Influence of instincts

      Слышен был только всплеск воды и изредка тихое недовольное урчание Дилюка.       Уставившись в пол, в целом он сидел безучастно, слегка ссутулившись от прикосновений альфы, пока его мыльные руки скользили по мокрой голове и плечам. Удовлетворившись молчанием и покорностью омеги, Кэйа ловкими и быстрыми движениями намыливал его слипшиеся и взлохмаченные волосы. Некоторые пришлось срезать, но большинство поддавалось мытью, распутываясь в пальцах Альбериха.       Дилюк прижал колено к груди, пытаясь прийти в себя и загораживая им интимную зону, хоть и казалось, что это бесполезно. Взгляд становился постепенно осмысленным, но он по-прежнему не мог поднять глаза на каэнрийца. Иногда он украдкой бросал на него взгляды, но после всегда опускал глаза или отворачивался. Рагнвиндр выглядел на удивление спокойным, словно кто-то другой, а не он, совсем недавно корчился от боли и мучений, стыда до тошноты.       Сложно определить, сколько так прошло времени.       Когда звук льющейся из бочки воды стих, Кэйа с Дилюком молча посмотрели друг на друга. Альфа — серьезно, выразительно, с легкой тоской в прищуренном сиреневом глазу, однако в нём совсем не наблюдалось жалости. Дилюк же смотрел выжидающе, не зная, что будет дальше, но чувствуя, что хоть лицо Кэйи и оставалось непроницаемым, тот по-прежнему не причинит ему вреда.       Зачерпнув ещё один ковшик с чистой водой, Кэйа нагнулся и, не спуская с омеги взгляда, погладил его бледные, залитые слезами щеки, но не затем, чтобы утешить. Намыливая вновь пальцы, он смывал ими с лица следы истерики и заточения в плену. Кэйа, скорее всего, знал, что его будут ненавидеть вечно — как за это, так и за многое другое. Но это его не волновало, вероятно, в какой-то мере подобное знание даже вызывало удовольствие. Просто не сегодня и не сейчас.       Вдохнув запах мыла, Дилюк не выдержал и чихнул, отчего Кэйа замер. Самостоятельно вытерев чешущийся нос, омега покосился на альфу и краем глаза заметил, как тот напрягся. Нет, каэнриец совсем не боялся его, но достаточно подозрительно относился ко всему, что он делает. Будто за действиями аристократа всегда должна скрываться хитрость или ложь. И Рагнвиндру оно было понятно — сам он также думал про этого нехорошего человека.       Не бросая мимо и слова, Кэйа поднимается с явным намерением покинуть его и движется к выходу неторопливыми, но уверенными шагами. Дилюк мог бы попытаться замычать, запротестовать или попробовать вымолвить пару ничтожных фраз, но он на каком-то инстинктивном уровне знает, что альфа вернется. Обязательно. И поэтому Дилюк, не тратя попусту остатки сил, молчит, все также свесив голову. Кровавая лужа под ним уже размылась, и теперь кровь в ней едва различалась. Обоняние ухудшилось, возможно, из-за насморка или чего-то ещё, но это было даже лучше. Так его плачевное состояние перешло из восприимчивого в усталое, а боль стала не острой, а снова тягучей, тянущей.       Кинув взгляд на омегу через плечо, Кэйа на несколько секунд останавливается.       Рагнвиндр без понятия, с каким выражением смотрит на него альфа, но отчего-то он уверен, что тот удивлён. Тому, что его не пытаются удержать или вывалить на него очередную истерику. В общем, в каэнрийце, как и прежде, ощущалось недоверие. И интерес.       Через несколько минут альфа действительно возвращается, а после на мокрые плечи Дилюка ложится что-то мягкое и сухое. Сначала Дилюк заторможенно думает, что этим нужно вытереться, причем без всякой помощи, но как только его дрожащие костлявые пальцы сминают ткань, то обнаруживают в них светлую рубашку. Наверное, со стороны Кэйи было комично наблюдать, как аристократ, осознав это, видит в обыкновенной изношенной вещи небольшое спасение — омега без всяких раздумий надевает на себя рубашку сам и, кутаясь в неё плотнее, снова отворачивается, смотрит в пол.       Когда Кэйа подходит ближе и пытается обхватить его, Дилюк помогает ему в этом — хватается слабыми руками за шею альфы в то время, как его ноги отнимаются от каменистой поверхности.       Обхватив омегу удобнее, каэнриец совсем не выглядит напряженным, разве что его одежда вся мокрая. Дилюк, снова чихнув и чувствуя озноб, прижимается сильнее, даже не пытаясь вглядываться в мимо проплывающие пейзажи пещеры. Ткань его рубахи становится такой же мокрой, впитав влагу с вещей Альбериха. Рагнвиндр не понимает, зачем ему вообще было предложено одеться, но это уже не имеет для него значения. В общем-то, ему не было ни до чего дела, даже до выглядывающих то тут, то там лиц каэнрийцев. Хотелось только одного — провалиться в беспамятство.       Он жмётся сильнее к горячей груди альфы, ощущая приятный жар, исходящий от него, и обволакивающий запах феромонов. Веки слипаются, но довольно скоро Дилюк снова их открывает — в тот момент, когда Кэйа его опять бросает так, будто донёс до камина кучу дров. Однако на этот раз омега чувствует под собой что-то мягкое, а не каменистый пол пещеры.       Свеча загорается где-то рядом, и Дилюк беспомощно оборачивается на неё, щурясь от света. А после натыкается на смуглое лицо альфы, выискивающего что-то в своей… комнате? Рагнвиндр отворачивается обратно, обнаруживает себя лежащим на шкурах, не совсем понимая, что от него требуется и что ему делать сейчас можно. Он бы выбрал сон. Можно ему просто поспать? Его тело настолько измучено, что даже не понимает этого, возможно, это предсмертное состояние. Не видя причин для отказа себе во сне, он уже готовится расслабиться, однако Кэйа вдруг хватает его за руку, тянет на себя, заставляя принять полусидячее положение. Дилюк глубоко вздыхает и начинает кашлять, после почти гневно взглянув на источник всех проблем.       Но Кэйа безупречен в своем хладнокровном поведении.       Или как ещё объяснить его действия? Альфа снимает с него мокрую рубашку и откидывает куда-то, Дилюк надеется, что это всё не закончится тем, что над ним сегодня всё же надругаются. Хотя… Пусть Кэйа делает, что хочет. Дилюк улыбается глупо и тоскливо. Да, пусть его берут силой, но единственным условием будет делать это во сне. Можно так?..       Кэйа не дает ему сконцентрироваться на мыслях, вместо этого он отталкивает Рагнвиндра обратно на шкуры и поворачивает на бок. Слышится полувздох, издаваемый альфой, и Дилюк устало смотрит на его сосредоточенное и нахмуренное лицо. Левиафан, стало быть, думает, что мученик здесь он? Ну конечно, конечно… Вместо озвучивания своих мыслей Дилюк снова мычит, когда каэнриец чуть раздвигает его ноги и принимается бинтовать бёдра. Онемение в той области оказывается ложным. Там всё ещё до жути больно, и омега ощущает, как плачет. Это происходит уже само по себе, будто ронять слёзы также естественно, как дышать.       Подловив момент, когда Кэйа закончил свои пытки над ним и опять куда-то пропал, Дилюк вяло нащупывает края лежащей рядом меховой шкуры и, тихо-тихо рыча, натягивает её себе до головы, словно она — одеяло. Шкуры под ним намного мягче и увесистей, наверное, они бы сошли за неплохой матрац, но всяко не за полноценную кровать. Однако большего Дилюку сейчас и не надо — запах сена, обработанной кожи и меха, пропитанный феромонами альфы, действует на него мгновенно. Есть вероятность, что он не очнется, но и это теперь неважно. Устроившись поудобнее и немного согревшись, Дилюк наконец-то засыпает. Его сопение иногда хрипловатое, порой тяжелое. Сквозь сон он издает тихие болезненные постанывания.       Через некоторое время что-то гладкое, твердое и холодное коснулось его пересохших губ, и ему пришлось сглотнуть нечто горькое, вязкое. Дилюк этого не вспомнит, как и то, как его пылающий от лихорадки лоб протирался время от времени влажным полотенцем. Только когда его спина ощутила тепло чужого тела, он почувствовал странное облегчение. Дыхание постепенно выровнялось, словно подслушав у альфы правильный ритм.       И Дилюк не ощутил, как спустя несколько минут зубы альфы легонько коснулись плеч и рук, оставляя совсем незаметные отметины.       

***

      Мир для Дилюка стал шатким на несколько дней, он будто превратился в одну сплошную пульсирующую точку, которая изредка содрогалась от боли или тошноты. Иногда ему казалось, что он что-то ел, будто его губы с зубами цеплялись за ложку, поглощая нечто жидкое, похожее на горький отвар или порой на солоноватый суп. Дилюк не помнил, чтобы надевал снова рубашку, но она — чистая и сухая — уже снова на нём висела, как коротковатое платьице. Куда ему до габаритов альфы, который и сам носил эту вещь совсем не в обтяжку?       Он точно был болен, и наложившаяся на это непростое и серьезное состояние течка делала его ещё более слабым, неспособным в какие-то моменты банально дышать. К тому же в первые дни легкие обжигало, отчего прерывистое дыхание становилось свистящим, порывистым и судорожным. Виски невыносимо болели, и Дилюк чувствовал, как вены пульсируют в такт с этой болью, словно его мозг пытается вырваться из черепной коробки.       Без участия окружающих он бы наверняка умер, не пережив даже первую ночь течки.       В какой-то момент, кажется, он просил закрыть его на замок, находясь в полубреду. Могло показаться странным, что пленник просится снова в клетку или устраивает здесь свою, но Кэйа понял всё верно — так омеге безопаснее переждать сложный период. Будучи заточенным от снующих альф, которые ранее уже пошатнули его рассудок, нанеся душевную травму. Как минимум её, как максимум — Дилюк так надышался феромонами, что нет-нет да его рвало. Желчью, водой, лекарствами или едой — организм пытался избавиться от излишка феромонов, которые совсем не сочетались с его собственными. Отчасти ему было так противно и плохо из-за того, что он меченный Кэйей и его восприятие других альф уже никогда не будет прежним.       К счастью, к концу недели его почти перестало лихорадить, и он даже начал вполне всё осознавать, хоть и спал большую часть времени.       Однако Дилюк всё чаще стал просыпаться по ночам, тело по-прежнему ощущалось как чужое, он в страхе каждый раз искал Кэйю — тот, в основном, сидел, полуразвалившись на стуле в метрах трех от него, зачастую дремля. Или так только казалось. Дилюк как боялся его найти, так и боялся оказаться один. Ему казалось, что он хочет остаться наедине с собой, но когда это действительно происходило, то он сильнее заворачивался в шкуру, словно вот-вот должен кто-то прийти за ним и попытаться избавиться. И это были не какие-то надумки ещё не окрепшего мозга, совсем нет. Дилюк и правда слышал странные речи ближе к вечеру, всегда на каэнрийском, когда обитатели пещеры ложились спать. Некоторые из них наведывались сюда, и Кэйа достаточно резко их выпроваживал.       Даже находясь в полусне или лихорадочном бреду, омега всегда знал, кто лежит рядом с ним, кто ему помогает и чей голос он слышит.       Хоть и звучал этот голос нечетко, отдаленно и приглушенно, когда Кэйа прогонял из своего жилища очередного заблудившегося или размеренно вел беседу с Дайнслейфом.       Дилюк при этом не считал, что каэнрийца за это нужно похвалить, вероятно, альфа гнал остальных не из благородства и желания защитить его. Возможно, окружающие к Кэйе сейчас были излишне назойливо настроены, то ли яростно возжелав себе в лидеры, то ли упорно упрекая за связи с мондштадтцем, то ли из-за случившегося намедни. То ли всё вместе. Рагнвиндр поначалу вообще считал, что альфы спускались к нему, а не к Кэйе, ведомые голодом инстинктов. Однако, по всей видимости, правда крылась в чём-то другом. Возможно, его внезапная болезнь стопорила процесс и без того затянувшегося переезда в общий лагерь? Дилюк на данный момент считал, что так оно и было.       Чем лучше становилось ему, тем реже можно было встретить Кэйю где-то подле.       Общая проблема их сблизила, но симпатичный левиафан, похоже, хотел снова отдалиться. Конкретно с ним альфа не говорил никогда, только изредка мог фыркнуть или хмыкнуть. Дилюк не был против, учитывая, что он мало что понимал в дни болезни. А когда ему полегчало, то он прикидывался больше спящим, чем им являлся. Скорее всего, Кэйа заметил и это.       Кажется, это был день, — Рагнвиндр, проснувшись, почему-то подумал, что время текло в данный момент где-то между часом и тремя. Сверху раздавались звуки, похожие на обыденные, судя по всему, каэнрийцы занимались своими привычными делами. Как назло, Дилюк понял, что заснуть снова не получится. Ему не то чтобы стало настолько лучше, чтобы подниматься и ходить куда-то, тем более в нём не появилось искры раздумий о побеге. Он даже не просил освободить его, понимая, насколько просьба бесполезна и смешна.       Поначалу Дилюк лежал и думал, что в комнате один. Кэйей пахло, и этот великолепный запах был достаточно интенсивен в последние дни, поэтому аристократ путался в том, находился каэнриец рядом или отошёл. Его стойкие, более плотные и чаще выделяемые феромоны выдавали то, что под конец течки альфа начал реагировать на то, на что должен был ещё в первые часы её начала.       Прикрыв расслабленно веки, Дилюк сладко потянулся, проигнорировав тянущую боль внизу живота. Мышцы затекли, и время от времени он позволял себе немного подвигаться, обычно это происходило, когда альфы рядом не было. Либо когда аристократ думал, что это так.       Стук о металлические прутья заставил его разлепить веки. Дилюк резко встряхнулся, будто в один миг с него упала пелена наваждения, и он медленно сполз обратно под меховую шкуру, скрыв даже макушку. Словно так он мог исчезнуть из пространства.       С замиранием сердца омега услышал, как скрипнул рядом стоящий стул, и только после вздохнул с облегчением. Кэйа всё ещё был здесь.       Послышалось, как решетка отпирается, и дальше последовали приглушенные голоса, для Рагнвиндра в этот раз оба были знакомы. Недолго он грел свои уши, лежа в одном положении. То ли упрямство, то ли ответственность, то ли любопытство заставили его осторожно выглянуть из-под импровизированного одеяла. На пороге в «комнату» стоял Дайнслейф, его хладнокровный, но недовольный взгляд остро проходился по Кэйе, стоящему к Дилюку спиной. Омега совсем не боялся теперь Дайнслейфа, косо посматривающего то и дело на него через решетку. И переставшего играть в гляделки, когда Кэйа встал так, что голубые глаза блондина могли наблюдать лишь его лицо.       Рагнвиндр победно хмыкнул себе под нос. Когда каэнрийцам стало известно, что он омега, причем явно уже спавший ранее с Кэйей, отношение к нему поменялось у всех знающих об этом. Дилюк был без понятия, что именно известно Кэйе об их связи, метке и известно ли вообще, однако даже такой простой факт, как раскрытие вторичного пола, уже достаточно сильно повлиял на ситуацию. Дайнслейф был прав тогда, как и аристократ в своих мыслях насчет него.       Каэнриец считал, что омега, проводящий время с его другом, — это помеха. И ему не нравилось, что Кэйа, по всей видимости, не собирается обагрить руки кровью этого наглого и подлого мондштадтца. Однако в блондине все ещё плескалась надежда, что друг избавится от омеги каким-нибудь другим способом. В самом деле, не оставлять же его здесь жить на постоянной основе? В общем, Дайнслейф с нетерпением ждал, когда течная помеха исчезнет и из его жизни, и из жизни друга. В то же время пепельноволосый опасался последствий, понимая, что связь между альфой и омегой может быть достаточно сильной. Либо же это ничего не значит и беспокоиться не о чем.       Дилюк, не шибко переживая о своей судьбе в глазах друга Кэйи, принюхался.       Теперь на фоне запаха Кэйи маячили и феромоны Дайна — кисловатые, но не тошнотворные. Будто тот пах лимонной настойкой и, возможно, какими-нибудь полевыми цветами по типу ромашек? Ещё был запах извести. Так или иначе, этот аромат не был неприятным, от него не тошнило и не сводило кишки. Но и будоражащим он не был тоже. Просто был. А вот Кэйа пах так… В общем, Дилюк находил его феромоны опьяняющими и без всяких спиртовых ноток. Аромат свежести бил по ноздрям достаточно сильно, внутри снова ощущался жар желания, но тот по-прежнему был легким, слабым — таким же, как организм омеги.       Прислушиваясь к разговору, Дилюк понял одно — он ничего не понял.       Сложив руки на груди, Кэйа в привычной для себя манере доводил своего друга — брови Дайнслейфа были сильно нахмурены, а его светлое лицо стало ещё напряжённее, и оттого он походил на саблезуба.       Если умозаключения верны и сыр-бор из-за него, то, наверное, лучше и заявить о себе. Дилюк недолго думал над формулировкой.       — Когда мне станет лучше, я сам доберусь до Монда. Если речь об этом, — подал вдруг тонкий голос Дилюк, из-за чего голоса альф стихли, но никто из них так и не посмотрел в его сторону. Более того, на их лицах не поменялась ни одна эмоция, будто аристократ не говорил ничего вовсе.       Эта недолгая заминка только больше усилила напряжение между альфами. Кэйа заговорил первым, настойчиво и крайне непримиримо, с присущей иногда каэнрийскому языку хрипотцой. Наверное, он сказал снова что-то неприятное.       Когда расстроенный Дайнслейф поспешно ретировался — а он был именно такой, а не разозленный или рассерженный, — то Дилюк решил снова заговорить.       — Это из-за меня же? — он попытался поймать взгляд альфы, но тот, пройдя обратно до стула и вальяжно сев, смотрел теперь только себе на когти, будто проверяя, достаточно ли они заточены.       Поняв, что его в очередной раз проигнорировали, Рагнвиндр неловко закопошился на лежанке, собираясь подняться. Достало.       Он на миг остановился, услышав едва раздавшуюся насмешку со стороны Кэйи.       Дилюк не понимал, какому именно из его действий она адресована, поэтому, сжав губы в тонкую полоску и больше не смотря на альфу, он приподнялся сначала на коленях, а после и вовсе встал во весь рост, чуть покачиваясь. Течка всё ещё ослабляла его организм, как и болезнь, поэтому омега прилагал большие усилия.       Выровнявшись, он снова посмотрел в глаза альфе, будто захотев подчеркнуть свою важность. Раз его статус теперь не определен и он, вроде как, больше не особо пленник, то он требует к себе хоть маломальского человеческого обращения. Глядя в отчего-то довольное смуглое лицо, Дилюк хмурится, потому что его упрямство в Кэйе вызвало только еле уловимую улыбку.       Альфа с легким интересом наблюдал за ним, ожидая продолжения. Он даже выгнул бровь, подталкивая омегу к действиям.       Рагнвиндр не решился бы храбриться и идти куда-то, он был слишком слаб и понимал это. Однако ему захотелось подразнить каэнрийца. Чтобы тот решил, что он действительно сделает то, что делать конкретно в его случае и в данное время нельзя. Деланно напрягшись, чтобы якобы совершить прогулку до левиафана, Дилюк чуть шевелит ногой, но его маневры, похоже, не действуют на проницательного альфу.       Кэйа, улыбнувшись шире, сидел с крайне хитрой мордой. Симпатичной даже в плохом освещении.       Продолжая смотреть в лицо Кэйи, Дилюк видит, как тот смещает взгляд и затем увлеченно следит за чем-то, что находится около омежьих коленок.       Подумав, что там может быть паук или какое-нибудь насекомое, Рагнвиндр тоже усмехается — ведь он не боится никаких тварей, кроме одной каэнрийской. И смотрит туда же, однако обнаруживает там вязкую смазку, немного красноватую, до конца не впитавшуюся в бинты на ляжках, и теперь стекающую по оголенной коже вниз. Ситуация в очередной раз неловкая, и Дилюк предпочел её бросить в копилку к остальным, где всё решалось безмолвием. Он лишь замирает, ему хочется лечь — нет, чтобы его уложили, потому что ноги отказываются нормально сгибаться. Падать при этом альфе он уже устал.       Пытаясь выглядеть гордо даже с такой проблемой, аристократ снова кидает свой претензионный взгляд на сидящего. Трудно сказать, Кэйа злится, любуется или просто смотрит, но одно было абсолютно точно — он не равнодушен. Улыбка на его губах неестественно застыла, а глаз стал темнее, загадочнее. Нравится ему эта картина или нет, но противостоять вставшему в воздухе омежьему запаху невозможно. Не только ему. Заметный бугорок в области паха у альфы тоже не добавляет ситуации юмора, и Дилюк отворачивается, словно ничего не заметив.       Его уши и щёки при этом горят, как у совсем юного и несмышленого омежки, который ранее никогда не видел мужского возбужденного тела. Но Рагнвиндр, имена богов упоминать здесь просто стыдно, делал с этим альфой — да и со многими другими — совсем не невинные вещи. Конкретно с этим едва совершеннолетним мужчиной он творил разврат и стоя на четвереньках, и раздвигая широко перед ним ноги. Причем в таких местах, что упоминать, опять же, стыдно. Так почему же он сейчас так смущается перед ним?       Пока он думал об этом и о том, как опуститься обратно на лежанку, в конце концов, его ноги подкашиваются сами, и Дилюк теряет равновесие. Кэйа, конечно же, позволяет этому произойти, с каким-то удовлетворением замечая последующий писк и горестный вздох со стороны упавшего.       Плохо приземлившись, омега едва сдерживает слёзы, ощущая боль в ягодицах. Кожа на них всё ещё была крайне плоха, бинты менялись каждые пару дней. А теперь они болтались на ногах, почти не прикрывая бёдра. В полном молчании Рагнвиндр неловко шевелится, растерявшись. Конечно, можно было бы попытаться извернуться и самому повторно наложить бинты, но Дилюк собирался дождаться, когда Кэйе наскучит всё это и он пойдёт куда-нибудь в другое место. И тогда, плача и шипя от боли, он смог бы попробовать помочь себе.       Кэйа, всё также сидя, вильнул кончиком сапога, с искренним любопытством ожидая, что же предпримет аристократ дальше. Будь тут возможность сделать ставку на какой-нибудь вариант, скорее всего, каэнриец бы её сделал. Однако довольно скоро игривость в нём сменяется на что-то ещё более жестокое или, наоборот, естественное. Дилюк замечает, что альфе некомфортно сохранять ту же позу, более того, взгляд Кэйи против воли то и дело касался его обнаженных ягодиц. Тело альфы наверняка не забыло, как вколачивалось между ними несколькими месяцами назад. Серо-сиреневый глаз заволокло дымкой, возможно, как раз из-за воспоминаний об этом. И о том, как может быть приятно, когда не отдаешь себе отчета ни в чем.       Резко выдохнув, Альберих встает. Решительно подходит к нему.       Дилюк не боится, он видит по прояснившемуся смуглому лицу, что мужчина собирается помочь, а не навредить. Рагнвиндр не был уверен, что эффект длительный — его запах стал достаточно привлекателен для альфы, раз тот начал на него так реагировать. Но ведь течка вот-вот закончится, стоит потерпеть совсем немного. Также, наверное, думает и Кэйа.       Омега позволяет уложить себя и подтянуть съехавшие бинты обратно на место, а после Кэйа накрывает его шкурой, будто уговаривая поспать. Дилюк не смотрит на него, точнее, его отрешенный взгляд скользит куда-то мимо, а сердце бьется чаще.       Цокнув отчего-то недовольно языком, Кэйа поспешно отходит. От альфы пахнет ещё приятнее, жарче, глубже, его тело, ощутив зов другого, подготовленного для вязки омежьего, напрягается сильнее, выпуская вокруг себя ещё больше феромонов. Это желание пока ещё не было агрессивным и давящим на рассудок, но его уже ничем не скрыть, каэнриец и не собирался — он на удивление хищно замер, будто готовясь к чему-то, но пока так на этот шаг не решаясь.       Дилюк же мог сказать много что, у него накопилось достаточно слов и даже объяснений для тех, которые Кэйа на тейватском не понимает. Однако он выдает только одно, решив не заострять внимание на том, что здесь и сейчас они одинаково хотели бы разделить друг с другом постель:       — Спасибо, — сдавленно благодарит Рагнвиндр и кутается плотнее в шкуру.       На его щеках всё ещё пылает румянец, и он надеется, что альфа сочтёт это за проявление температуры. Ему не стыдно за своё кичливое упрямство и достаточно детское, незрелое поведение, даже не стыдно за свои выделения, но это «спасибо» что-то в нём ломает, искажает. Дело ведь не в его личных отношениях с Кэйей Альберихом и даже не в том, чтобы просто выжить. Дилюк хочет переманить его и уйти с выигрышем — иначе всё это впустую, и он просто сгрёб своё время и выкинул в выгребную яму. Он старается и будет стараться не для плешивой Джинн Гуннхильдр, а для города, который так нуждается в помощи.       Помощи того, кто, не постояв и минуты возле лежака, спешно удаляется, даже не взглянув на него после неожиданного «спасибо».       Рагнвиндр понимает, что Кэйа предпочел пойти охладиться на улицу, чем лезть к нему. Получил бы альфа отказ? Наверное, нет. Он бы не отказал, если бы у него вообще спрашивали — вот что Дилюк только что понял. Потому что любые способы хороши для завоевания цели. Молодого мужчину легче завлечь такими играми в ещё большую игру. Стоит хотя бы попробовать.       Лёжа и обдумывая свои дальнейшие действия, Дилюк не слышит ничего, кроме собственных мыслей. Кэйа не то чтобы внимателен к нему, но альфа внимателен ко всему, что он делает и как ведёт себя с окружающими людьми, предметами. И омеге даже кажется, что альфа воспринимает его как зверька. Кэтти… Когда та пришла к нему, выбрав своим хозяином, то он ведь также присматривался, приценивался. Вот только пушистая Кэтрин — кошка. Самодостаточная гордая кошка, чье место хотел бы занять Аякс. И на чье место ставит его Кэйа, будто прицениваясь к своей новой роли — стать хозяином зверька. А ведь он, Дилюк Рагнвиндр, человек с большой буквы. И его — на место кошки?.. Это если в лучшем случае. Кощунство.       К счастью или нет, он был любопытен Кэйе. С самого начала. И тогда у озера, когда Дилюк пришел спасать его умирающего, альфа продемонстрировал ему своё равнодушие. Приобретенное из-за некоторых поступков аристократа. Кэйа остыл к нему как к своей цели для утех и игр, зато в нём циркулировала ненависть как к своему врагу. Его любопытство ко всяким мелочам, которые делал Рагнвиндр, угасло — будь иначе, левиафан бы не преследовал цель его убить. Интерес потух в нём в те времена, но сейчас… Дилюк знал, что занимает львиную долю мыслей Кэйи. Было бы крайне глупо не попытаться воспользоваться этим.       Каэнрийца ведь так забавляет его поведение, даже то, как он на что-то подолгу смотрит или просто спит, это даже им не скрывается. Ему нравится наблюдать за самыми будничными повадками, и даже если он, Дилюк, измучен и откровенно болен — Кэйе это тоже в какой-то мере интересно. Здоровый ли этот интерес? Дилюк не знал и не задумывался о морали, его мысли занимало до сих пор только выживание.       Бедственное положение, личностное крушение, выживание, попытки взаимодействовать с ним — альфа восторженно наблюдал за этим, будто смотрел фильм. Снятый для него, но концовка остается неизвестной.       И Дилюк, закрывая глаза, проваливаясь в спасительный сон, теперь думает, что Кэйа Альберих не из тех, кто ждёт концовку. Ему неинтересен финал, он оставил бы его открытым настежь, как окна таверны Костяного Стервятника в Ли Юэ. Была ли та комната наверху — конкретно его? Дорожил ли он своими днями, проведенными там? Планировал ли переезд?.. Хотел ли взаправду завести интрижку с кем-то ещё, а не только с ним?..       

***

      Ту ночь Дилюк так и провел один, Кэйа явился лишь на следующий день, причем ближе к вечеру. Он принёс с собой немного еды с общего стола — крупные куски мяса и хлеба, немного овощей. Всё было свежее и как никогда вкусное, аристократ еле успевал прожевывать. Когда он поглощал пищу, Кэйа, облокотившись о стену, пристально наблюдал за ним. Дилюк уже привык, что сам альфа питается не с ним, а если ложится спать рядом, то удостоверившись, что он настолько уставший и измотанный, изнеможденный болезнью и течкой, что не в состоянии ничего понимать. Однако теперь, когда Рагнвиндр ощущал себя вновь живым, Кэйа вообще отсыпался где-то в другом месте.       Заканчивая с едой, Дилюк не мог не заметить, что порция вдвое меньше обычной. Но ему ли жаловаться и спрашивать? Омега считал, что прав в своих суждениях, а именно — запасы еды на время расширились благодаря той бойне за его зад. В итоге этот самый зад вообще никому не достался и был крайне больным, однако альфы в тот день умерли за него. Рагнвиндр находил это до нелепости безумным и немного смешным. До жизни этих бедолаг ему не было никакого дела, и, честно говоря, ему даже был несколько приятен тот факт, что они подохли при таких обстоятельствах. Как приятно было и то, что Кэйа не отлучался на охоту, и ему тоже было чем покормиться.       Что Дилюка не радовало, так это то, что, судя по всему, все прошлые недели кромешного ада в заточении его кормили даже не объедками, а откровенно помоями. Не только ими. В первые дни, когда он мучился и Кэйа ухаживал за ним, кто-то принёс пару крыс, подтухшее мясо которых разило даже издалека. Как бы этим спрашивая, кормить омегу как обычно ими или всё же чем-то другим. Рагнвиндру же предпочтительнее стало думать, что ему это всё приснилось и никогда подобной сцены в жизни не происходило. Может, так оно и было?       Когда трапеза подошла к концу, Кэйа подошёл и забрал миску, его лицо оставалось безучастным, хоть взгляд и выражал некоторый интерес.       Вытерев рот, Дилюк хотел было попроситься в местную, так называемую уборную, но повременил, ощутив запах крови, исходящий от альфы. Так пахло, когда он возвращался со своих ночных охот. Раз пришлось их возобновить, значит, запасов почти не осталось. И становилось понятно, почему Дайнслейф так торопился. Но что происходит там, на улице? Если зима в разгаре, то почему каэнрийцы ещё здесь? Действительно ли из-за него? Или на улице нет зимы, и он просто так крупно ошибся в своих биологических часах? Нет, это же невозможно.       Но что-то явно нехорошее происходило в этой общине.       

***

      Очередная ночь выдалась холодной, настолько промерзлой и зябкой, что Дилюк в очередной раз жалел, что до сих пор не выпросил у Кэйи позволения пользоваться своим навыком. С другой стороны, когда бы он это мог сделать? Умирая, умолять вернуть свои огненные способности? Или в редкие моменты прояснившегося рассудка, когда времени хватало только на то, чтобы его отнесли справить нужду? А может, стоило начать говорить об этом, когда Дайнслейф спорил с Кэйей? Вставить пару своих слов о том, что Кэйа должен не только что-то там каэнрийцам, но ещё и ему.       Ворочаясь и ощущая снова застоявшуюся кровь в мышцах, Дилюк приподнялся на меховой постели. Альфы нигде не было видно, и даже его запах в пещере ослаб. Рагнвиндр подозревал, что тот охотится или спит где-то, попросту снова забыв про него. А что такого? Жертве же стало легче, и она уже не нуждается в нормальном обращении. Ублюдок просто взял и запер его, ещё и в собственном логове.       Мысленно ругаясь и бранясь на этого несносного каэнрийца, Дилюк был просто в бешенстве. Его сил на фоне переживаний и практически закончившейся течки хватило, чтобы подняться с подобия кровати. Качнувшись и поняв, что ноги вполне способны его выдержать, аристократ невольно улыбнулся своим успехам. Всё будет хорошо. Обязательно. Он действительно пережил самые худшие дни. Что ещё может с ним случиться, чтобы стало хуже?       Медленными шажками преодолевая расстояние до решетки, Дилюк даже не подумал зажечь свечу. По его босым ногам хлестал ветерок — ничего необычного даже для глубоких пещер, однако аристократ хмурится. Его лицо вновь просияло, когда, подойдя к прутьям, он обнаруживает, что дверь осталась приоткрытой. Зазывно. Это выглядит как проверка или очередная уловка для последующих игр. Но разве до них сейчас Кэйе? Поэтому это только то, что случается с уставшими людьми. Банальная забывчивость.       Дилюк толкает сильнее дверцу, она со скрипом пропускает его вперед. Ветер завыл по стенам сильнее, и омега, не поверив в предположение, идёт уже не наверх, а ещё дальше — вниз. Там, спустя несколько десятков метров, находится спуск, а потом небольшой подъем. Это — второй выход из пещеры, достаточно узкий, но весьма проходимый. Возможно, в дни дождей или весной здесь всё затоплено, и поэтому там не принято ходить. Но сейчас… Рагнвиндр в спешке возвращается обратно в логово, находит там какие-то сапоги Кэйи. Неудобные, слишком большие и широкие, но это не кажется проблемой. Шарясь по чужим вещам, омега набрасывает на себя черную накидку. Втягивает носом запах, исходящий от неё, и ненадолго жмурится в удовольствии. Ткань пропахла им, этот запах стал уже таким необыкновенным, приятным, родным. Ненавистным и тем, что он захочет почувствовать вновь спустя какое-то время. Возможно, в следующую течку.       Отбрасывая все тяготы на душе и не медля больше ни секунды, терпя боль от быстрой походки, Дилюк оказывается на том же месте, что и пару минут назад.       Поднимаясь дальше наверх, он облизывает нервно губы, его алые глаза сверкают от приобретенной возможности, надежды. Он считал, что выше побега, но как только представился случай — ноги сами ведут его отсюда вон. Домой.       Ещё шаг — Дилюк, закрыв плотно глаза, отворачивает лицо от сильного ветра. Ещё два — открывает нетерпеливо веки, его влажные ресницы подрагивают от резкого света, он снова щурится, но быстро преодолевает это состояние. Вокруг него — заснеженный лес, место ему незнакомо, но это точно Монд. Ветвистые деревья, ели и сосны, бескрайнее небо, где не видно солнца — только позднее марево заката. Такого красивого, что хочется плакать. Дилюк не может пошевелиться, внезапно ощутив любовь к этому ужасному и несправедливому миру. Ему хочется пожить в нём подольше.       Ветер, вновь усиленно завыв, заставляет его обнять себя по бокам крепче, однако нос так и вдыхал вечернюю лесную свежесть. Ноги ниже колена не прикрыты и начинают подмерзать. Пора двигаться дальше. Его не пугает ночной поход в никуда. Гораздо страшнее оставаться здесь. С ним.       Сделав с десяток шагов, он с замиранием сердца замечает недалеко стоящего Кэйю — альфа явно заметил его гораздо раньше, сейчас он просто наблюдал, оперевшись о ствол кедрового дерева. Его высокую фигуру прикрывала тень от ветвей, будто насмехаясь над Дилюком, поверившим в свою удачу.       Они смотрят друг на друга, будто увидев впервые. До этого столкновения счастливый и успокоенный взгляд алых глаз становится стеклянным. Обреченным. Кэйа же полностью спокоен, но мрачен. Или это тени от веток так легли, создав ложное впечатление.       Дилюк, покачав головой и будто стерев воспоминания об этой судьбоносной встрече, отворачивает лицо в сторону, смотрит вдаль, туда, где, минуя поле, продолжается густой лес, состоящий из елей и сосен. Там — свобода. Он прикрывает глаза, разрешая себе секунды мечтаний. Там — дом. На его губы ложится теплая, но сдержанная улыбка. Там — друзья и знакомые.       Сердце обливается горячей кровью, а ветер мозолит щёки.       Его глаза медленно открываются, он также плавно поворачивается обратно на Кэйю. Тот внимательно следит за ним, на его лице появляется ухмылка, но совсем не та, которую привык видеть Дилюк. Его ухмылка в этот раз — понимающая, хоть и немного меланхоличная. Кажется, он готов отпустить его сейчас, если аристократ захочет уйти.       Видя, что омега стопорится и не доверяет своим ощущениям от увиденного, альфа делает кивок в сторону, показывая направление, куда нужно будет идти. И протягивает свою руку, его взгляд смещается на открытую грудь Рагнвиндра, где мерцает проклятый цитрин. Кэйа предлагает снять амулет сам, и это не похоже на очередную вычурную шутку.       Если и она — неважно. Он мог убежать. Попытаться. Но шёл вперёд, к Кэйе. В его неудобных огромных сапогах.       Дилюк ступает по мягким сугробам и оказывается рядом с ним раньше, чем успевает морально подготовиться. Ему страшно, но он не знает почему. Вдруг Кэйа обозлится на него из-за неудавшегося побега? Алые глаза смотрят в смуглое лицо испытующе, боязливо и недоверчиво.       Альберих на это лишь тихо и небрежно фыркает, а после уверенней тянет пальцы к своей проклятой вещи, и вскоре те смыкаются по краям цитрина. Закусив губу, Дилюк снова оборачивается — резко, надрывно. Туда, куда Кэйа недавно кивнул, давая подсказку. Рагнвиндр не может отказать себе снова в мечтаниях. Всё в нём тлеет от надежды оказаться снова дома.       Там — всё то, что нужно уберечь.       Он решительно обхватывает пальцы Кэйи своими, с силой сжимает их и, видя озадаченное лицо альфы, мотает своей головой в стороны. Заставляет себя улыбнуться — грустно, но уверенно. Он никуда не пойдёт. По крайней мере, не сегодня. Да и как бы? Он так слаб и всё ещё нездоров… Но эти мысли, пришедшие после принятого решения, — отговорки, аристократ в глубине души знает, что преодолел бы путь до дома. Потому что его желание там оказаться сильнее всякого рода заразы.       Они опять стоят и молчат, глядя друг на друга, как бывшие любовники, которые в конце концов всё же приняли решение сойтись снова.       Что странно, Дилюку приходится искать на смуглом симпатичном лице разрешение остаться. Просить у левиафана второй, нет, наверное, десятый шанс. На что? Никто из них не знает.       Не выдержав, Кэйа наигранно закатывает глаз, признавая Рагнвиндра воистину сумасшедшим и соглашаясь сделать вид, что попытки побега не было.       И он хочет опустить свою ладонь, но Дилюк не дает ему сделать это — его глаза, вперившись в прищуренный сиреневый, настаивают всё же снять проклятый цитрин. На что Кэйа недовольно цокает языком, почти неуловимо улыбается и смотрит крайне снисходительно. Этот взгляд означает, что он не может оставить омеге вольность управлять смертоносным оружием в виде огненной стихии. Не тогда, когда рядом близкие ему люди, которых он тоже защищает.       «Если ты остаёшься, то не на своих правах», — условие Кэйи, которое нужно принять. Он ведь всё ещё готов отпустить.       Дилюк, не показав расстройства, тоже улыбается. Но наверняка в его глазах видны разочарование и боль.       «Хорошо», — соглашается безмолвно он.       Ему неизвестно, как долго придется пробыть в лагере, но раз так надо, то перечить нет смысла. Ведь он действительно здесь никто. Жертва, с которой забавляется даже не лидер, а просто претендент. Кем будет Кэйа завтра, вряд ли известно даже ему самому. Всё в любой момент может сильно измениться, но Дилюк знал, что будет в безопасности, если рядом с ним будет этот альфа. Кэйа не отдаст его никому, разве только сам размозжит ему череп, если эта игра в неопределенность наскучит.       Ладонь Кэйи, больше не сдерживаемая Рагнвиндром, опускается, его взгляд устремлен на вход в пещеру, и он готов возвращаться обратно. Но Дилюк неожиданно проходит мимо него и под его нахмуренный взор идёт туда, где находилось кедровое дерево. Останавливается напротив следов альфы и рядом располагающихся обширных кустов, усмехается. Что тут? Крупные ягоды на аккуратных веточках. Можжевельник. Судя по всему, съедобный зимний вид. Кидая на Кэйю плутоватый взгляд, омега понятливо приподнимает брови. Губы альфы слегка вымазаны соком от ягод, что не укрылось от его глаз.       Не ожидая от альфы совершенно ничего, Дилюк отворачивается к кустам и берет крупную ягоду, кладет себе в рот, чувствуя спелый сладковато-кисловатый вкус. Неплохо.       Кэйа сначала не реагирует на происходящее, но уже через несколько секунд его лицо выражает откровенный шок. Он стоит, уперев руки в бока, и уязвленно озирается по сторонам, будто не верит увиденному или проверяет, нет ли за ними слежки. А потом возвращает уже смирившийся взгляд обратно. На вполне спокойного и умиротворенного Дилюка. Он с глубоким интересом смотрит, как омега срывает ягодку за ягодкой, с наслаждением жмурится, повторяя это действие раз за разом с нескрываемым энтузиазмом.       Пальцы аристократа становятся чуть синеватыми от кожурки плодов, Дилюк при этом улыбается, но на секунду перестает и замирает, когда на его плечи ложится меховая накидка. Кэйа, не изменяя себе, с гордым и равнодушным видом становится рядом с ним, молча срывает ягоды и ест их, продолжив своё изначальное занятие.       Рагнвиндр, пытаясь не засмеяться, затыкает рот новой порцией можжевельника. Кажется, много есть его нельзя, но они ведь так, балуются… Они. Вдвоем. Балуются. С Кэйей Альберихом! Симпатичным лжецом и жестоким левиафаном. Почему-то это осознание ранит Дилюка сильнее, чем если бы Кэйа вёл с ним себя по обычаю скверно и недостойно.       Якобы выискивая плоды покрупнее, омега посмотрел снова на альфу и задержал свой взгляд на нём дольше, чем планировал. Кэйа, наверняка заметив это, не подал никакого вида, он разрешил омеге рассматривать себя и думать, что такая шалость прошла абсолютно незамеченной. Физически они всегда привлекали друг друга, поэтому внимание Рагнвиндра вряд ли воспринималось альфой как что-то особенное впоследствии их немного улучшившихся взаимоотношений.       Дилюк же, зависнув в своих мыслях, отмечает, что в свете позднего заката, который отражался на лежащем повсюду снегу, бронзовое лицо кажется ещё симпатичнее, смуглая кожа смотрелась невероятно притягательно. Её хочется коснуться, но Рагнвиндр сдерживает этот странный порыв. И продолжает просто смотреть. Кэйа ведь, получается, на редкость красивый молодой мужчина, который с годами — особенно с ними — будет только роскошнее, как хорошее вино. Нет, лучшее. Аристократ искренне считает, что те старые безалаберные каэнрийцы, дурно говорящие о Кэйе, могли только мечтать стать хоть на секунду им. Их лживые мерзкие языки уже никогда никому не скажут столько оскорблений — все они были отправлены обратно в ад. Почему-то это радует омегу, будто Кэйа Альберих — действительно его альфа, его мужчина и его человек. А не то глубоководное существо, репутацию которого он так тщедушно погубил на практически ровном месте.       И сейчас Дилюк снова подумал, что не сожалеет об этом нисколько. Да, безусловно, таким, как Кэйа, было бы приятно обладать, и хорошо, что левиафан вынужденно спустился обратно на своё дно. Правда, теперь и сам он, Дилюк, спустился сюда вслед за ним, но зато здесь не было никого и ничего, кто смог бы отобрать внимание Кэйи.       Тут не было вкусно пахнущих здоровеньких омег или пышногрудых женщин, не было никого богаче него. И все они — те влиятельные люди на балу — могли так много предложить молодому видному самцу без семьи и даже намёка на отношения. С этим соревноваться Дилюк не смог бы, и сама мысль о возможных соперниках ещё тогда в гавани его сильно встревожила. Но теперь… Ноль соперничества. Здесь, на самом дне, в глубокой пещере, его шансы стать единственным увеличились стократно. Он мог бы взять умом, а не телом, но на то нужно время. Которое тоже появилось. Поэтому Дилюк намеревался брать и умом, и телом, и чем угодно, чтобы Кэйа попал под его влияние. Хватило бы жалких двадцати пяти процентов этого самого влияния, чтобы иметь над ним некоторую власть. По расчетам аристократа, для Кэйи Альбериха это уже крайне внушительная цифра. Оттого каждый процент был столь значим и ценен.       Глупо всем этим не воспользоваться. Прямо сегодня лучше закрепить свою позицию в жизни альфы, примитивно переспав с ним. Стоная под ним и скрывая боль, чтобы оставить мужчину максимально удовлетворенным и довольным от случки. В конце концов, стать покорным и нежным, проявлять глубокий интерес к Кэйе, хвалить его и быть заботливым, поддерживать, словно они любящая замужняя пара. Вряд ли Кэйа откажется, наверняка ему тоже хочется чувствовать себя нужным и любимым. И вряд ли, что эти приятные ощущения ему давал прочувствовать кто-то прежде. У него ведь даже нет родителей, а единственный друг шугается его. Дилюк верил, что у альфы были сексуальные связи до их знакомства, но он пока не понимал, с кем бы Кэйа мог кувыркаться, учитывая, что тело альф его не интересовало. Так или иначе, нужно максимально всеми способами укрепить их связь, о которой, судя по всему, Кэйа даже не подозревает.       Возможно, прав был Альбедо, и альфа действительно без понятия, почему его магнитом тянет к нему. Этой связи порой тяжело, невозможно сопротивляться, и лучше бы левиафан и дальше ничего не знал, потому что Дилюк, всматриваясь почти влюбленно сейчас в его фигуру, искренне желал, чтобы Кэйа считал их временный союз настоящим, а не навеянным какими-то древними инстинктами и связью Истинных. Кэйа может по-прежнему думать, что бывший пленник изгаляется так перед ним ради планов зловредной Джинн, — и был бы прав в этом. Но ключевой для их взаимоотношений момент крылся в другом.       Ведь сам Рагнвиндр прекрасно знал, что его ощущения и чувства к Альбериху напрямую идут от метки и этих странных уз, возникших вместе с ней. А не наоборот. Он не выбирал непомерное влечение и страсть к конкретно этому человеку. Не выбирал связывать свою жизнь с ним и, в общем-то, никогда не выберет. Временная игра в строительство отношений — это то, с чем приходится мириться. Поэтому Дилюку отчаянно хотелось, чтобы Кэйа не знал этого ужасного состояния вынужденности. Чтобы он мучился не от того, что некуда деваться от несчастной судьбы и нужно подыгрывать ей, а от того, что считает себя искренне очарованным им, врагом и бывшим любовником. Дилюк хочет, чтобы альфа думал, что выбрал его себе в партнеры сам. Вполне осознанно. И пусть бы Кэйа мучился от этого.       Двадцать пять процентов доверия, безумное влечение, регулярный секс — и альфа послушает его, примет предложение Гуннхильдр. Рано или поздно это произойдет, ведь Кэйа уже показал ему обратную свою сторону. Он может быть учтивым и даже заботливым с ним.       То, что спасло Рагнвиндра буквально недавно, сейчас уже легло в основу его планов по контролю над альфой. И Дилюк думает, что двадцать пять процентов — задача слишком легкая, и если уж играть, то по-крупному. Поэтому он дойдёт до ста — настолько ему становилось тепло на душе от мысли, что Кэйа будет думать, что любит его. Кэйе не скрыться от этих чувств, весь его интерес пропитан нашептываниями матери-природы, которой уже невмоготу поскорее свести их. Дилюк готов сыграть с ней на своих правилах, а Альберих этих правил даже не знает. Ну не чудно ли?       Ему нужно быть расчетливым, и он будет. Нет места обидам, важна лишь конечная цель. Так следовало поступить с самого начала с их непонятными отношениями, но на тот момент в поле зрения существовало слишком много соперников, их число предоставляло левиафану право выбора. Поэтому он и поступил правильно с Кэйей тогда в гавани. Только так можно было переместить его взгляд на себя бесповоротно.       Дилюк отвернулся обратно к кустам, продолжая улыбаться. Улыбка казалась доброй и благородной. Аристократично вежливой и безупречной.       Ради этого он и остался. Чтобы попытаться сблизиться — и, капля за каплей, начать капать этому великолепному альфе на мозг, склоняя его к весьма неоднозначным поступкам. И кто знает… Может, ему удастся даже перевыполнить план бессердечной Джинн.       Если, конечно, Кэйа Альберих не собирается поступить с ним точно также. Или ещё хуже.