Глава XIV. На дне
11 июля 2026 г., 05:51
Полночи каэнрийцы бродили, будто призраки — их тени расползались по неровным стенам пещеры сгорбленными и страшными силуэтами. То тихие тревожные перешептывания, то надрывные разговоры шли исключительно на каэнрийском, а приблизительно к утру, когда тело бывшего вожака унесли и все последовали за ним, Рагнвиндр совсем перестал понимать происходящее. Отчасти из-за усилившейся лихорадки, в костях появилась легкая боль, которая начала распространяться, а лоб, покрытый холодным потом, был при этом горячим.
Стоило каэнрийцам вернуться, как Дилюк, тяжело дыша, и вовсе поймал себя на мысли, что они, похоже, праздновали, таким образом провожая душу умершего. Кэйи с ними не было.
Какой-то особенной опечаленности Рагнвиндр не заметил, более того, вернувшиеся каэнрийцы словно были под чем-то, возможно, они употребили оставшийся в пещере алкоголь или смешали его с какой-то ещё дрянью. Запах дешёвого спирта долетел до омеги не сразу, но когда это произошло, то его только сильнее затошнило. До пятен перед глазами.
Поджав под себя ноги, Дилюк всё чаще начал озираться. Поведение каэнрийцев его пугало, как и отсутствие среди них Кэйи. На метку аристократ уже не опирался, она выдавала странное тепло, не соответствующее прежнему. Будто альфа был везде и нигде. В воздухе чувствовался лишь пронизывающий холод и чужие феромоны, выпущенные агрессивно и непонятно с какой целью. Дилюк мог воспринимать только смешанные ощущения вокруг себя, не зная, какие из них настоящие. То жара, то холод — его бросало в разные температуры. В организме что-то происходило, нагревалось и ломалось, а он только и мог, что стучать зубами от горячки и испуганно наблюдать за повеселевшим народом.
Что-то с громким звуком разбилось на этаже выше, омега крупно вздрогнул.
Окружающие ничего не заметили, их голоса сливались то в песню, то в какие-то странные бесноватые пересуды. Со временем Дилюк понял, что наверху то ли танцуют, то ли сходят с ума как-то ещё. Все они не были пьяны настолько, однако атмосфера становилась накаляющей. Мрачной, тёмной, как Бездна. Факелы горели ярко, ослепительно, все они были зажжены без исключения, освещая собой зарумянившиеся от движения и спиртного лица.
Довольно скоро и этом же этаже стало людно. А как могло быть ещё?
К сожалению, Дилюк находился там же, где и доживал свои последние часы Айнар. Каэнрийцы стягивались сюда, но их мысли были далеки от заключенного. Рагнвиндр понимал, что обсуждают они, вероятно, победы и заслуги бывшего лидера. А также уже начинают созревать для того, чтобы касаться темы о передаче наследия. Их глаза выражено блестели, но это был нездоровый и хищный блеск. Будто каждый из них мог в любой момент достать нож — и при этом же их лица были полны дружелюбия друг к другу. Неподдельного.
Гогот, свист, крики — и всё это с запахом, от которого желудок подкатывает к горлу: альфы совсем не сдерживали свои феромоны, наоборот, распыляли их пуще прежнего возле себя, словно для чего-то демонстрируя. Сердце пошло ходуном, вены на висках и лбу вздулись — проведя по лицу рукой, Рагнвиндр понял, что вспотел ещё сильнее. В пересохшем рту — знакомый привкус рвоты, которую он сглатывает, потому что нечем дышать, а тошнит уже так, что сводит скулы.
Голоса стали громче, молва напористее, альфы порой доходили чуть ли не до кулаков, но вовремя шли на попятную, то ли искренне, то ли притворно обнимаясь после. Их улыбки, натянутые до зубов, совсем не закрывали острые клыки — свет скользил по ним, бликовал на них, делая каэнрийцев зловещими, враждебными. Жуткими тварями. Такими, какими они и были.
Появившийся в поле зрения Дайнслейф встал поодаль, высокой фигурой молча наблюдая за царящим хаосом.
Он угрюм и хмур, его светлые, почти платиновые волосы прямыми линиями свисают чуть ниже подбородка, как ледяные сосульки, делая черты лица ещё более острыми, пронзительными. Голубые прищуренные глаза натыкаются на Дилюка — в свете стольких факелов его видно отчетливее, чем тому хотелось бы. Взгляд альфы становится ещё мрачнее, задумчивее. Будто он прямо сейчас вот-вот разгадает загадку, к которой так долго шёл.
А вот Дилюк, даже зацепившись взглядом с ним, потихоньку сползал, ощутив ко всему прочему и нарастающую боль в животе. Его будто парализовало, возможно, так оно и было — аристократ плохо понимал и различал последующие события. Он задыхался от изобилия и переизбытка феромонов — от соленых до горьких, сладковатых и кислых. Боль, расплывающаяся внизу, была адской, накатывающей. И только иногда исчезающей, оставляя после себя железистое послевкусие. Свернувшись робко в клубочек и сильно дрожа, омега ощутил, как неприятно, вязко и липко что-то стекло по внутренней стороне бедра. Он уже понял, что именно с ним происходит, но был бессилен скрывать, ему оставалось только надеяться, что никто ничего не заметит.
Когда они все уже уйдут? И он сможет, подобно старцу, просто умереть? Возможно, лучше смерть, чем все эти испытания? Закусив и без того окровавленные губы, Дилюк пытался прийти в себя. Но боль на этот раз не отпускала.
Минуты тянулись слишком долго, слишком нервно. Слишком больно.
Дилюка снова крупно дернуло, когда он отчётливо услышал, как что-то звякнуло об стальные прутья:
— Чем так воняет? — чей-то развязный голос заставил волосы на теле встать дыбом.
Повернувшись головой в сторону решётки, Рагнвиндр замечает, что у его клетки стоит несколько альф. Их ноздри раздувались, а то, что кто-то даже обратился явно к нему на тейватском, наталкивало на тревожные опасения. Быть может, они просто пришли поиздеваться и ничего криминального в этом нет?
— Интересно, — протянул другой. — Подползи-ка ближе, мальчик, — томным, сладострастным тоном попросил пожилой мужчина с лысиной и сединой. От него несло протухшей рыбой и кислым потом. Он наверняка встречал в своей жизни омег. И жил с ними бок о бок когда-то давно, когда мог ещё гордо называть себя представителем высшей нации.
Но от Рагнвиндра пахло сейчас гораздо хуже. Так почему? Ну почему это всё-таки с ним происходит? Он сжал челюсть плотнее, но не из-за гнева или раздражения. Боль разгоралась внутри, а жидкость, выходящая из заднего отверстия, напоминала лаву — отчего-то до невообразимого обжигающую кожу на ягодицах.
Будучи в течке, в нём не было никакого желания — только боль. Только страдания, постепенный груз которых становился невыносимым.
— Сладенький, ну не бойся, — раздаётся похотливый шёпот у каэнрийца помоложе, вряд ли подобный экземпляр встречал омег в течке раньше, будучи сам при этом половозрелым. — Ты же сам этого хочешь и об этом просишь, — и тем не менее, ему было известно о их поведении несколько больше, чем предполагал Дилюк.
Мужик, не встретив никакого ответа, сильно дёрнул за замок, надеясь его сломать, вырвать. Поняв, что ничего путного из этой идеи не выйдет, альфа разгневанно плюнул между решёток, надеясь, что плевок долетит до омеги. Конечно же, в своей неудаче каэнриец винил именно его.
Рагнвиндр, проследивший за летящей слюной, остановил свой взгляд на грязном полу с тоскливой ухмылкой. Эта мерзость его не коснулась, приземлившись вообще в ином направлении.
— Позорник. Пошёл вон, — наконец выдыхает хрипло Дилюк. Не угрожая и даже не предупреждая, а безысходно и устало. — Пошёл. Вон, — повторяет он тверже, с расстановкой, видя, как уязвлённо скалится альфа. — Слабый, никчёмный неудачник. Смешное подобие альфы, — добавляет аристократ, ловя себя на мысли, что эту ночь он не переживёт. Так чего стесняться в выражениях?
Другие же, наблюдая за этой картиной, пьяно смеются над собратом, хлопают по-отечески по плечу, отчего тот ещё больше исходит на желчь. Альфа чуть ли не истерит, его лицо вытягивается и краснеет от гнева. И он подходит снова к решетке.
— Этого ты так хочешь? Все омеги хотят одного, — он усмехается и приспускает штаны.
Дилюк не разглядел деталей, да и не всматривался, почти сразу отвернув гудящую от звуков и запахов голову от решётки и от альф. Самый обиженный из которых сейчас демонстративно пустил струю мочи в его сторону.
Тёплая вонючая жидкость попала ему на волосы, плечи и на спину. Самым неожиданным и обидным было то, что Дилюк испытал от этого небольшое облегчение. Он мучался от холода, а сейчас ему стало местами тепло. Хоть и крайне ненадолго. И потом станет только хуже.
Смех каэнрийцев, казалось, раздавался теперь из всех щелей. Гогот скулящих псин. Скулящих и разящих от нарастающего желания, совсем скоро их скулёж превратится в рёв, а между ног станет неуютно. Понимают ли они это так же, как понимает Дилюк? Ситуация не просто скверная. Она практически безвыходная.
Намереваясь так и сидеть дальше — спиной к похотливым мужчинам, он вновь сгибается пополам, резкая боль бьет по телу, и омега уже не сдерживается, его болезненные полустоны наполняют этаж. Этим только больше дурманя рассудок альф. Их лица становятся ещё румянее, и омеге, неловко повернувшемуся в надежде застать так и не пришедшего Кэйю, удаётся разглядеть, что в штанах у всех одинаково тесно.
Так он и думал. Время пришло и никого уже не обмануть.
Когда волна спазмов поутихла, Рагнвиндр ощутил новую порцию смазки под собой. Он весь был мокрый — от пота, собственных экскрементов, мочи каэнрийца и выделяющейся смазки. Думая, что довольно скоро альфы могут найти способ до него добраться, Дилюк тихо и измученно хмыкнул. Из хорошего в такой ситуации может быть только то, что ему могут предложить вымыться. Из плохого — он не в состоянии самостоятельно это сделать. Да и, возможно, каэнрийцы не так брезгливы, особенно когда разум застилает дымка желания.
Тело будто одеревенело, горло снова сжало спазмом, в ушах не переставало шуметь, а перед глазами задвоилось.
Дилюк снова вздрогнул и порывисто всхлипнул от страха, замыленными от ужаса глазами глядя на то, как столпившиеся каэнрийцы, все как один принюхиваясь и безумно озираясь на него, прилипли руками к железным прутьям. Кто-то пытался протиснуться, хоть это и было бы невозможно, большинство же тянуло к нему свои грязные руки, отпихивая друг друга и надеясь как-нибудь зацепиться за него или его одежду, и потом силой притянуть ближе. Чтобы удовлетворить своего внутреннего зверя.
На лицах альф застыла злобная ухмылка, их потемневшие глаза с крестовидным зрачком выражали грубое первобытное желание. Какая удача им подвернулась — готовенький к соитию омега. Ещё и Дилюк Рагнвиндр. Ещё и пленник Кэйи Альбериха, который не всем был в угоду. Будто грехопадение над омежьим беспомощным телом было отличным способом отыграться сразу на обоих. Их черные, обезображенные проклятьем души надеялись остаться безнаказанными. Не выберет же один из самых очевидных кандидатов в лидеры какую-то подстилку, чужого человека, из-за которого ему и самому пришлось так много терпеть? Их грела эта мысль сильнее, чем могла бы шлюха в своих объятьях. Они ошибочно считали, что аристократ сойдёт за неё.
Один из прутьев стал гнуться под весом сразу нескольких альф.
— Я первый, — заявил кто-то, облизываясь.
— С чего это ты первый? — распаленно заданный вопрос был, по всей видимости, последней каплей в образовавшейся толпе.
Альфы не хотели делиться или уступать друг другу, и никто не мог их остановить — разве что мёртвый Айнар перевернулся в могиле. Если та вообще была. В них просыпались забытые ими же инстинкты, и их совсем не смущало, что омега уже меченный. Возможно, они могли ощущать на нём запах Кэйи, но это для них ничего не значило. Даже мёртвый он был бы для них привлекателен. Если бы пах так же пленительно, как и сейчас — всё остальное переставало иметь для них значение. Даже то, в каком состоянии омега находился.
Послышался сдавленный рык, пролилась черная кровь, хлестнула так, что густые капли долетели даже до Дилюка, выставившего перед лицом ладонь. Какой-то мужчина по-зверски просто взял и вырвал часть шеи у другого вместе с венами и артериями, лишив жизни и нисколько не ужаснувшись этому. Казалось бы, это должно было вразумить народ, но те лишь больше стали напоминать животных. Одурманенные течкой омеги, альфы становились неуправляемыми, пали жертвами собственных инстинктов — намертво вцепились друг другу в глотки. Кто-то же опасливо сторонился, негласно соглашаясь пропустить более сильных альф первыми на изнасилование омеги. Вряд ли они считали это таковым, Дилюк видел, что все каэнрийцы, находящиеся возле его клетки, искренне думали, что он сам их об этом просит. Им было от этой мысли приятно, что кто-то их зовёт совокупиться, кто-то вожделеет их и то, что у них ниже пояса. Конечно же, не было смысла говорить им, что он болезненный и всё, что ему хочется, — это отмучаться в уединении.
А лучше умереть. Смерть — какая она? Он столько раз встречался с ней лицом к лицу, но эта властная, безжалостная женщина только опаляла его своим морозным дыханием. Что, если единственный выбор — упасть к ней в объятья самостоятельно? Вырвать кулон, висящий на груди и попробовать применить самосожжение. Как когда-то Синьора. Или проклятая вещь убьет его сама?
Размышляя об этом, Дилюк невесело задумался — будь тут Кэйа, он бы тоже считал так, как и остальные каэнрийцы? Обезумел бы или вновь хохотал, посчитав ситуацию не бедственной, а комичной? Размышляя об этом, Дилюка охватила слабая надежда. Омега готов был верить, что Кэйа не стал бы его бросать в омут ещё больших мучений. Кэйа же собственник, разве он поступил бы так с ним? Хотелось верить, что нет. Верить в то, что, несмотря на все сложившиеся обстоятельства, альфа защитит его ото всех, закроет своим вороным крылом. Поймёт, что они связаны, и эта связь чего-то да стоит. Отобьет у всех недоброжелателей и… Что дальше? На улице наверняка первые дни зимы, куда деть омегу в разгар течки?
Какая уже разница?..
Дилюку казалось, что он начинает бредить, но этот бред отличался от того, какой был после весьма запоминающегося яда от Джинн. С носа текли сопли, а глаза, будто гноясь, противно слипались. Под ягодицами мерзко и влажно. Запахи уплотнились, в том числе и запах проклятой черной крови. Нет, если эти твари до него доберутся, то убьют и потом ещё неделями будут совать в его давно остывший труп свои половые органы.
— Можно же просто выбить ему зубы, и освободится ещё одна дырка, — чьи-то рассуждения, долетевшие до ушей Рагнвиндра, уже не кажутся какой-то глупой шуткой.
В кошмаре широко разлепленные алые глаза метнулись к фигуре Дайнслейфа, стоящего всё там же — поодаль. Светлые брови альфы хмурились, худое лицо выражало недоверие. Нос вдыхал запах, анализируя и… находя там очевидное. Омежий запах, причем в течке. Кроме этого были и другие запахи, но они не могли больше скрывать то, кем являлся пленник. Также было понятным и то, почему блондин не подходил ближе. Он тоже реагирует на феромоны омеги, как и любой другой альфа.
Почему тогда не уходит или не подходит ближе?
Дайнслейф молча высокомерно вскинул подбородок, его серо-голубые глаза опасно сверкнули, будто бритвами проходясь по сжавшемуся Дилюку. Он что-то шепнул, выругался про себя. Аристократ знал, что ключи у него есть. Но он также видел, что альфа не собирается отпирать его. Однако и помочь он совсем не торопится, видя, как остальные буквально сходят с ума, теряют рассудок, готовясь растерзать самых ближних за возможность удовлетворить внутренний голод. Блондину очень хочется… Нет, не тепла тела омеги. Почему-то Дайн равнодушен и хладнокровен к нему, даже ощущая приятный запах. Ему хочется, чтобы Дилюку было плохо. Чтобы он впитал в себя этот страх — который ему подарило это заключение. Дайнслейф наслаждается картиной, его чёрное засохшее сердце надрывно билось о кости в груди.
И он ненавидит Рагнвиндра, всплывшая правда странным образом ущемляет этого альфу. Между каэнрийцами и его Кэйей, которому блондин так верен, стоит омега, враг — это будет очередной скандал, который не может не привлечь внимание всех, кто о нем прознает. Лучшим стратегическим решением было бы убрать причину невзгод навсегда. И если раньше, по всей видимости, Дайнслейф был уверен, что Кэйа убьет самолично свою проблему, то теперь… Блондин колебался. Незнание будущего и даже невозможность примерно предсказать последствия пугало — да, опаска неявно, но читалась на лице каэнрийца. Страх за то, что омега теперь может как-то повлиять на жизнь Кэйи, а также страх из-за того, что бездействие в данный момент приведёт лишь к бедствиям. Впоследствии. Но как знать наперед и что делать сейчас?.. Какая большая ответственность, к которой Дайнслейф оказывается не готов.
Дилюк, понимая его мысли, читая их и сжимая в очередной раз челюсть, не удерживает слёз и снова смотрит ему в глаза. Умоляя.
Ответный взгляд альфы же пронизан холодом, льдом. Недоверием и неуверенностью. Ему даже хочется не успеть на помощь. Но и медлить больше нельзя. Дайнслейф, конечно, не дурак, чтобы лезть в это и решать проблему самостоятельно. Свою преданность и привязанность к Кэйе он выражает иначе.
Сорвавшись вдруг с места, он широким шагом покидает этаж, а затем, наверное, и пещеру.
Скрипели прутья, альфы, не принимающие участие в драках, коллективно пытались решить первую свою проблему. Для начала открыть проход к омеге. Они постоянно шептали или выкрикивали отборную похабщину в его сторону, даже, наверное, не осознавая этого до конца. Но ничего страшного, Дилюк пока закроет глаза на эти мелкие оскорбления. Будто они ничего не значат. Будто ему больно только от того, что его тело буквально разрушается. Будто не больно, что тот, кто запер его здесь, ушёл от него, бросив. Довёл до такого состояния. Совсем не больно на фоне этого слышать ещё и то, что он годится только на панель. Это — мелочь. От таких же мелочных нелюдей.
Голова раскалывалась. Он туманно посмотрел на кулон, присосавшийся к коже на груди. Что, если сейчас?.. Рагнвиндр хотел бы сопротивляться, но у него совсем не осталось сил. Боль лишала его почти всего. Он застонал снова из-за неё, пытаясь не проваливаться в бессознательность и держать глаза открытыми. Дилюк лихорадочно оглядывался по сторонам, но против воли его взгляд вскоре стал расфокусирован. Его тело то обмякало, то корёжилось от ломки. В конце концов, он лежал и иногда смотрел в неровный потолок, из-за звона в ушах почти ничего не слыша. Дыхание стало прерывистым, а пальцы сжимались и разжимались.
Дилюк, с усилием сглатывая вставший в горле ком, вспоминал, как искренне хотел стать для симпатичного левиафана источником боли. Он тогда только и думал, что было бы несправедливо, если этот красавец просто забудет его. Он так хотел оставить хотя бы шрам на теле Кэйи. О его сердце он даже не мечтал.
И чего ему это желание стоило?.. Снова платит он, только он. Что значит справедливость?
Дилюк услышал какой-то писк, а потом знакомое грозное гортанное рычание, треск, ещё большую суматоху, но омега лишь сжал себя по бокам сильнее, ощущая, как кожу сковывает мертвецкий холод. Словно его такого, всего мокрого, выставили в самую стужу. Дилюку мерещилось, что он чувствует запах мяты и лилий сквозь весь царящий вокруг смрад. Возможно, это просто то, что он действительно сейчас желал? Чего так ждал? Но ведь всё, что касается Кэйи, всегда обманчиво. Кэйа — это великолепная и прекрасная ложь. Убивающая его безжалостно из раза в раз.
Громко застонав от очередного спазма, Рагнвиндр даже не понял, что его вскрик — единственный звук, теперь оставшийся в пещере.
Он услышал только, как открывается замок в его клетку. Ему нужно сопротивляться. Нужно… Дилюк, даже зная, что это бессмысленно, перекатился и угрожающе низко зарычал, не найдя никаких слов. И поднял голову на вошедшего. Стоящий перед ним Кэйа выглядел таким же спокойным, как и в их последнюю встречу.
Его смуглое лицо не выражало ничего, но оба глаза смотрели властно и строго. Оценивающе. Всё стихло, и никого, кроме него, рядом не было. Никто не стучался больше об прутья. Будто всё, что было прежде, — лишь выдумка. Ужасная сказка обиженного рассказчика. Для больного омежьего рассудка.
Дилюк от этой неестественной тишины сильнее скрючился, испуганным до смерти взглядом упершись в глаза Кэйи. И мысленно прося оставить его здесь умирать, не нужно к нему подходить. Ничего больше вообще не нужно. Но сказать об этом омега просто не мог — только хрипло и сдавленно шипеть, когда альфа сделал несколько шагов к нему навстречу. Кэйа, нисколько не ведясь на предупредительные омежьи знаки, как и не собираясь считаться с ними, подошёл вплотную и, чуть пригнувшись, обхватил его руками по обе стороны, собираясь взять на руки, будто сбежавшее и одичавшее некогда домашнее животное.
Ничего не понимая и испугавшись столь бесцеремонного обращения, аристократ попытался вырваться из хватки, но в конце концов альфа с легкостью одолел его. Оказавшись прислоненным к горячей, отчего-то влажноватой груди, Дилюк на какое-то время затих, находясь в обреченном состоянии. Голова кружилась, поэтому в первые секунды, когда Кэйа поднял его, омеге стало ещё хуже.
Поняв, что его куда-то несут, Рагнвиндр истерично брыкался, кричал, рычал и царапал альфе плечи, руки и всё, к чему он прикасался. Кэйа, несмотря на это, держал его так, что он не мог вырваться, прижимая сильнее омегу к своей груди, когда он извивался.
Куда его несут? На плаху? Очередное испытание от левиафана, который прямо сейчас утаскивает его с собой — на своё дно! Чтобы что?..
В очередной раз брыкнувшись, его голова слегка сместилась, и он случайно увидел творящееся за спиной идущего вниз Кэйи. Алые глаза наткнулись на распахнутую клетку, в которой он всё это время сидел. На встревоженные лица каэнрийцев, держащихся этажом выше, их лица удивленно и испуганно провожали Дилюка. Или того, кто его держал в своих объятиях.
Но самым страшным было не это.
У клетки действительно никого не было. Никого живого. Силуэты альф, бьющихся за возможность провести с ним течку, были похожи на ледяные статуи. Дилюк бы даже никогда не подумал, что «это» могло быть когда-то настоящими людьми. Если бы не видел собственными глазами. Нет крови или следов боя — только замерзшие и замершие на месте уже трупы, некоторые доведенные до состояния рассыпчатого бело-черно-красного порошка. У них не было и шанса, а Кэйа им его и не дал. Была это показательная и карательная мера против ослушавшихся или сработали инстинкты альфы, чьему омеге угрожали — Дилюк не знал.
Этот каэнриец всегда приводил его в ужас.
Его сопротивление в объятиях Кэйи ослабло, он уткнулся лицом ему в грудь, пугаясь ещё больше, чем там, когда лежал в клетке и думал, что его часы сочтены. Но инстинкты говорили, твердили, что самое худшее уже позади, ведь его Истинный рядом, даже спас его. Да, пострадало много людей чудовищным образом, но природа такова, что лакомый и самый вкусный кусок плоти достаётся самому опасному и сильному хищнику. Инстинкты боготворили альфу, признав в очередной раз самым лучшим вариантом из возможных.
Но Дилюк никогда не верил инстинктам.
Потому что он никакой не лакомый кусок. Он — больной и умирающий человек, от которого несло совсем не цветочками. Он тот, кто не способен предложить ничего телесного без смертельных для себя последствий. Так какой смысл бороться за него сейчас и сегодня, если он даже не третьего сорта? Ради сотрудничества с Джинн, которое, скорее всего, уже просрочено по всем срокам для согласования? Нет. Дилюк, прикрывая на недолго горящие веки, подумал, что эти каэнрийцы крайне неразборчивые существа. Они или не поняли, что он болен, либо им было на это просто всё равно. Кэйа такой же. Разница только в том, что он оказался сильнее и выбил себе право на случку с омегой, каким бы измученным и израненным тот ни был.
***
Дилюк резко рухнул на пол, когда руки Кэйи неожиданно разжались. Из-за этого и придя в подобие сознания. Он помнил, что не падал в обморок, но не мог вспомнить, как Кэйа донёс его сюда. И вообще последние минуты своей жизни пролетели мимо него. Алые глаза щурятся от света, тот режет их от непривычки, в этой части пещеры светлее, чем в клетке. Дилюк замечает стоящие по углам деревянные бочки с водой. На подставке. Разожжённые угли под ней намекали, что это подобие банной комнаты. И он недоверчиво кидает взгляд на Кэйю, стоящего в данный момент к нему спиной, — тот будто чешет руки или что-то вроде. Может быть так, что он зарубит его здесь, а потом смоет следы водой? Да зачем бы так изгаляться? Но это же Кэйа, его альфа, любящий зрелищность и комичные ситуации. Больная голова не находит никаких вразумительных ответов, лишь задаёт вопросы, от которых продрогшее тело сильнее дёргается. Отчасти из-за обострившейся течки и пришедшей вместе с ней нервозности. Вся эта смесь шла вперемешку с болью и лихорадкой. Дилюк тщательнее всмотрелся в то, что делает Кэйа. Альфа, как и обычно, забыл про него, сосредоточившись на чем-то другом, своём. И почти сразу аристократ понял, на чём. Плечи и руки альфы были в ошмётках его же собственной кожи, та небрежно вихлялась и мешалась, и Кэйа срывал её когтями резкими движениями, словно ему это не причиняло никакой боли. Багряная кровь струилась по его рукам и пальцам, падала размашистыми каплями на пол. По всем обнаженным участкам тела, которые видел Рагнвиндр, проступали синяки, порезы, губа была рассечена. И Дилюк знал, что это всё произошло не его стараниями. Что произошло на самом деле там, несколькими этажами выше? Сначала он думал, что Кэйа пришёл и сразу всех убил, будучи уже в гневе. Но теперь создавалось впечатление, что альфу вынудили — накинулись на него, захотев взять количеством, подавить и убрать конкурента. Не вышло. Но эти люди практически не осознавали ничего, движимые только инстинктами, ударившими в мозг. Разве их не жаль? Дилюку не жаль. Если Кэйа — такой же, как они, тогда как? Как же так тогда вышло, что они с Кэйей сейчас находятся здесь и ни в ком из них нет и проблеска желания вступить в сексуальную связь? Хотя Дилюк был до конца в нём не уверен. Запах крови Рагнвиндр почувствовал очень отчетливо. Внутри всё снова сжалось, и его болезненный полустон эхом прокатился по стенам. Чем привлек внимание альфы. Дилюк посмотрел на него снова, и в этот раз смуглое лицо было повернуто прямо на него. В серо-сиреневых глазах недобрый блеск, который не вязался с безмятежностью, которую Кэйа пытался демонстрировать. Альфа зол и всё ещё очень агрессивен, он не успел отойти от недавней стычки с другими альфами, его запах нестабилен, он приобрел опять нотки горького дыма и раскаленного железа. Кровь в нём кипит и бурлит, не будь он занят сейчас омегой, то наверняка бы нарвался ещё с кем-нибудь на драку. Скорее всего, наихудшей идеей было оставаться им наедине друг с другом. И в то же время Дилюку начинает казаться, что Кэйа, обнаружив его снова в пространстве, старается сдерживаться. Чтобы не навредить ему? Смешно. Омега в нём хочет этого, особенно сейчас, страдая и изводясь. Сам же Дилюк всё отрицает. Перед ним чудовище — только это он готов признать. Снова становится слишком плохо. Рагнвиндр скрючивается и теряет из виду альфу. Он больше нисколько не сдерживает себя в полувскриках и стонах — нет причины, чтобы скрывать их. Как и свою боль. Когда Кэйа оказывается близко, более того, незаметно садится на корточки напротив и прикасается к его одежде, то Дилюк вместо всяких слов спускается на шипение, пытается отползти, но от постоянной неподвижности онемевшие ноги подводят его, и поэтому он заваливается немного на бок. Или это произошло вследствие течки, из-за жара которой его выворачивало. Альфа, видя это и сморщенный нос омеги, который вот-вот словно готов был на него накинуться, встал обратно на ноги и отошёл. Следя за каэнрийцем, Рагнвиндр так и не меняет своей позиции, в нём исчезает даже понимание, как жалко он сейчас выглядит, отгоняя от себя сомнительными методами альфу, который значительно превосходил его по силе. Он несколько минут только и делал, что время от времени шипел на альфу, как самая настоящая хищная кошка. Предостерегая, не даваясь. На каждое действие Кэйи, будь то даже шаг назад, который альфа и сделал. Смуглое лицо не выдавало никаких эмоций, и тем не менее никакого дружелюбия там и в помине не наблюдалось. Из чего Дилюк инстинктивно делал вывод, что Кэйа может быть угрозой для него сейчас. Что самое странное, природа в этот раз была на его стороне — тело сопротивлялось тому, чего должно желать. Прежде оно жаждало спасения, а сейчас хотело одного — отдыха. По всей видимости, защищая своего носителя и заранее зная, что он просто не перенесет полноценной течки со всеми вытекающими последствиями. Но в этом всём так было много противоречий… Дилюк вёл себя как загнанный зверь, словно он действительно мог вгрызться в альфу, если тот посмеет подойти ближе. Да, его запах вряд ли был для мужчины приятен, скорее всего, феромоны мешались с другими, более явными и неприятными ароматами. Но запах альфы… Мята, лилии, пролитая солёная кровь, лёд, заснеженный лес, горячая кожа — сплошные контрасты, и Дилюк ощущает, что даже не имея сил, его пленит этот запах, этот мужчина, стоящий и смотрящий на него, как на умалишенное непонятное существо. Даже если Кэйа разъярён и неуступчив, о, особенно в такие моменты всё омежье нутро выделяет ещё больше смазки, начиная действительно течь для конкретного альфы, желая приобрести его себе в партнёры. А после, конечно же, понести. Иметь сильных, выдающихся наследников и привязать максимально альфу к себе. Иначе для чего это всё? Дилюк же, в отличие от собственного глупого организма, счастье для которого заключалось лишь в этом, мог только горько посмеяться. Но сейчас ему совсем не до этого. Так проходит несколько минут. Кэйа, чьё лицо выразило внезапно острую неприязнь и нежелание участвовать в какой-то своей изначальной задумке, отходит подальше и складывает руки на груди. Его гордый вид вызывает в омеге новую вспышку негодования. Он опять шипит, надеясь, что альфа уйдет. Как объяснить этому гордому молодому каэнрийцу, что он просто просит не трогать его? Убраться вон, чтобы он тут… просто умер, что угодно! Только не на глазах у кровожадного убийцы, внутренности от которого сводит. Вдруг ухмыльнувшись, Кэйа бросает кивок в сторону бочек с водой. Дилюк, замолчав и тоже теперь посмотрев туда, возвращает глаза на смуглое лицо. Отчего-то довольное. Его взгляд, которым он смотрел сверху вниз на омегу, откровенно злорадный и насмешливый. Будто альфа знает, как закончится эта история. Но разрешает Дилюку в ней поучаствовать и почувствовать, что от него что-то зависит. Поняв, что Кэйа собирался помочь ему снять одежду, чтобы затем вымыть, а не изнасиловать или избить, Рагнвиндр слегка тушуется. Ненадолго. Выждав, когда станет чуть полегче, он предпринимает попытку доползти до этих злосчастных бочек. Локтям и коленям становится сразу же больно, будто в них хрусталь, а не кости. Его движения вымученные, похожие больше на сломанные лягушачьи, чем на какие-либо человеческие. Не протянув так и пару метров, Дилюк падает, разбивая кожу ещё и на подбородке. Пытаясь приподняться хотя бы на месте, он слышит смех. В неверии приподнимает гудящую голову и покрасневшими глазами смотрит в чужие, блестящие от неподдельной радости. Кэйа рассмеялся, глядя, как он беспомощно снова извивается перед ним. Но разве это может быть комичным? Только для чудовища. Глаза Дилюка задрожали и наполнились слезами, когда он увидел, что Кэйа собирается уйти. О нет, левиафаны не будут добиваться чьего-либо расположения. Им, себялюбивым особям, это просто не нужно. Альфа разрешает ему здесь умереть и своим колким взглядом напоследок спрашивает: «Разве не этого ты так хотел?» Кэйа встаёт к нему полубоком и совершает несколько уверенных шагов по направлению к выходу. При этом каэнриец внимательно отслеживает реакцию омеги на свои действия. Он, мягко и ласково улыбаясь, делает ещё шаг навстречу к своей свободе и к смерти Дилюка. Который так отчаянно хотел прогнать этого человека, но теперь также отчаянно испугался вдруг этого. Их взаимоотношения — один шаг вперед и десять назад. Нет, нельзя падать так низко и просить морских чудовищ об одолжении. Дилюк тоже горд, так горд, что в горле першит вместо всяких звуков. Он пережил и более худшие времена. Он переживет их снова. Ведь так? Исподлобья смотря на Кэйю, омега замечает, что тот ждёт от него чего-то. Надеется, что он позовёт его сам. Чтобы что? Всегда этот дурацкий вопрос, сбивающий с толку! Дилюк тоже начинает улыбаться. Вяло, безжизненно. Если он попросит, то Кэйа ему откажет. Назло. Из вредности. «Как ты это узнаешь, если не сделаешь?» — ироничный вопрос в серо-сиреневых, которыми альфа проницательно вглядывается в его глаза поочередно. Дилюк едва сдерживается, чтобы не завалиться снова на пол плашмя. Еле сидя и качаясь, он сжал плотно губы в полоску. Упираясь. Он умирает, у него температура, всё тело ломит и болит, его тошнит, ему больно, постоянно больно и плохо! У него течка, первая за длительный промежуток времени. Крайне плохо проходящая, а это только ведь первый день — последний он просто рискует не пережить. И что? Над ним смеются! Его довели до такого состояния, что хочется кричать, а не умолять. И Дилюк это делает. Кричит, визжит, глядя альфе в лицо и без слов обвиняя. Жестокое, жестокое существо! От улыбки Кэйи остается лишь тень, ему такое поведение совсем не нравится. Он хищно щурится, будто придумывая новый план или думая, как отомстить. Отомстить кому? Тому, кого довёл до истерики и впоследствии до могилы? Ужасная шутка! Худые обессилевшие руки Дилюка дёргаются от переизбытка эмоций и чувств. И он, прекратив кричать, начинает не плакать — рыдать. — Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, ненавижу тебя! — рыдая и всхлипывая, шепчет надрывно Дилюк, перед глазами ничего больше не различая. Он так устал. — Я ненавижу тебя. Кэйа закатывает глаза в раздражении. Это совсем не то, что он ожидал услышать. Но ему, кажется, всё же приятно, что он смог своими выходками довести бывшего любовника до такого изнурительного состояния. Предсмертного. И всё же Кэйе было этого недостаточно. Если в его душе и находилось место для жалости к этому аристократу, то для ответной ненависти его всё же было больше. Былые обиды были для каэнрийца не просто воспоминанием, некоторые вещи навсегда изменили его жизнь. Можно ли такое простить? Нужно ли? Альфа словно забыл о том, что часом ранее убил десяток своих людей. Все его мысли занимал Дилюк Рагнвиндр — только он. Эхом поползли мысли о возможности расправы над ним. Но ведь он ещё недостаточно с ним наигрался… Слыша шаги, омега даже не пытается больше смотреть в сторону каэнрийца. Пусть делает, что хочет. Всё, он больше не может. Он ни на что не способен. Он устал. Устал. Так над ним ещё никто не измывался. Будто он не человек вовсе. Никто. — Я ненавижу тебя, — говорит уверенно Дилюк, всхлипывая и глотая слёзы вспухшим горлом. Руки Кэйи, схватившие его, требовательные, сильные, а хватка крепкая, надежная. Он срывает одежду с ревущего омеги, эти же руки приподнимают легкое тельце, избавляя от прилипающих и донельзя грязных брюк. — Ненавижу тебя! — срывает голос Рагнвиндр, всё-таки не ожидавший, что всё закончится вот так. Дилюк плачет всё громче, снова пытается ударить альфу, сделать тоже больно, неприятно. И, поняв, что остался совершенно нагим, обрывками некогда дорогущей ткани прикрывает себя и свой стыд. Но Кэйа отбирает у него и это. Измазанные во всем непрелестном ноги скользят по поверхности пола, хоть тот и был грубым, каменистым. Сколько же налипло к коже, раз такое становится возможным. Кэйа, заметив это, придерживает, его пальцы впиваются в кожу омеги до боли. Дилюк прохрипел что-то нечленораздельное. Весь хрупкий и обессиленный, с руками и ногами тонкими, как прутья, он сидел, как поломанная кукла, никчемная, ненужная, забытая всеми вещь. Его тело, которое раньше выглядело достаточно мускулистым и здоровым, сильно изменилось, омега был значительно худее, чем раньше, и его кости резко выделялись, выпирали на бедрах и ребрах, на груди и везде, где только можно. На бледной, будто обескровленной и увядшей коже проступали уродливо синюшные вены и гематомы, следы из-за образовавшихся пролежней. Он мало чем отличался от умершего старика. Ему туда же дорога. Поняв это, Дилюк дрожащими пальцами закрыл своё лицо, от ужаса переставая даже плакать, слёзы просто стекали с его впалых щёк. Невозможно не заметить, во что он превратился. Его разум не выдерживал. В том числе, что в таком виде его видит заклятый враг и тот, кто его и загнал в такое состояние. Где же его смех? Что, левиафан больше не находит смешным и потешным это? Находясь в полубреду, Дилюк не понимает, откуда взялась рядом вода. И шипит, отнимает судорожно руки от лица, когда та попадает ему на ссохшуюся и кровоточащую кожу. Ему буквально всё доставляет боль, он обвинительно и ненавистно смотрит прямо в лицо альфе, не боясь больше уже ничего. Но каэнриец никак не отвечает, только слегка щурится и тише дышит, когда Рагнвиндр вновь начинает уязвленно на него шипеть. Кэйа был не из числа впечатлительных, он просто знал, что от него сейчас требуется, и делал это, отбросив некоторые черты своего характера. Пытаясь положить омегу на бок, Кэйа недовольно хмурится, фыркает, потому что Дилюк пытается сопротивляться. Рагнвиндр же на него скалится, полурычит, шипит и источает запах сильнее, в том числе горьковатый из-за нестабильности гормонов и открытого противостояния. Нет, он сам, сам всё там вымоет, не надо его трогать в том месте! Грязном и выделяющем сейчас мерзость. В конце концов альфа нетерпеливо бросает суровый взгляд на него и также срывается на рык — громкий и угрожающий, оголяя при этом острые клыки и заставляя омегу трусливо замолкнуть и замереть. Дилюк мечтал упасть в обморок, но чудом ему удавалось держаться в сознании. Ему даже становилось лучше. С тех пор как его альфа был рядом с ним, касался его, пусть они и упирались друг перед другом, не уступали и противостояли, их запахи против воли смешались, давая омеге то, что, оказывается, и было нужно. Это не примитивный секс, а своего рода мощное успокоительное, выделяемое альфой и витающее около него в феромонах. Скорее всего, Кэйа даже не осознавал, что стал пахнуть немного иначе, инстинктивно подстраиваясь под требования течного омеги. Возможно, на него так влияла метка, если та вообще имела какой-либо смысл в жизни альфы. Либо их связь призывала его тело к подобным манипуляциям. Как бы то ни было, это действовало. Дышать стало проще, свободнее. Хоть в голове и был сплошной сумрак. Кэйа довольно грубо и торопливо растирал по коже что-то пенящееся старой тряпкой, но Дилюк дышал только им самим, игнорируя всё остальное. До определённого момента. Он взвизгнул, выгнулся, когда альфа добрался до бедер — из-за такой боли, какую не испытывал даже во время спазмов и судорог. Кэйа не понимал, откуда такая реакция, и продолжил, отчего Рагнвиндр хрипло закричал ещё больше. Остановившись, Кэйа посмотрел на него так, будто тот притворяется. Дилюк, ощущая, что боль притупилась, вновь зашипел на альфу. Он тяжело задышал и из его глаз полились слёзы. И Кэйа, глядя на его побелевшее лицо, поверил ему. И тем не менее, обхватив тряпку, мужчина опять прошёлся по ягодицам, к которым за столько времени налипло и присохло достаточное количество грязи, пыли и отходов. Дилюк, неосознанно вцепившись ему в руку, дёрнулся, как в агонии, сам не понимая, отчего там так болит. Слегка отстранившись, лицо Альбериха, устремленное в ту часть, которую Дилюк предпочел бы навсегда от него скрыть, уже совсем не было ликующим. Оно было отчего-то шокированным. Из-за чего разволновавшийся Дилюк стал вертеться, пытаясь сесть и тем самым спрятать больное место. Однако Кэйа вцепился ему в руки своей ладонью и припечатал их к полу, сковывая и наваливаясь сверху. Его лицо было решительным, и в то же время на нём будто… появилось некоторое раскаяние? Метаясь в страхе и не понимая его действий, Рагнвиндр пуще прежнего стал шипеть и вертеться, надеясь, что это сработает, как и в прошлый раз. Смочив в каком-то доисторическом ковше другую тряпку, которой он натирал прежде плечи и грудь омеги, Кэйа с крайне серьезным, даже обреченным лицом уставился ему на ягодицы и, будто выждав момент, когда Дилюк напряжется сильнее всего, резко провёл по ним. Рагнвиндр от острой, пронзительной и шипучей боли завыл, подавился, закашлялся и задрожал, его глаза готовы были вывалиться из орбит, а нервная система полетела к чертям собачьим. Будто там, внизу, кожу снимали с него живьём. Кэйа без всякой брезгливости отбросил тряпку, будто это было обычным делом — подтирать за тяжело больными или умирающими. В принципе, в альфе никогда не было отвращения или открытого омерзения из-за каких-то физических людских факторов. Но каэнриец выдавал такую реакцию на другие ситуации. Например, тогда, когда аристократ втоптал его имя в грязь и, можно сказать, убил репутацию в целой стране. Облизав губы и пытаясь отыскать глазами выкинутую Кэйей тряпку, Дилюк замечает, кроме очевидных коричневатых оттенков, и другие. Кровянистые, свежие, местами белесые, местами с желтизной. Похожие на гной. И, может, ему только показалось… Там что, была плесень? Взяв новую тряпку, Кэйа сжал руки ошарашенного Дилюка сильнее, и резко повторил движение, словно зная, какую боль принесет омеге. Как зная и то, что сделать это надо в любом случае. Дилюк и кричал, и бился в истерике, терпя разъедающую боль, оголившиеся нервы дёргали его тело и лицо в немыслимых углах. Боль повторялась из раза в раз, когда Кэйа повторял эту пытку над ним. Его страдальческий рёв стал похож на вой. А после омега перешёл вновь на тихие всхлипы и рыдания, когда стало понятно, что Кэйа на том участке закончил и возвращаться не собирается. Пока тот отходил за новым бочонком с водой, Дилюк, пребывая в странном полушоковом состоянии и вдруг ощущая онемение на месте бедер, принял полусидячее положение. Вернувшийся альфа посмотрел на него крайне неодобрительно и даже разгневанно, как на недалекого, который, что было каэнрийцу очевидно, должен был сам додуматься насчет своего состояния и не пытаться сейчас двигаться. На мгновение позже смуглое лицо выразило легкую снисходительность. Больше не смотря на него, Рагнвиндр свесил голову. Он уже прекратил выть и рыдать, просто сильнее вздрагивал. Слёзы не прекращали литься, но его глаза становились от них почему-то высушенными. Не оставалось сомнений, что перенесенная боль была от того, что кожа с ягодиц слоями так и сходила вместе с экскрементами, оставляя раскрасневшиеся и местами загноившиеся участки, которые сейчас были как одна огромная свежая рана, куда попала щелочь. Там всё жгло и пекло. И туда смотреть омега не решился. Кэйа снова присел подле него, в его руках, кажется, находились смазанные чем-то бинты. От них приятно пахло травами. Похожими был обвит убитый альфой вожак. Как своевременно он умер, иначе бы эти бинты попросту омеге не достались. Как бы происходили события, живи Айнар дольше на один день? Дилюк не знал и предпочитал ни о чем не задумываться. Их лица были совсем близко, омега слышал порывистое дыхание альфы, однако Дилюк продолжал упорно не замечать его. Но стоило затуманенному взгляду проскользить по чему-то металлическому в руках каэнрийца, как он испуганно дернулся и непонимающе посмотрел в глаз альфе. Второй, нормального оттенка и цвета — серый был уже прикрыт повязкой. В руках Кэйи зажаты ножницы, а бинты отложены. Видимо, он предпочитал практичный и более удобный способ вместо мытья такой некогда роскошной копны. Дилюк отшатнулся от него и, не прекращая лить слёзы, схватился за свои локоны, не разрешая их трогать. Он напряг румяное от жара лицо, был готов снова зарычать или замычать на альфу, этим выражая своё несогласие. Пока Кэйа холодно и молча смотрел на него, не соглашаясь с ним и его желаниями, плач Дилюка снова дошёл до опасной точки, становясь все громче и отчаяннее. Истерика то накатывала, то смещалась на второй план. И только боль была постоянной, лишь её степень немного менялась. — Я сам, — жалобным тоном просипел Рагнвиндр и, заметив, как рука Кэйи опускает ножницы, судорожно и облегчённо вздохнул. Но сам он не мог. Какое-то время они так и сидели неподвижно — друг напротив друга. Их взгляды не соприкасались, хоть омега и знал, что альфа сосредоточенно смотрит на него, наверное, ожидая действий. Утратив всякую волю к сопротивлению и неосознанно подчинившись, Рагнвиндр сдается и, стиснув зубы, издает сдавленное мычание, его руки опускаются, он отворачивается насколько может, из-за слёз всё в его глазах двоится. Он как-нибудь переживет потерю волос. Пусть. Пусть это чудовище лишит его и их. Там, где он сидел, вместе со сгустками смазки выходила кровь. Видя кровавые разводы под собой, Дилюк запрокидывает голову, сильно жмурится, чувствуя себя убитым. Слёзы катятся по намеченному пути на щеках, разбиваются где-то на полу. Как бы он хотел просто разбиться. Следовало тогда прыгнуть за Дайнслейфом с утёса. Слёзы так и продолжали литься ручьём, будто вода, и Дилюк не знал, из-за чего он расстроен больше. Он не знал ничего, находясь в полном отчаянии. Проходят секунды, и Дилюк чувствует, что альфа смещается с того места, где находился. Рагнвиндр готовится к тому, что тот отрежет волосы или, признав самым слабым и ни на что негодным, сломает ему шею. Жмурясь сильнее, омега задерживает дыхание в ожидании очередного кошмара. Он, лишенный всяких сил, качнулся и, думая, что упадет, вдруг касается своим носом основания шеи альфы. Его глаза так и не открылись, омега шумно сглатывает, но не пытается отстраниться. Нет сил. Он чувствует, что его смерть близко, но вместо глубокого пореза по горлу неожиданно ощущает, как сильные руки неуверенно обхватывают его. Сначала совсем осторожно, потом надежнее и крепче. Руки, убившие стольких хороших и нехороших людей, поглаживают его сейчас заботливо по спине, будто успокаивая. Кэйа дышит размеренно и спокойно, но его сердце гулко бьется в груди — там, куда положил свои пальцы Дилюк. Рагнвиндр заторможенно понимает, что Кэйа не собирается его в данный момент обижать, более того, судя по феромонам альфы, обволакивающим сейчас измученное тело, тот принял его. Неизвестно, как своего омегу или просто как человека, нуждающегося в поддержке и помощи, однако Дилюку хватило и этого. Он, сам не ожидая от себя, облегчённо так и прильнул к нему, плача отчего-то сильнее и надрывнее, жалуясь таким образом альфе на всё — на то, как тот был к нему жесток, на то, как ему было и продолжает быть больно. Что-то между ними в этот момент рухнуло, пробило стену. Одну из ими же и созданных.
