили, было по-настоящему кошмарным, а счастье, как оказалось, слишком хрупким. Удержать его в своих пальцах оказалось невозможно.       Винить в этом стоило только одну цивилизацию, которая посчитала себя выше других, выше самих богов, и жестоко за это поплатилась. Казалось бы, в этом закономерности не было — так им и надо, не следовало задирать нос. Одного Дилюк не понимал: почему за ошибку Каэнри’ах, той самой цивилизации, должны платить вообще все ныне живущие? Бытовало небезосновательное мнение, что Архонты — их божества — отвернулись от всех своих чад, лишив покровительства, потому что те недостаточно противостояли идеологиям каэнрийцев, проводивших на своих землях такие эксперименты, существование которых в принципе могло вызвать лишь ужас или недоумение.       Что на самом деле произошло двадцать лет назад, оставалось доподлинно неизвестно. Кто-то считал, что божества решили покончить с неугодными из-за задетой гордости. Кто-то же склонялся к тому, что те предотвратили ещё большее горе, якобы к моменту катаклизма даже сами каэнрийцы утратили власть над тем, что создали. Некоторые придерживались версии, что, возможно, сил Архонтов хватило только на то, чтобы сделать из Каэнри`ах пепелище. Все догадки имели за собой кучу вопросов и, конечно же, те оставались без ответа.       Так или иначе, для Дилюка эти Архонты были нежелательной темой для беседы. По сути, божества за последние два десятилетия не сделали ровным счетом ничего, чтобы исправить тот хаос, который они же и устроили. Все они исчезли, словно их никогда и не было. История человечества писалась теперь самими людьми. И в чём тут была логика?       Ну и, безусловно, пострадал не только Мондштадт, жертвой обстоятельств стал весь Тейват после того, как Каэнри’ах пала.       Неизведанное проклятие вырвалось наружу, породив множество чудовищ из некогда каэнрийцев, а также беглецов, в спешке покинувших родную страну, ставшую рассадником заразы. Теперь там были лишь развалины, на которых не решались существовать даже монстры — земли вскоре стали кишеть ими в изобилии. Нередко встречались и вышедшие механизмы из Каэнри’ах, от самых незначительных до таких, которые могли легко уничтожить целый город. Если его не охранять.       А охранять было от кого и без них — беглецы, скрываясь от кары богов, вскоре нашли себе пристанище по всему миру, вот только там им были особенно не рады, из-за чего некогда обеспеченные и именитые каэнрийцы были вынуждены скитаться в нищете, зачастую прибегая к воровству и убийствам. Их постоянными спутниками стали голод и болезни, преследующая по пятам смерть и борьба за выживание.       Когда-то, когда Дилюку едва исполнилось пять, это только эхом доходило до Мондштадта, но уже тогда отец сказал ему, что настали воистину тёмные времена. Спустя год это стало ещё очевидней, и именно тогда город стал постепенно пустеть — женщины, а вскоре и мужчины-омеги уезжали в более безопасное место, туда, где должна была всё ещё процветать жизнь их общими силами. Туда же должен был уехать и Дилюк, правда, уже лет так через десять, пробудившись омегой, если бы не множество «но».              Так и не почувствовав себя более-менее сносно, Дилюк неохотно открыл глаза и незаметно для всех достал пару пилюль из набедренной сумки, сразу проглатывая их, не запивая.       Всё это время связанный и закованный в кандалы незнакомец внимательно следил за ним: прищуренные надменные голубые глазки, в которых читалась отличительная черта нации — крестовидные зрачки, прожигали насквозь фигуру аристократа, выглядывая из-под свисающих некогда светлых, почти пепельных волос, сейчас слипшихся и пропитавшихся багрово-черной от проклятья кровью. На потрескавшихся сухих губах застыло жуткое подобие улыбки. Этого мужчину можно было бы назвать не к месту самоуверенным. Каэнриец…       Рагнвиндр равнодушно отвернулся вновь к окну, надев перчатку обратно.       Он вскользь подумал о таких, как их сегодняшний пленник. Что за люди это когда-то были? Сейчас, в основном, это были мародеры и блуждающие чудовища, всегда в поисках, чем набить свой желудок. Проклятие, как говорили, лежало на всех каэнрийцах, поэтому их гнали, от них защищались, их презирали. И всё же за несколько последних лет некоторые из них прижились на новых местах — в горах, в лесах, на болотах, у развалин. В сожженных ими же деревнях. Никто не щадил каэнрийцев — и они не щадили никого тоже, прославившись своей кровожадностью и жестокостью. Однако были и те, кто, не прижившись нигде и ни с кем, вели путь одиночки, странствуя — чаще всего они тоже были теми ещё отменными головорезами.              Как раз одного из таких они сейчас и перевозили.              Как сказали Дилюку, этот тощеватый высокий мужчина был выловлен неделю назад, подвергнут жестоким пыткам, однако из него ничего не получилось выудить. Возможно, потому что он был сам по себе бесполезен и не обладал никакой важной информацией. Джинн собиралась демонстративно казнить его у всех на виду, на площади. Дилюку не было до этого дела, однако он не видел резона казни в Монде, ведь гораздо легче было бы перерезать пленнику глотку прямо сейчас.       Вновь косо взглянув на каэнрийца, Дилюк слегка нахмурился.       Человек, закованный в кандалы, ожидаемо посмотрел на него в ответ. И глядел он достаточно дерзко для того, кто остался почти без ногтей и со множественными переломами.       Дилюк на его счёт не обманывался, и жалости в нём также не возникало. Сколько бы он их ни встречал, неизменным оставалось одно. От них можно было ожидать чего угодно и когда угодно. Самый немощный на вид каэнриец мог распороть горло нескольким рыцарям, бывало, одновременно. Не всегда дело крылось в силе, зачастую бывшие жители Каэнри’ах брали хитростью. Верить им абсолютно небезопасно. Но всё же, как знал Дилюк, некоторые торговцы вели с ними дела, хоть и тайно. Редкие вещи достать трудно, какие-то — практически невозможно. Без сил тех, кому, по сути, терять-то и нечего.       И смысл в пытках, конечно же, всё равно был: в пределах Монда на данный момент существовало несколько известных шаек. Некоторые из них достаточно мирные, при этом, естественно, слабые физически, поэтому их мало кто трогал, однако именно эти проныры имели привычку воровать, чаще всего ночью с полей. Другое дело, что эти группы уже давненько не появлялись на горизонте.       Также были шайки из собравшихся в группу мародёров. Им была свойственна черта убивать забавы ради, они со временем изживали сами себя из-за отсутствия дисциплины, по сути, оставались лишь единицы, но их тоже необходимо было выловить и перебить.       Требовалось устранить их всех, чтобы обезопасить себя и город. Тем более перед зимой, которая обещала быть на редкость суровой. Но количество бродяг, благо, тоже сократилось в последнее время.       Куда все они подевались? Нашли место лучше, покинув Монд? Хорошо бы, однако… За столько лет почему именно сейчас? Ещё и так резко, слаженно. Дело было в чём-то другом. Так или иначе, обычный люд вздыхал с облегчением, не задаваясь этими тревожными вопросами, да и среди рыцарей, как заметил Рагнвиндр, чувствовалась некоторая расслабленность. И только те, кто был на постах повыше, всерьез ощущали нарастающую угрозу.       И Дилюка нет-нет да преследовала мысль, что тихонями и головорезами дело не ограничивается.       Там, глубже в лесах, особенно на севере, власть мондштадтцев угасла давно. Там, где начинаются горы Драконьего хребта, — её никогда и не было. Что там на самом деле происходит? Он предполагал, что не все эти территории заняты окончательно мутировавшими каэнрийцами, больше теперь напоминающих каких-то страшных и странных животных. Могли, конечно, там буйствовать и механизмы, вышедшие после трагедии из строя — их, в общем-то, можно было много где встретить. Но Дилюк опасался вовсе не их. Возможно, кто-то вполне осознанный тихо себе живет там, изредка выходя на охоту. Может быть, даже на людей — затерявшихся рыцарей в последнее время стало больше обычного. И всё же недостаточно, чтобы кто-то всерьез начал этим озадачиваться.       Поэтому Рагнвиндр планировал в свободное время самостоятельно разведать обстановку там, куда доблестные рыцари Ордо Фавониус не ступят своей ногой. Куда гордая и расчетливая Джинн Гуннхильдр никого и не отправит. Дилюк убеждал себя, что сделает это не из любопытства, каким бы губительным в данной ситуации оно ни было. А из миролюбия и желания защитить город от возможной опасности. В ином случае он просто в очередной раз сократит количество каэнрийской грязи.              — А после зарплаты мы все сходим в бордель, говорят, каэнрийские женщины — не хуже дешёвого вина на вкус, — язвительно произнёс между делом Нимрод, но слух Дилюка только сейчас уловил что-то, на чём он непроизвольно сконцентрировался, сильнее нахмурившись.              Желваки на лице пленника заиграли под кожей, словно черви, а взгляд потемнел, давая мондштадцам верно понять, что провокация сработала.              Да, это было правдой — некоторые немногочисленные выжившие женщины из Каэнри’ах нашли себе пристанище в борделях, самый близкий к Монду — в Ли Юэ. Как ни странно, солдаты всех стран особенно любили посещать места продажной любви, растрачивая последние гроши не на семью, а на женщин, коих теперь был дефицит — большинство представительниц слабого пола жили теперь в Фонтейне, в самом на данный момент защищаемом регионе.       — Поговаривают, что при толстом кошельке там можно встретить омегу, — сально заухмылялся Нимрод, продолжая беседу. Паренёк, сидевший рядом, весь зарумянился. — Господин Рагнвиндр, Вы могли бы себе позволить даже нескольких, — подмигнул мужчина аристократу, намекая, что уж владелец целого винного бизнеса мог себе предоставить возможность хорошо провести вечер.              — Мне это неинтересно, — скупо, хладнокровно и на самом деле предсказуемо для всех ответил Дилюк, так и не повернувшись на, можно сказать, бывшего коллегу.              Нимрод неверяще хмыкнул, сразу переключив всё своё внимание на молодого рыцаря, всячески заставляя его снова засмущаться. Похоже, его это забавляло.              Дилюк предпочел не вмешиваться в то, что его не касалось. Он, отстраненно продолжая смотреть в окно, вдруг осознал, что эти разговоры уже не вызывают у него отвращения или чувства неправильности. Он давно привык к обществу мужчин, страдающих от недостатка любви и внимания. В какой-то мере ему даже было вполне понятно.       Взять тот же пример, когда Дилюк совсем ещё был юн и назывался гордо рыцарем. Кажется, ему было лет двенадцать или тринадцать — совсем не тот возраст, чтобы резко повзрослеть. Однако уже в те времена он часто путешествовал с другими рыцарями, они мылись в одних реках и, как бывало, парились и отмывались в одних общественных местах. И уж там омега наслушался сполна всяких развратных штучек и шуточек. И голым телом мужчины его тоже было уже не удивить. Если поначалу он ещё стеснялся ввиду своей скрываемой особенности, то спустя годы грош цена была таким переживаниям.       Ему просто… Уже всё равно. У него даже альфа когда-то был, правда, тот искренне считал, что Дилюк тоже альфа — Рагнвиндру тогда так и не хватило духу признаться в обратном. Поэтому их сумбурный и на тот момент подростковый секс не вызвал особых эмоций у омеги. Он был сверху. И, что уж таить, со временем Дилюк будто и сам поверил, что альфа. А что такого? Он знал, что был на редкость привлекательной внешности, для альфы, правда, довольно всё же смазливой. Невысокий рост также не добавлял ему желаемой брутальности.       Однако и как для омеги его красота была бы уже нестандартна, ввиду того, какими силами и средствами он скрывал свой вторичный пол. Он больше не был изящен или обаятелен, не был чувствителен к чему бы то ни было, в нём не присутствовало мягкости и нежности, в целом, если говорить про физические составляющие, он был весьма крепкого и атлетического телосложения.       Ему также часто приходилось слышать, что он выглядит младше своего возраста. Тут, как понимал Дилюк, дело сугубо в восприятии, поэтому он не обольщался. Узнай те же люди, что никакой он не альфа, то сказали бы ровно противоположное. Что сохранился так себе.       И, как рассуждал Дилюк, в очередной раз глотая таблетки или делая инъекции для подавления омежьих гормонов, уж лучше быть для общественности смазливым альфой, чем недостаточно хорошеньким омегой.       Изначально он не собирался так продолжительно употреблять подавители, прячась и гробя драгоценное здоровье. Отец точно не хотел бы для него такой жизни. Однако год за годом не представлялось случая, когда бы Дилюк мог всё это бросить и попытаться дальше быть тем, кем и являлся. В нынешних обстоятельствах очень удобно ничего не менять. Даже отсутствие каких-либо феромонов не вызывало у окружающих вопросов, ведь некоторые их попросту скрывали, считая, что распространять их — дурной тон. И кому, как не самому известному в краях аристократу, быть примером для подражания?              Ещё раз вскользь подумав, что он всё-таки по своей сути круглый одиночка, раз ему так и не довелось связать себя узами брака или хотя бы какими-то хоть слегка серьезными отношениями к своим двадцати пяти, Дилюк дёрнулся. Повозку затрясло, но её и так трясло периодически — то сильнее, то слабее. На этот раз Нимрод лишь заговорил громче, перебивая собой сильный ветер, хорошо слышимый ими даже в экипаже.              — Мы стали ехать быстрее? — взволнованно заскулил парнишка, переводя взгляд то на хмурящегося Дилюка, то на недовольно вздыхающего Нимрода.       Свет замигал, в экипаже стало в разы прохладнее.       Юный рыцарь прижался к противоположной стороне повозки от каэнрийца, испытав отчего-то бешеный страх перед ним. Пленник же на удивление был расслаблен, более того, даже доволен, безмолвно наблюдая за реакцией. Казалось, в уплотнившейся тьме он мог раствориться, став полноценной её частью.       Конечно, Дилюк не являлся столь творческой и мечтательной натурой, поэтому истерический испуг, легко читающийся на лице обезумевшего парнишки, был им воспринят больше снисходительно. Все они через это проходили.              — Тебе каж… — повозку резко тряхнуло, причем так, что Нимрод снова прикусил себе язык, на этот раз до крови. — С-сука, — сплюнул он и выругался, постучав со всей силы по стенке, откуда, предположительно, их должен был услышать кучер.              Дилюк усмехнулся всего на секунду, ему показалось это комичным.              Карета покачнулась в последний раз. Последнее, что Дилюк увидел перед тем, как разбить своим лбом стекло, — кривая улыбка на губах незнакомца.       

***

      Очнувшись от чьего-то истошного крика, этого противного пронзительного звука, заставившего его пошевелить онемевшими пальцами, Дилюк медленно сглотнул вязкую слюну. Почувствовав знакомый металлический привкус в ней, понимание происходящего начало стремительно возвращаться к нему.       Раз… два… три… Сильно морщась и тяжело дыша, Рагнвиндр попытался приоткрыть веки, сразу же зашипев и закрыв их обратно. Больно. Он чувствовал множество маленьких колющих осколков. Осторожно притронувшись к лицу дрожащей рукой, Дилюк смахнул то, что ещё не успело вонзиться в кожу, не боясь повредить её ещё больше. Судя по оглушительной головной боли и горячей вязкой жидкости у виска, похоже, ко всему прочему, был разбит и он.       Пока ещё заторможенно соображая, Дилюк примерно понимал, что сейчас последует. Это не первый раз, когда на них нападают вот так. Но первый раз, когда ему так не повезло в приземлении.       Времени зализывать раны не было. Наощупь ориентируясь в опрокинувшейся повозке, Дилюк, тихо стоная, ловко выполз из неё, захватив с собой меч.       — Не отходить! — прохрипел он в приказном тоне, открыв глаза.       Больше не слышно было звуков борьбы — лишь убаюкивающий шум дождя, звонко барабанящего каплями о поломанную повозку.       На языке уже растекалась горечь. Ему казалось, что прошло всего ничего, какие-то секунды, но что, если…       Уловив странный звук, он резко повернул на него голову, застыв.       Его глаза вопреки боли расширились, а зрачки неверяще сузились: в метрах тридцати от него стоял незнакомец в чёрном. Он плавно извлекал из груди Нимрода его же собственный меч, и, когда обагренная сталь победно поднялась в воздух, уже бездыханное тело было небрежно отброшено пинком — оно безвольно упало, слегка покатившись с неровной поверхности.       Лужа, возле которой застыло искривлённое в ужасе лицо рыцаря, всего на секунду отразила его, тут же окрасившись в цвет густой крови, бурлящие следы которой остались на приоткрытых губах. Наверняка ранее молящих о пощаде.              Не сосредотачиваясь на уже необратимом, Дилюк судорожно оглянулся по сторонам. Теперь он знал наверняка, что это не единственная жертва: вместо головы у рядом лежащего кучера сплошное кровавое месиво, а молодой парнишка, который ехал с ними, бездвижно валялся в траве — лицом в землю. Его явно отползающее от убийцы тельце казалось столь жалким, что аристократа передёрнуло.              Слишком поздно. Для сожалений в том числе.              Дилюк сжал губы в тонкую полоску, справляясь в моменте с тягостными чувствами. Он не был привязан к этим людям, но это были его люди. И, видимо, его самого посчитали за труп, вряд ли их пленник мог забыть хоть на секунду про того, на кого так ненавистно смотрел всю дорогу. Получается, ему просто повезло. Каэнрийцев, облачённых в чёрное, было всего трое, двое из которых уже покидали место боя. Трое. Как глупо вышло! Он бы справился, очнись раньше. Он бы…       Краем глаза Дилюк заметил, как их светловолосый пленник, уже освободившийся от оков, прихрамывая, присоединяется к уходящим силуэтам. Он блаженно подставил своё бледное худое лицо под капли дождя, его глаза были прикрыты в удовольствии от обретенной свободы. Кровь, стремительно смывающаяся с его волос, делала его образ скорее мученическим, чем зловещим.       Эта кричащая о несправедливости картина разве что только дразнила нервы. Даже оскорбляла.       Пора с этим всем заканчивать — всё, что осталось у Дилюка на уме. Обременный потерями взгляд мгновенно утратил всякое сочувствие и человечность, став ожесточённым и решительным.       В ту же секунду незнакомец, стоящий над телом Нимрода, порывисто повернул голову в его сторону, поймав этот взгляд своим. Они замерли друг напротив друга в напряжении.       Лица убийцы Дилюк не видел, тёмная накидка полностью скрывала его. Это на самом деле не имело никакого значения, однако аристократ поймал себя на мысли, что посмотрит в глаза каждому из них, прежде чем они закроют их навсегда.              Слегка покачиваясь, Рагнвиндр выпрямился в полный рост и встал в стойку, готовясь к нападению.       Он находился в ожидании, что все присутствующие накинутся на него сейчас разом, заметив и, скорее всего, зная, кто перед ними. Уж в скольких подобных боях он побывал, сколько собственноручно отправил мутировавших и вполне ещё здоровых каэнрийцев на тот свет — о, его имя и лицо были визитной карточкой к ненависти у целой нации в этих и близ лежащих краях.       Однако…       Бывший пленник мимолетно обернулся на них и, увидев, что ещё не все мондштадтцы мертвы, просто обещающе улыбнулся Дилюку, спокойно отвернувшись и неспешно продолжив свой путь. Его обещанием была смерть.       Дилюк вдруг понял, что запомнит эту надменную ухмылку надолго. Это совсем не то, что хочется увидеть от еле живого узника, который тем не менее всё же уползает обратно к себе в нору, словно помойная крыса, избежавшая правосудия и теперь гордящаяся этим.       Он выловит их всех. Чуть позже.       Рагнвиндр вернул своё внимание на убийцу Нимрода, пока почему-то бездвижно наблюдающего за ним. Пользуясь этим, Дилюк поместил меч плотнее в руку, с другой же снял перчатку. Гроза была в самом разгаре — за плотной завесой дождя всё больше размывались фигуры, а тонкие деревья под натиском ветра сильнее клонились вниз. Он рассчитывал на быстрый бой и даже уже присмотрел укромное местечко, где можно было бы впоследствии переждать непогоду.       Незнакомец, поняв, что цель приближаться сама не планирует, демонстративно провернул меч в руке и направился к ней сам.       Другого Дилюк и не ждал — каэнрийцы, особенно те, кто сами первые нападали, редко проявляли трусость. И конкретно сейчас это было аристократу на руку, он ощущал за собой слабость, двигаться так же легко, как прежде, ему было бы сложновато. И, возможно, движущийся к нему не в курсе, что в экипаже был кто-то, кому принадлежит Глаз Бога?.. Щёки Дилюка вмиг порозовели от внутренней бурлящей энергии, которой он наполнился. На поверхности свободной ладони стал формироваться огненный шар. Пылая и сверкая, он таил в себе секрет многих смертей. Дилюк намеревался сегодня пополнить список.       Человек в плаще, несомненно увидев перед собой навык Пиро, не остановился даже на секунду — его это не напугало и не озадачило. Наоборот, он будто зашагал ещё охотнее.       Нелестно подумав об умственных способностях противника, Дилюк дождался, когда тот окажется совсем близко, и подался вперёд, произвёл удар мечом первый, вкладывая в него и энергию Пиро. Та, соприкоснувшись с благородной сталью, вопреки всем законам, окутала её, намереваясь перекинуться на атакующего при столкновении.       Каэнриец, вовремя заблокировавший удар мечом Нимрода, спешно попятился, уступая и едва ли не заваливаясь на землю, не выдерживая напора.       Огонь, не оправдав ожиданий, так и остался лишь на мече. Не заостряя на этом внимания, Дилюк занёс его снова — следующий удар должен был быть решающим.       Однако сталь, объятая огнём, наткнулась лишь на непонятную преграду.       Краем уха Дилюк уловил странный хруст, а после его толкнули в плечо так, что он… поскользнулся? На чём?..       Полёт вниз стремителен, и исход болезнен: встречая локтями что-то холодное и твёрдое, в его ушах раздаётся треск, а неудачное приземление затылком на нечто острое, но при этом хрупкое, едва не лишает сознания.       Перед глазами всё заплясало и задвоилось.       Не успел он прийти в чувство, как сразу же получил по лицу подошвой ботинка, сходу впечатавшей его в грязную лужу рядом. Челюсть брякнула, лицо свело спазмом, омега от этого столкновения чуть не потерял добрую часть зубов.       Отхлебнув с лихвой песка с мёрзлой водой, но так до конца и не опомнившись, Рагнвиндр инстинктивно перекатился, уходя от удара в живот и с силой в моменте хватая каэнрийца за ногу. Он впился в неё пылающими от пламени пальцами, сразу же превращая ткань в этом месте в пепел и обжигая кожу на икре врага до мяса.       В воздухе встал знакомый горелый запах.       Под глухой рык альфы, а у Дилюка уже не оставалось сомнений, что так сильно ударить может только альфа, он ненадолго выпустил его из своей хватки, чтобы следом вновь нащупать меч.       — Ну как? — Дилюк сам не узнал свой голос, возможно, из-за изменившегося прикуса.       Он поднялся на ноги, чтобы ещё громче и разъярённее повторить тому, кто опасливо отошёл от него на пару метров, дрожа не иначе как от непрекращающейся ревущей, пульсирующей боли:       — Я спрашиваю, понравилось?! — с угрозой прогорланил он, огнём и сталью размахиваясь перед попятившимся противником так, что, если бы не дождь, он бы устроил настоящий пожар. Обычно ему было проще управлять внутренней энергией для контроля стихией.       Когда Дилюк уже подумал, что отступающий и хромающий враг вовсе бросится в бега, то тот резко кинулся на него с новой прытью.       Сталь, соскользнув со стали, с громким лязгом сомкнулась снова. Что-то жутко холодное и острое в ту же секунду прошлось по коже разгорячённых щёк, глубоко распарывая и на контрасте заставляя сердце забиться чаще.       Нет, ему не могло показаться.       Вновь занося меч и глубоко дыша, Дилюк чувствовал, как его переполняют эмоции. Навык заморозки, значит? Мужчина не знал ни по слухам, ни по отчетам, чтобы существовал на стороне каэнрийцев человек, орудующий этой стихией. Раз так, то, получается, просто не было никого, кто мог бы рассказать?..       Лезвия загудели, рассекая воздух, оставляя за собой холодный свист и брызги искр. Страха в Рагнвиндре так и не возникло. Только азарт, вспыхнувший, словно спичка.       Враг был быстр, ловок, вынослив и имел выдающееся физическое преимущество, включая довольно высокий рост. К тому же, судя по всему, он был достаточно молод, пусть и имел за плечами определённый опыт. Вопреки этим внушающим характеристикам от проницательных алых глаз не ускользали детали, мягко говоря, далёкие от совершенства.       Дилюк за какие-то секунды заметил серьёзные непростительные ошибки, которые в любой момент могли стоить каэнрийцу жизни: недостаточно твёрдая стойка, неточные движения сильных рук, рассчитанные больше на удачу. Отбивал удары тот тоже не всегда верно, скорее как придётся, не особо задумываясь о целостности меча. Да и о своей тоже.       С первой секунды начала их сражения Дилюку без малого хотелось назвать этого каэнрийца самоубийцей. С долей какой-то… придурковатости, что ли. Что-то с ним было явно неладно.        Отходя на шаг лишь затем, чтобы сделать новый выпад, Дилюк находил всё больше прорех в технике каэнрийца — на первый взгляд варварской, бунтарской. При этом поверхностной и в некотором роде грациозной. При недостаточной сноровке можно было бы потеряться во всех этих уловках. Но только не ему, годами обученному боевому искусству.       — Слабо, — нравоучительным шёпотом произнёс Дилюк, обещая неизбежное и смиряя врага сдержанным, но всё же слегка высокомерным взглядом. Он, считывая повторяющиеся ошибки врага, знал, что сейчас произойдёт. Нет, не на того тот меч поднял.       Ещё удар, отскок, удар, уклонение от пинка в живот, вновь удар мечом — и ему действительно удаётся задеть плечо каэнрийца. Глубоко ранить, заодно срезая, по-видимому, ранее лежащие там тёмные волосы, тотчас исчезнувшие в набирающей обороты вьюге. Её истинную природу Дилюк теперь знал: искусственно созданная каэнрийцем метель была не менее опасной, чем самая настоящая.       Будто не почувствовав боли, враг не вышел из строя. Ледяные, кажущиеся мягкими снежинки, забвенно кружась возле него, пытались выколоть мондштадцу глаза, вцепиться намертво в горло, разодрать в клочья кожу, заставить кости трещать. Дождь и ветер стали отличными спутниками каэнрийца, позволяя тому устанавливать свои правила. Где он чувствовал себя привычно, там Рагнвиндру теперь приходилось адаптироваться на ходу — ему снова и снова нужным стало обороняться вместо того, чтобы атаковать. И использовать навык Пиро практически впустую, растапливая то, чего ещё буквально секунду назад не было. Энергия и силы уходили в никуда, метель отвлекала его от настоящего боя, любезно стирала ошибки каэнрийца, на которых можно было бы выгодно сыграть. Словно враг, усмехаясь, говорил ему: «Смотри, ты бы мог убить меня столько раз, но тебе только и остаётся, что смотреть».       Эти мысли, конечно, только пересуды уставшего мозга, Рагнвиндр поймал себя на раздражении от них. К счастью, он знал, что делать даже в такой неприятной ситуации.       Воспользовавшись очередным удобным моментом, Дилюк вновь замахнулся, вкладывая в следующую атаку силу и Глаза Порчи тоже. Разъедающий яд, к которому он воззвал, заструился по венам, согревая начавшие коченеть мышцы. Не то чтобы он не смог бы победить без сил Бездны, однако аристократ ощущал за собой уязвимость — последствие аварии, падения, удара. Больше игнорировать своё состояние он не собирался. Он нужен себе живой и здоровый.       Градус битвы резко поднялся.       Скорость, сила, точность — всё обострилось в Рагнвиндре до предела, он наступал на свою жертву, как самый настоящий плотоядный зверь, готовый растерзать и сожрать. Их тени больше не сливались с грязью и паром, вызванным противостоянием двух стихий: они поменялись местами — теперь отступал каэнриец, даже метель уже так не вьюжила, потихоньку рассеиваясь и больше не мешаясь.       Дилюк, рвано дыша, остервенело нанёс новый удар, едва не выбивая меч из рук противника. Внутри всё бурлило, искрилось, натягивалось, как струна. Ему было достаточно просто коснуться врага — хоть мечом, хоть навыком. Он бы мог сжечь дотла прикосновением руки, сокрушить сталью. Жажда крови уже появилась на языке. Лишь коснуться. Надо лишь…       Словно назло, каэнриец просто не давал себя поймать. Он даже не пытался атаковать, пожалуй, он и не оборонялся — трусливо отступал, поменяв полностью своё поведение в бою. Даже лёд уже не кружил у плеча, делая его на вид уязвимым. Он действовал нелогично, иррационально и непонятно.       Сменилась тактика? В чём она вообще могла заключаться? Возможно, просто закончились силы на этот цирк?       Такой вывод напрашивался сам. И Дилюка опять посетила мысль, что тот захочет удрать, поняв, что ему такой противник всё же не по зубам. Он не мог быть ему по зубам с самого начала: у каэнрийца не было Глаза Порчи, Дилюк даже сомневался в том, что у того имелся настоящий Глаз Бога. Да откуда бы у проклятого существа такой дар? Всё было похоже на какой-то фарс, трюк для зрителя. Даже сейчас. Эта падаль любила зрелища. Но рассчитывать только на них? Как глупо.       Так и ожидая подвоха, Дилюк с предвкушением уставился на то, как каэнриец вдруг пошел на сближение, занося вновь меч. Облегчение отразилось на измученном лице аристократа — привкус победы в этот раз был до приторности сладок.       Скрестив оружие с противным скрежещущим звуком в последний раз, незнакомец замер вместе с Дилюком, наблюдая, как сталь меча Нимрода ожидаемо пошла крупными трещинами, распадаясь на части. Осколки ненадежного, дешёвого орудия упали наземь к ногам, словно какая-то бутафория.       Выждав пару секунд, каэнриец задорно повертел рукоять в пальцах, после безразлично отбросив ненужную теперь вещь в сторону. Затем он демонстративно раскрыл свои пустые, беззащитные ладони, показывая их Дилюку. Чёрные перчатки на них отражали неуместный юмор своего хозяина.       «Самоубийца».       Рагнвиндр растерянно приподнял уголки губ, на мгновенье замешкавшись. Чтобы это всё значило?.. Мольба о пощаде? Как вызывающе.       Улыбка мгновенно стерлась с лица, а кожа покрылась крупными мурашками, когда каэнриец, сделав уверенный шаг навстречу, плавно прижался своей рукой прямо к стали на его мече. К стали, объятой адским пламенем, жар от которого даже сам Дилюк ощущал достаточно остро. Лёд покрыл место около ладони противника настолько плотно, что можно было бы этот меч из рук Рагнвиндра просто вырвать. Огонь, исходящий от его ладони, не мог побороть этот проклятый лёд, просто не успевал — новый появлялся быстрее.       Противостояние внутренних энергий на таком маленьком поле сражения, умещающееся в один меч, более чем наглядно показывало истинные силы соперников. Можно было бы развернуть это во что-то более масштабное и убийственное, но итоги остались бы точно такими же.       Что ещё он мог сделать? Какой смысл?..       Дилюк не мог перестать смотреть на то, как его подчиняет другая, противоположная стихия, стремительно пожирая созданный им огонь и, кажется, становясь от этого лишь сильнее. Мысли о надежде на благополучный исход ещё трепыхались, бились о холодный рассудок, твердящий, что бой уже закончился.       В его алых глазах, должно быть, отразился даже не страх — пока только шок. Рагнвиндр даже не мог представить, какое, должно быть, удовлетворение испытал противник, наблюдая сейчас за ним.       Только сейчас ли?       Для Рагнвиндра весь мир сузился в одну полоску, которую он сейчас видел своими глазами. Не отрывая застывшего взгляда от покрытой льдом стали, омега слабо пошевелил уголками губ, вновь формируя подобие улыбки. Он достаточно ясно понял характер своего врага только теперь.       Отныне он знал, чего ждал его враг на протяжении всего боя. Ради чего терпел раны и даже вероятность собственного поражения, наверняка та всё же присутствовала. Всё ради этой эмоции. Всё, что испытывал сейчас Дилюк, прекрасно отображалось на его лице. Все эти постыдные для него стадии: от шока и безысходности до начала принятия неминуемого поражения. В нём также отчётливо начал проступать уже позабытый им страх.       Когда изморозь дошла от руки до руки, то Дилюк слегка лишь дернул одеревеневшими пальцами, ощутив холодок под ними. Сама Бездна, сама Смерть склонилась над ним. Она шла рука об руку с этим чудовищем. Дилюк много слышал о проклятьях из Каэнри’ах, но никогда о том, чтобы ими кто-то пользовался так.       Человек ли это вообще?       Он бы мог поднять голову и посмотреть сейчас ему в глаза. Если бы не парализующий страх, сковывающий его тело намертво. Он слышал чужое дыхание, ощущал его совсем близко. Это единственное, что было хоть немного теплым. Обманчиво нежным.       Ещё никогда Дилюк не чувствовал себя настолько униженным и раздавленным. Собственные мысли терзали его хлеще, чем могли бы слова каэнрийца. Тот был пугающе молчалив. И полностью сконцентрирован на своей жертве. Словно паук, он окутал её своими сетями, жгучими от мороза нитями.       Рагнвиндр знал — враг его убьет сразу после того, как он наскучит ему, как выпьет все эти эмоции до дна. Дело нескольких секунд, минут?       Стало тошно до тёмных пятен перед глазами. От парализующей слабости и невозможности на что-либо повлиять. Всё это игра, игра бесконечная, не особо замысловатая, игра на чужих правилах. Как кот играет с мышью, как ветер с листом, как лёд с огнём. Рагнвиндр затравленно подумал, что он с самого начала был всего-навсего потешным развлечением. Раны, которые он нанес врагу, были несоразмерны и мелочны перед лицом настоящей смерти. Все его мысли, все его попытки, все его надежды и старания теперь сложились в идеальное лицо обманутого ребёнка.       Крепко держась за оружие, каэнриец ожидаемо вырвал его из рук мондштадтца, этим мощным движением прерывая рой мыслей и отправляя омегу на и без того обессиленных ногах на землю. А после противник показательно отбросил и меч в сторону.       Даже так.       Конечно, подумал Дилюк, такому противнику допустимо не уметь идеально владеть мечом и вообще его иметь в принципе, если любимая вещь для убийства — целая стихия, энергия для подчинения которой развита до размеров Бездны.       Аристократ сжал пальцами траву, будто всё же собираясь на что-то решиться. Его заметно потряхивало, кровь с разбитого виска так и капала, её красный цвет почти сливался с волосами.       Дрожа и мелкими рывками поднимая голову на врага, Дилюк всё же кинул быстрый взгляд на него. Ничего не разглядев и поняв, что выглядело это нелепо и глупо, он, сглотнув вставший в горле ком, уже более уверенно посмотрел на того, кто наблюдал за ним сверху. В самом деле, не убьют же его дважды.       Их глаза, по рассуждениям Дилюка, должны были пересечься, но этого, конечно же, не произошло.       Надо было смотреть тогда, когда тварь стояла совсем близко, — сменившаяся поза больше не открывала его лица, вызывая этим фактом только ещё большее разочарование. И в одночасье облегчение: страх перед таинственным обликом убийцы был ощутим.       Будто прочитав все эти домыслы по лицу своей жертвы, противник, обманчиво смилостивившись, хищно вскинул вдруг подбородок.       Как бы воротник не скрывал лица, как бы не мешала этому дождливая погода — на сжавшегося Дилюка из непроглядной темени смотрел глаз, выделяясь настолько, что всё остальное просто не отпечаталось в сознании и памяти. Лишившееся человечности, неестественно яркое и серое око, холодное, обжигающее своим льдом — абсолютное зло смотрело на него вполне осознанно и ненавистно, будто вырвавшись из преисподней.       Дилюк приоткрыл слегка рот, сейчас как нельзя остро испытав чудовищный, ни с чем не сравнимый трепет. Даже не от надвигающейся смерти. Кровь застыла в жилах от этого существа. Что оно сделает с ним? Останется ли от него хоть что-то после того, как оно закончит?       Движение в небе привлекло его затуманенное внимание, вырывая из одного ужаса в другой. Зрачок в алой радужке сузился, стоило ему увидеть своего ястреба, парящего в небе и летящего прямо сюда со стремительной скоростью.       Так выглядела неминуемая трагедия. Которая не решала ничего, но была способна добить его окончательно. Кровь отхлынула от щёк, сердце болезненно сжалось.       — Нет! Улетай отсюда! Прочь! Пошла вон! — хрипло зарычал на своего ястреба Дилюк, срывая голос напрочь и пытаясь прогнать, уберечь. Но птица впервые не послушала его.       Враг резво обернулся, поняв, что позади что-то есть. Однако ястреб настиг его быстрее, вцепляясь то в голову, то в плечи своими когтями, тормоша и нанося раны ещё и клювом.       Всё перестало иметь значение, в том числе он сам. Дилюк, намереваясь сбить врага, чтобы его любимица смогла улететь, встал на непослушные ноги. Но уже в следующую секунду острые иглы из льда проткнули ястреба насквозь, и рука каэнрийца раздражённо отбросила бездыханное тельце на несколько метров.       Шансов у ястреба не было с самого начала. Дилюк понимал это, однако непрошенная горячая слеза стекла по его израненной обмороженной щеке. Это была его птица. Которую он любил. С которой провёл столько времени. Она ему была словно ребёнок. Единственный. Которого так жестоко отобрали.       Сжав поплотнее ноющие десны и не разрешая себе разрыдаться, он, не дав опомниться неровно дышащему каэнрийцу, навалился на него всем телом, отправляя вместе с собой прямо в глубокую лужу, в самую грязь. Умывшись сполна ей, тот почти сразу нанёс удар по лицу разъярённого Рагнвиндра рукой, сжавшейся сейчас в плотный кулак. От этого удара у Дилюка в голове раздался такой звон, что заглушил собой все остальные звуки. Чувствуя тёплую вязкую кровь, льющуюся из сломанного носа, омега, утробно взвыв, ударил со всей силы соперника между ног. Он изначально не собирался драться по-честному.       Мокрые, грязные, они с жадностью до убийства снова набросились друг на друга, даже не вставая и продолжая рукопашный бой прямо в луже. Дилюк отчетливо слышал рык, ощущал, как удары альфы буквально выбивают из него остатки жизни. Он знал, что проигрывал, в этом была плачевная закономерность — его тело не было настолько выносливым и настолько сильным, чтобы одолеть альфу в ближней схватке. По крайней мере, этого.       Дилюк думал, что всё знает о боли и физических страданиях, однако никогда ещё его крик в бою не был настолько… немощным и слабым. Из-за переломанных рёбер, из-за множественных ушибов и ранений. Плюясь собственной кровью и ощущая вместо внутренностей кашу, Рагнвиндр не оставлял попыток причинить ответную боль чужаку. Пусть и не смертельную. Он хотел оставить после себя след, чтобы враг вспоминал о нём ещё долго. Каэнриец же просто собирался забить его насмерть, не раздумывая и не используя больше ни свою стихию, ни оружие. Ему, вошедшему в раж, оно просто уже было не нужно. Дилюк чувствовал кожей, как тому не терпится сомкнуть свои пальцы на его шее или размозжить его череп об какой-нибудь камень, предварительно переломав ещё пару костей.       Отхаркнув в очередной раз кровью, Рагнвиндр, лежа на спине, расплывчатым зрением смотрел, как заносится вновь рука врага, обещающая этим взмахом его наконец убить. Собрав последние силы, Дилюк увернулся, из-за чего рука каэнрийца встретилась с промерзшей землей под лужей. Рыкнув от боли, альфа пропустил удар — совсем слабый, однако этого хватило, чтобы Дилюк успел скинуть его с себя и заметить свой меч в траве.       Он неловко начал ползти к цели, но так и не успел дотянуться — его за ноги дернули назад, и спустя секунду Дилюк ощутил хватку пальцев у себя на шее. Он не мог развернуться, не мог отцепить от себя эти безжалостные руки, не мог прижечь их, от бессилия лишившись почти всей энергии.       Поэтому, нащупав камень, Рагнвиндр взял его в ладонь вместе с грязью и, не разбирая, ударил им прямо туда, где была его собственная шея — там, где предположительно сомкнулись пальцы альфы, намереваясь даже не задушить, а просто сломать. Попав по его костяшкам и, очевидно, раздробив какую-то из них, Рагнвиндр, закашлявшись, схватил своими ладонями чужие, намертво вцепившись и прижигая остатками энергии. Он заставил каэнрийца вновь взвыть от пламени.              Дилюк был уверен в собственном поражении, однако меч, как ему казалось, валялся так близко. Перед глазами всё плыло, но он попытался. Зажав одной рукой ладони каэнрийца, омега, лихорадочно потянувшись к своей стали, снова услышал гневный рык позади, а после…       Острые длинные клыки глубоко впились в кожу на загривке, намереваясь выдрать увесистый кусок мяса. Однако обнаженные зубы так там и замерли, погруженные в окровавленную плоть.       Дилюк, ощутив вдруг вместе с дикой болью смертельную усталость, выпустил чужие, уже не сопротивляющиеся ладони из своих, не успевая ничего осознать.       Упав на бок, он перевернулся на спину и, раскинув руки, поднял взгляд ввысь, в мрачное тусклое небо, не чувствуя больше давления альфы над собой. И испытывая, как ни странно, умиротворение. Что-то ненормальное, что-то болезненное, что-то тягучее и обязывающее подчиниться маячило над ним. Это чувствовалось как прикосновение чего-то божественного к проклятому. Так оно и было: будучи под властью сил Бездны, они только что… Что?       Теряя мысль, Дилюк беспечно обмяк на прибитой ливнем траве и, словно умерев, неестественно замер, сквозь пелену перед глазами наблюдая, как отползший от него каэнриец, оттянув воротник, задыхался и отплевывался, пытаясь смыть со своих клыков чужую кровь.              Довольно скоро, видимо, услышав что-то, каэнриец вынужденно поднялся. Его всё ещё било крупной дрожью по телу, а нога, обоженная в бою, сковывала движения. И всё же он, сделав всего пару шатких шагов, напоследок снизу вверх посмотрел на распятого в траве мертвенно-бледного Дилюка, под телом которого образовывалось массивное кровавое пятно. Будто удостоверившись, что у того не может быть никаких шансов, каэнриец, выпрямившись и отвернувшись спиной к умирающему, двинулся в сторону леса, в сторону укрывающих широких крон деревьев, где можно было бы затеряться. Навсегда.              Рагнвиндр ничего не понимал и, казалось, даже не помнил самого себя — только тот сверкающий нечеловеческого цвета глаз в темноте от накидки, скрывающей лицо врага.