Господин почётный гость

Лиландра впервые в тот роковой день увидела его таким — тихим, смиренным. Он не казался именно бледным, а тусклым до прозрачности. Даже прежде здоровый румянец теперь сменялся то серыми пыльными тенями, то лихорадочно-красными пятнами. Дыхание Чарльза останавливалось четыре раза. Трижды доктору флота приходилось заново запускать его сердце. Он долго не говорил. Лежал в тишине, медленно приходя в себя, бледный и неподвижный, как выцветшая тень самого себя. Его дыхание сквозь кислородную маску было тихим, чуть надломленным, и каждый вдох давался с усилием, словно даже это движение требовало от него слишком многого. Но впервые, придя в сознание, Чарльз всё же попытался заговорить. Сначала Лиландра заметила лишь едва уловимое движение: его пальцы слабо шевельнулись, словно проверяя, слушается ли их тело. Затем Чарльз попытался поднять руку, потянулся к лицу, чтобы снять кислородную маску. Но мышцы не слушались. Его тело не выдерживало нагрузки, которую давал даже собственный вес. Она мягко накрыла его холодные пальцы своей ладонью, останавливая слабую попытку движения. — Всё в порядке, — её голос звучал ровно, уверенно. — Твои ученики в безопасности. Земля в безопасности. Ты под надёжной защитой. Под моей защитой. Он смотрел на неё тем мутным взглядом, что бывает только у тяжело больных. — Отдыхай, — как бы она ни старалась, в голосе прорвались нотки приказа. Но всё же, услышав её слова, он слегка кивнул. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не смог. А затем его тело расслабилось, словно напряжение, державшее его в плену, наконец отпустило. Чарльз закрыл глаза, и дыхание выровнялось. Его сила не исчезла — она просто спала, приглушённая болью и усталостью. Ему приходилось учиться существовать иначе: без привычного контроля, без возможности поднять даже руку одним лишь усилием воли. И это смирение, которое он так не любил, делало его мягче. Первые недели он почти не говорил. Лежал, глядя в потолок, или спал, утомлённый лечением, почти не обращая внимания на медицинский персонал и дроидов, что всё время вились вокруг. Даже его мысли были рассеянными, лишёнными былой чёткости, словно ускользали сквозь пальцы, не задерживаясь в сознании. Лиландра не давила. Она сидела рядом, читала ему хроники её народа, истории далёких звёзд. Чарльз слушал. Иногда засыпал. Лиландра вечно не могла уловить тот миг, когда он уже не слышит её, скользнув сознанием в сон, и продолжала читать. Прошли долгие дни, прежде чем Чарльз начал отвечать ей. Но это были не слова. Это было нечто иное — едва уловимое, осторожное прикосновение к её разуму. Тонкие образы, почти абстрактные, как слабые отблески света на воде. Незаметные и такие далёкие, что Лиландре приходилось сосредотачиваться, чтобы уловить их. Иногда это были отголоски его мыслей о Земле, о мутантах, о своих учениках. Иногда — обрывки воспоминаний о прошлом, как осколки разбитого зеркала. Он отвечал ей на её истории. Рассказывал свои. Эти моменты единения были ценнее всего. Иногда ей просто хотелось застыть в этом мгновении усталого соприкосновения их разумов. Чарльз не был бойцом в привычном понимании для ши’ар. Он не был воином, не носил доспехи и не бросался в схватки. Но Чарльз Ксавьер был другим. Шло время. Он не просил о помощи, не жаловался, не злился. Он просто существовал в этом безвременье, в зыбком пространстве между жизнью и её краем. И всё же в нём не было ни отчаяния, ни гнева. Вместо этого он смотрел в пустоту — сосредоточенно, с намерением, которое казалось почти физическим. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивала она, зная, что ответ будет таким же, как и вчера. — Лучше, — отвечал он сквозь кислородную маску. Лиландра на это лишь печально улыбалась. — Дроид говорит, что твой прогресс с прошлой недели всего одна тысячная процента. — Она могла понять его желание выглядеть сильным. Но не стоило ей врать. — Вот именно. Прогресс есть, — тихая лёгкая улыбка дрожала на его губах. Но его пальцы всё равно дрожали, даже когда он просто хотел поднять руку. Его голос был тише, чем она привыкла слышать. И понятно почему: дышать он смог хоть немного самостоятельно едва ли пару дней назад — после месяца на искусственном дыхании. Его мысли были медленнее. Он больше не выглядел человеком, готовым бросаться в бой за идеи, которые так долго его вели. Он выглядел… смертным. Ещё долгие ши’арские недели — и он смог сидеть самостоятельно. Хоть и маленькие медицинские дроиды на магнитной подушке вились около него, словно жуки-переростки, обеспокоенные этим. Чарльз, с присущей ему сентиментальностью, иногда почесывал их за камерами, словно они были хоть чем-то отдалённо живым. Лиландра наблюдала за ним, стараясь не нарушать тишину. Ей казалось, что Чарльз особенно ценил её в эти моменты — в мягком свете чужой планеты, в отсутствии голосов, что преследовали его всю жизнь. Теперь его мысли были ограждены слабостью тела, и, может быть, впервые за долгие годы он мог просто молчать. Покой ему нравился. Тишина — тоже. Здесь, среди звёзд, не было криков, боли, не было необходимости принимать решения, от которых зависели жизни. Ему не нужно было никого спасать. Его самого спасли. Иногда Лиландра садилась рядом и брала его ладонь в свою. Просто так, без слов. Он позволял. Даже чуть сжимал её пальцы в ответ. Иногда, совсем неподобающе императрице, она нежно касалась виском его плеча. Он отвечал, переплетая их пальцы в замок. — Тебе не скучно здесь? — нетрудно было заметить контраст с теми воспоминаниями, что были у Чарльза о Земле: какофония цветов, звуков и событий. Чарльз осторожно качал головой, будто его шея могла переломиться от малейшего движения. — Мне? Он вздохнул. Не с усталостью, а будто наслаждаясь возможностью дышать полной грудью. — Здесь так тихо. И я забыл, как это может быть… хорошо. Лиландра закрыла глаза на мгновение, позволяя этой волне нежности накрыть её, как будто она сама на какое-то время могла забыть о своих обязанностях, о своей роли. Он был мягче, чем ей когда-то казалось. Слабее. Но в этой слабости не было ничего уродливого. Только человек, который слишком долго нёс на себе мир и, наконец, позволил себе отдохнуть. Иногда Лиландра ловила себя на мысли, что в этом новом, странном для Чарльза мире, среди его медленного восстановления и тишины, он и она были как два одиночных острова, соединённые лишь невидимой нитью. Время, проведённое вдвоём, стало чем-то совершенно особенным, как если бы всё остальное не существовало. Здесь, среди чужих звёзд, в этом саду, в этих комнатах они были лишь два человека. И казалось, что нет никого другого, кто мог бы потревожить их мир. Но это ощущение не продолжалось долго. С каждым днём он становился всё более активным, его мысли, наконец, начали собираться, и даже тени слуг, которые обычно двигались в его поле зрения, стали застывать в его раздумьях. — Почему они зовут меня «господин почётный гость»? — его вопрос был не столько настойчивым, сколько любопытным, как у человека, который впервые задался очевидным и оттого никогда не задававшимся вопросом. — Господин почётный гость… — Чарльз катнул на языке непривычный титул. — Даже звучит странно. — Потому что ты мой почётный гость. Даже если кто-то считает обратное. А для низших сословий все господа, — сказала она спокойно, отвечая на его молчаливое недоумение. Её слова были мягкими, но в них слышалась уверенность. — Это как-то слишком для меня. А если я попрошу… — Нет, — сказала она, и её слова неожиданно резко повисли в воздухе. Лиландра вздохнула, поясняя уже мягче. — Таковы наши традиции, Чарльз. Они будут называть тебя так. Он не сразу ответил. Его взгляд был далёким, сосредоточенным, словно он пытался выстроить мысль, ту самую, что хотел бы озвучить: «Большее уважение возникает, когда его не требуешь». — Хорошо. Лиландра даже не уловила той тонкой грани, когда ему стало настолько легче, что он начал выбираться из комнаты. Она зашла в его покои и ожидала найти его отдыхающим — может быть, читающим или размышляющим. Но его там не было. В панике она отправила охрану, и его нашли в столовой для персонала. Чарльз улыбался им, придерживая неуверенной рукой кружку с тёплым отваром. Ши’риане щебетали, смущённо прикрывая рты руками, но смотрели на него открыто. Он будто читал лекцию. Казалось, он мог поддержать абсолютно любой разговор. — Не стоит недооценивать роль питания в формировании общества, друзья мои. Лиландра была сбита с толку. Он — её почётный гость, высокий член их общества, человек, которого нельзя просто так беспокоить. А он? Он вёл себя так, будто родился среди них, будто и не замечал границ. — Чарльз, — говорит она осторожно, подходя ближе. — Ах, Лиландра! — он оборачивается, с улыбкой прерывая беседу с поваром, который, похоже, уже почти поддался на его уговоры приготовить что-то земное. — Рад тебя видеть. Мы здесь обсуждали особенности построения культуры. Она моргает, пытаясь понять, действительно ли это происходит. Лиландра с трудом сохраняет невозмутимое выражение лица. В её мире знать не заговаривает с простыми служащими, тем более не обсуждает с ними странные вещи, которые едва ли дойдут до их примитивного понимания. Но Чарльз ведёт себя так, будто это самое естественное занятие в мире. — Чарльз, — повторяет она, на этот раз чуть твёрже, — я была обеспокоена твоим исчезновением. — Исчезновением? — он удивлённо вскидывает брови, затем виновато улыбается. — О, прости. Я просто почувствовал, что могу наконец нормально двигаться, и решил, что пришло время осмотреться. Лиландра переводит взгляд на повара и уборщика, которые всё ещё ошеломлённо стоят рядом. Они явно не привыкли к такому вниманию. Они буквально затрепетали под её недовольным взглядом. — Травяной отвар кри? Кто додумался вообще ему это подать? — Он весьма хорош на вкус. Восстанавливает силы, — Чарльз говорит это с лёгкой неуверенностью, пытаясь понять причину её резкого недовольства. — Мы уходим. Ксавье вздохнул, прекрасно понимая, что непринуждённого диалога больше не выйдет. — Я только сейчас… — Чарльз крутит головой в попытках найти хоть что-то похожее на мойку. — Чарльз, просто оставь его. — Это совсем не сложно. Буквально две минуты… — Оставь стакан прислуге, — Лиландра припечатывает каждое слово. Чарльз не успевает возразить — из его рук уже учтиво выхватывают грязную посуду. Она разворачивается, не сомневаясь, что он пойдёт за ней. Говорить они начинают только в коридоре. — Мне кажется, ты раздосадована, — пытается смягчить ситуацию Чарльз. — Они не должны даже сметь смотреть на тебя сверху вниз, — говорит она медленно, словно объясняет аксиому. Чарльз, сидя в удобном кресле, поднимает голову и смотрит на неё с мягким недоумением. Она почти не может уличить его в том, что он издевается. — Это физически невозможно, моя госпожа, — отвечает он с той терпеливой интонацией, которой взрослые говорят с упрямыми детьми. — Я сижу, а они стоят. Чарльз улыбается, давая возможность безболезненно уйти от конфликта. Лиландра лишь сощуривает глаза, пронзая его взглядом, не желая так просто отступать. — Значит, они могут пасть ниц. — И последнее слово остаётся за Лиландрой. Но Чарльза это не убеждает. Иногда его полное непонимание устоев раздражало. Особенно в такие моменты, когда его решительно ни в чём нельзя было убедить. Но как бы иронично это ни было, за это она его и любила. Ни один ши’арианин не мог быть хотя бы отчасти похож на него. Лишь он мог видеть в императрице ту, какой она была на самом деле — в раздражении и раздрае. Она почти разваливается на части, проходя сквозь коридоры дворца. За ней тянется шлейф раздражения, громких голосов и нескончаемых споров. Она пытается выпрямиться, держать спину ровно, но пальцы всё равно судорожно сжимают ткань на бедре, будто пытаясь найти точку опоры. Делать вид, что она не замечает, как с её пути учтиво разбегаются и советники, и прислуга, опасаясь гнева, что может на них обрушиться. Двери в гостевые покои разъезжаются мягко, бесшумно. Чарльз сидит на низкой тахте, босой, в простой светлой рубашке, не похожий ни на почётного гостя, ни на великого мыслителя, каким его представляют во дворце. Рядом дымится отвар кри, который Ксавьер в последнее время пьёт. Он поднимает голову, едва слышно вздыхает. — Опять? Она не отвечает. Ей и не нужно — он может всё прочитать. Она только делает шаг вперёд. — Они спорили, — наконец говорит она, садясь рядом, — весь вечер. Весь проклятый вечер. Она почти падает к нему, как падают звёзды — быстро, не думая, позволяя гравитации решать за себя. — Зачем мне вообще демократические институты? — она с обидой бурчит это ему в плечо. Не потому, что не знает зачем, а потому что просто устала. Он терпеливо принимает её вес, скользнув руками по её голове, снимая боль лёгкими, почти невесомыми движениями. Иногда ей кажется, что ей чертовски повезло, что он мутант. Под его пальцами расходится броня — и физическая, и ментальная, обнажая Лиландру намного дальше той черты, за которую можно было заходить хоть перед кем-то. Тепло растекается от кончиков пальцев Чарльза, спускаясь по шее, плечам, чуть дальше. Он не вторгается в её сознание, но что-то в этом касании — глубже, чем просто прикосновение. Лиландра вздыхает, позволяя глазам прикрыться. Он разминает её плечи осторожно, даруя тепло и спокойствие, от которых сжимает в груди. — Тебе нужно научиться расслабляться, — шепчет он ей на ухо, голос спокойный, почти ленивый. Она хмыкает, не открывая глаз. — Не могу. — Можешь, — он чуть сильнее надавливает пальцами на её затёкшие плечи. — Просто забыла, как. Лиландра вздыхает, позволяя ему продолжать. Так легко. Слишком легко. Она не привыкла к такой заботе, к тому, что кто-то прикасается не требовательно, не с целью, а просто чтобы дать ей немного покоя. — В следующий раз, — говорит он, и она слышит улыбку в его голосе, — я пойду с тобой. Хочешь? Она хмурится, не поднимая головы. — На совет? — Разумеется. Она фыркает, поднимаясь и оборачиваясь к нему. — Они заклюют тебя. Съедят и костей не оставят. Она знает, что он сбежит. Она знает, что он не сможет усидеть там, среди тяжеловесных слов и напряжённых взглядов, среди чужих интриг и споров, где даже воздух пропитан предательством. Она знает. А он будто не понимает. — Боюсь считать, сколько раз люди пытались это сделать. По беспечности в его голосе можно даже забыть, что в последний раз людям почти удалось. Но пока он здесь, пока его руки продолжают лениво массировать её плечи, пока его голос ласково скользит по сознанию, словно уверенный, ровный поток воды, — ей всё равно. — Ты сбежишь, — бормочет она в ленивом успокоении. Чарльз усмехается мягко, почти весело. Зарывается рукой в её перья, лёгкими движениями пальцев освобождает новые от трубчатой плёнки. — Посмотрим. Она почти одурманена этим спокойствием, растекающимся по телу вместе с теплом его ладоней. Почти отмахивается согласием. — Иди, если так хочешь. Лиландра тогда даже не догадывалась, какой это будет ошибкой. Это ведь казалось ей просто скукой. Как он перебирает документы за ней — просто чтобы занять руки. Как он слушает её жалобы на упрямство чужих народов — просто из вежливости. Прикидывает планы по мирному урегулированию — просто из игрового интереса. Он казался настолько спокойным, настолько удовлетворённым в этой своей новой роли. Он задавал вопросы. Совершенно невинные и, казалось, не связанные друг с другом. Ей стоило догадаться ещё раньше: что он задаёт их не чтобы узнать — а чтобы проверить гипотезу. Что его пальцы не «задерживаются» на страницах, а точно вычленяют ошибки, недомолвки, слабые места. Что его комментарии — не праздные наблюдения. А в те редкие моменты, когда он ловил на себе тревогу в её глазах, он просто улыбался тем своим невозможным выражением. — Просто мысли вслух, любимая. И она даже кивала. Она не замечала, как он задавал всё больше вопросов. Как его пальцы дольше задерживались на страницах. Как его комментарии становились всё более точными. — Они боятся потерять независимость. Что неудивительно, вспоминая недавние события их истории, — говорил он ей однажды за ужином, рисуя вилкой в воздухе замысловатые фигуры, словно держал указку в руках. — Если бы ты предложила им не торговый договор, а союз взаимопомощи, они бы намного охотнее пошли на сотрудничество. Она возразила резче, чем должна была. — Ши’ар не заключают союзов взаимопомощи. Никогда. Ксавье лишь повёл плечом с тем мягким, но упрямым выражением лица, чуть отведя взгляд в сторону. — Быть может, время попробовать. Она вздохнула: — Чарльз. Я считаюсь правителем-новатором, но то, что предлагаешь ты, — полная дикость. Он смотрит на неё, ничуть не разочарованный. Прямо и спокойно. — Хорошо, — произносит он, и в его голосе нет ни разочарования, ни раздражения. Только лёгкое, едва уловимое любопытство. Он не спорит, не настаивает. Просто принимает её слова, как принял бы чьё-то упрямое «нет» на занятиях в институте. Он никогда не давит, никогда не принуждает. Она закрывает глаза и проводит ладонью по лицу. — Чарльз… — в её голосе одновременно усталость и нежность. — Я лишь предлагаю, Лиландра, — он улыбается, скользнув рукой по столу и нащупав её холодное запястье. — Я просто хотел помочь. Решать тебе. Возможно, ей стоило тогда ещё запретить ему это. Возможно, да. Возможно, ей действительно нужно было сказать: «Хватит». Не мягко, не шутливо, не «милый, тебе не стоит переутомляться», а твёрдо. По-императорски. Тем голосом, который заставляет молчать целые созвездия. — Прекрати лезть туда, куда тебя не просят, — должна была бы сказать она. — Это не твой мир. Не твоя война. Не твоя Империя. Помолчи и знай своё место. Но каждый раз, когда слова поднимались к горлу, он оборачивался к ней с этой своей тёплой, почти детской улыбкой. Как сейчас. Он не понимал её переживаний, плотно скрытых за ментальным барьером, но словно уже прощал её заранее. Прощал за всё. Но она не стала. Может, и зря. А может, она бы никогда себя за это не простила, если бы решилась сказать. Конечно, Чарльз не будет спорить с ней. И не спорил. Но Лиландра знала его уже достаточно, чтобы понимать: он не отступится. Чарльз не станет спорить с ней ни здесь, ни перед Советом. Не станет требовать изменений в политике Империи. Но через неделю, через месяц он снова вернётся к этому разговору. И к тому времени у него уже будут аргументы, которые будет невозможно так просто отбросить. Просто на следующий день Гладиатор с лёгким беспокойством сообщил ей, что профессор Ксавьер интересовался структурой ши’арской армии. Что он говорил с командирами, расспрашивал о распределении ресурсов, внимательно слушал их жалобы и предложения. Он ведь не спорил. Просто и не согласился. Ши’ар просто не был готов к его подходу — столь мягкому, но обстоятельному. Среди аристократии давно сложилось правило: если ты не согласен — ты бросаешь вызов. Ты заявляешь о своём несогласии громко, резко, открыто. Чарльз же не бросал вызов — он проникал в систему изнутри. Спокойно и неумолимо. Учёные. Не те, кто занимал кресла в Академии Звёзд, а те, кто работал на границах дозволенного: нейропсихологи, лингвисты, специалисты по адаптивной архитектуре. С ними он обсуждал теории, предлагал идеи, даже помогал структурировать исследования. Это казалось лишь милым увлечением, не сулящим ничего, пока Смертельная Птица не ткнула в это прямо. Несколько статей в научных журналах вышли с благодарностью «советам и наблюдениям Ксавьера». Это было актом вежливости, нежели реальным вкладом, но, кажется, начиная с этого момента она начала вглядываться. Прислуга — стаи воркующих птиц с быстрыми руками и шёлковыми шагами — временами словно стекалась к нему. Не слишком близко, но в орбиту. Они делали мелочи — подавали еду, наводили порядок, уносили послания — с чуть большим старанием. И столь же стремительно исчезали, стоило кому-нибудь из высших обратить на это внимание. Молодые, амбициозные, ещё не обременённые устоями. С ними он общался легко, почти неформально. Новобранцы задавали ему неуместные до бледности и смущения вопросы, а он отвечал. И дети. Кто бы мог подумать? Ши’арские птенцы — крылатые, острые, взрывоопасные, сторонящиеся собственных родителей, чего уж говорить о чужаках. Те, кто ещё не отточен системой, но уже грубо обтёсан. Они тянулись к нему с той же безрассудной страстью, с какой кидались в бесполезные бунты. А он просто был. Слушал. И принимал их ярость так, как другие приняли бы огонь в ладони. Там, где от любого другого они получили бы вызов на дуэль или публичное унижение, от него они получали утешение, спокойствие или хотя бы тишину. Не то чтобы Лиландра не могла их понять. Казалось, Чарльз Ксавьер поймал её на тот же крючке. Чарльз бродил с ними по извилистым паркам и тихо сидел в маленьких беседках. Лиландра видела это лишь однажды. Сидели — со свойственной подросткам скрытностью. Шум сада делал их слова почти неслышными. Они не сидели возле него кружком, но подбородки подпирали руками, склоняя головы к плечу — с истинным интересом. По разные стороны беседки, вразброс, будто и не слушают вовсе. Будто не выдают себя блеском заинтересованных глаз. Как выравниваются хмурые брови на упрямых лицах. Как быстро они прячут острые зубы и скрывают коготки в кулаках, сложенных на коленях. И с какой привычностью они поглядывают из-за его спины на неё — такую до странности чуждую. — Ты как будто защищаешь их от меня, — потом скажет она почти насмешливо, пряча серьёзность за иронией. Он повернулся. На лице — обычная мягкая улыбка. Но в глазах мелькнуло нечто иное: секундная вспышка, скользнувшая быстрее ветра. И она увидит ответ — в чужих глазах и обрывистых мыслях. Увидит крики, топот сапог, мигание полицейских мигалок, звон разбитого стекла. Руку, грубо, до синих пятен схватившую за шкирку и за руки ещё мелкое, несформировавшееся тело. Лишь на секунду. — Конечно нет, моя дорогая. — И она почти поверит в искренность его ответа. Лиландра и не заметила, как ветерок, едва способный сдвинуть с места лист бумаги, окреп до того, что превратился в смерч. Его уже не остановить руками, хотя она и пыталась. Приворожить хотя бы немного в иллюзии, что после перерыва ей станет легче. Когда она предложила ему экзоскелет, и не думала, что он так просто согласится. Казалось, она выиграла себе пару месяцев. Даже несмотря на продвинутые технологии ши’ар, на освоение придётся потратить много времени. Так и правда было. Разум и руки Ксавьера были всецело заняты главной и единственной целью — крепко и уверенно встать на ноги. Первые две недели. Чего Лиландра не ожидала — так это того, что Чарльз и не собирался добиваться идеального шага и стойки, чтобы появиться перед остальными только в хорошей форме. Он без зазрения совести спрашивал чужого совета, просил остановиться, когда спина от непривычной нагрузки болела, и даже заклинившие детали его не смущали. Словно не было в этом публичной слабости, о которой знали даже птенцы, вечно его окружающие. И с благодарностью принимал советы по эксплуатации, хотя на его месте кто угодно подрезал бы крылья непростым советчикам. Лиландре пришлось смириться, что вещей, доставляющих ей головную боль, стало на одну больше. И ничего она с этим не сделает. Чарльз, в конце концов, был не самым худшим. От него хотя бы можно было не ждать желания впиться когтями ей в спину. Каль’сии. Её мысли — даже те обрывки, которые Лиландра могла уловить, не вторгнувшись в разум насильно, — всё сильнее раздражали Чарльза. И она явно что-то задумала. Под цокот военного шага и эти мысли Лиландра выходит из совета и сразу встречает обоих виновников своих раздумий. Они цеплялись языками редко, но изводили императрицу всеми нервами. — Наш дорогой мудрец, — голос Смертельной Птицы был гладким, почти ласковым, — уже научил своих соплеменников не убивать тех, кто сражается за них? Одного движения её когтистой руки хватит, чтобы вывести из строя экзоскелет. Одного прицельного удара — чтобы перешибить землянину шею. Лиландра даже не уверена, чьи это мысли. Чарльз склонил голову, его улыбка была почти детской — но в глазах читалась другая, опасная взрослость. — Это всё ещё предмет горячих обсуждений, — ответил он невинно. — Но, знаешь, прогресс есть. Даже титульные нации порой расстаются с устаревшими институтами. Птица изогнула бровь, её тело перешло в другую позу одним текущим движением. Чарльз определённо нравился ей больше, когда она могла смотреть на него сверху вниз. — Сколько столетий на это потребовалось? — её слова были мёдом, но мёд этот был с привкусом яда. — Для вечности это ничто, — отозвался Чарльз. — Особенно если сравнивать с империями, предпочитающими не меняться вовсе. Их взгляды пересеклись — и улыбки стали чуть шире, чуть холоднее. Повисла короткая, звенящая пауза. — Как мило, что ты всё ещё веришь в перемены, — заметила Смертельная Птица, скользнув взглядом по нему с ленивой грацией хищницы. — Я тоже нахожусь весьма очарованным то, что ты всё ещё веришь, будто их можно избежать, — парировал Чарльз с той же лёгкой вежливостью. Лиландра наблюдала за ними, затаив дыхание: две силы, сталкивающиеся в полутоне улыбок, вежливых фраз, намёков, что цепляли, словно острые крючки. — Я, кажется, говорила вам не ссориться в этих стенах. — Что ты. Какие ссоры? Лишь дружеская дискуссия. Птица смерти многозначительно улыбнулась и прошлась когтями по металлической секции брони, демонстрируя степень дружбы. — Всего лишь пришёл встретить тебя, — не смущаясь, Чарльз прикоснулся губами к её пернатой щеке, боднул лбом, шепнув в самое ухо: — И пригласить на романтический вечер. У меня в покоях. Каль’сии, уже не скрывая брезгливости на лице, смотрела на это действо. Таким же недовольным взглядом сверлила чужую спину, когда Чарльз уходил, махнув рукой. — Ты всё ещё не соглашаешься отрезать ему язык, верно? — спросила она. Лиландра вздохнула, молясь всеобщему демиургу о терпении. — Это устаревшая и варварская традиция, Каль’сии. — О… — её вздох был медом, но режущим Лиландре уши, — поверь, тебе бы понравилось. Сразу после того, как он перестал бы обижаться на такую мелочь. Лиландра хотела напомнить, что Чарльз телепат и слышит её мысли. Но что-то подсказывало, что Птица Смерти знает об этом, и это её ничуть не останавливает, а, возможно, заставляет думать громче. Лиландра отвернулась, собираясь уходить после ужина, как чужая фраза прострелила её в затылок: — Когда-нибудь он разобьёт тебе сердце, сестра, — тихо сказала Смертельная Птица. Она смотрела вслед Чарльзу — не с яростью, как прежде, а с печалью, странной для неё. Почти чужой. — Я не желаю и слышать подобных речей, — Лиландра заставила голос зазвенеть холодом, как сталь. Но Смертельная Птица только покачала головой: — Будь он императором, он должен был бы принадлежать этому миру. Но этого никогда не произойдёт. Что бы ты ни сделала, его душа всегда будет стремиться обратно. К той варварской планете, что породила его. Лиландра смотрела в спину уходящему Чарльзу. И вновь он не один. Вокруг него крутилась группа совсем уж бесперых птенцов. Странная тревога пронизывала её разум. Ей казалось, что тот хмурый белесый мальчишка напоминает кого-то — кого-то, кого показывал чужой разум словно сказки. — Будь он твоим консортом, — медленно сказала Смертельная Птица, словно проговаривая неизбежность, — он должен был бы полностью принадлежать тебе. Есть с руки и умирать по первому слову. Не говори, что не хотела бы этого. Но и этого никогда не произойдёт. Лиландра заставила себя отвести взгляд от чужой, отдаляющейся фигуры и развернулась к сестре, пронизывая её холодным, строгим взглядом. — Я не желаю слушать подобных речей о почётном госте. Надеюсь, это понятно, генерал. На мгновение перед раздражением в её взгляде свернула грусть. Та грусть, с какой только старшие могут смотреть на младших. Но уже в следующем движении несложно было прочитать снисходительное раздражение. Каль’сии всё-таки склонила голову. — Разумеется, моя императрица. Её ноги сами привели её в покои Чарльза. Он был там, у окна, как всегда немного отстранённый, но в этот раз взгляд был мягче, когда она вошла. Она остановилась в дверях, не сразу подходя к нему, словно колеблясь: сказать что-то важное или просто наслаждаться его присутствием. — Чарльз, — сказала она тихо, как будто его имя было успокоением для неё самой. Он обернулся. Его глаза были внимательными, почти тёплыми. Улыбка на лице едва заметная, но она её заметила, как всегда. Мгновение молчания — и он шагнул к ней. — Лиландра… — голос мягкий. — Ты пришла. Она кивнула и шагнула в комнату. Всё было как раньше — спокойное, немного чуждое, но в то же время стабильное. Внезапно дверь открылась, и в комнату вошёл один из слуг с подносом. Он остановился, заметив её взгляд. Лицо слуги промелькнуло растерянностью, когда он понял, кто перед ним. Он быстро взглянул на Чарльза, но замер, осознав ошибку. — Профессор… — начал он, но замолк, встретив строгий взгляд Лиландры. Увидев, как её губы слегка сжались, а глаза стали ледяными, слуга поспешно вернулся к делу. Он тихо поставил поднос на стол и, не произнеся больше ни слова, поспешно вышел, оставив их в тишине. Лиландра повернулась к Чарльзу с недовольным взглядом: — И с каких пор ты для них профессор? — подняла бровь, голос лёгкий, но с холодным интересом. Чарльз немного замер. Его глаза стали серьёзными, губы растянулись в полусмех, словно обдумывал ответ. — Примерно с тех пор, как я перестал откликаться, когда они звали меня господином. На губах Лиландры всплыло «упрямый мальчишка». Видимо, это даже без телепатии отразилось на лице. — Если хочешь, я могу сказать им, чтобы они вкладывали в обращение «профессор» столько же уважения, сколько и в «господина», — Чарльз слегка улыбнулся, наблюдая за её реакцией. Он прислонил лоб к её, и Лиландра закрыла глаза, словно стараясь сосредоточиться на его дыхании. — Знаешь, в нашей истории это слово имеет негативный контекст. Мне бы не хотелось… Она не дала ему договорить, прижав его губы к своим. — Душа моя. — Провела рукой по его лицу, мягко, почти не касаясь. Палец был у его губ, не позволяя говорить. — Иногда я хочу заклеить тебе рот, — сказала тихо, почти нежно. Чарльз улыбнулся, лишь ярче, перехватив её руку и целуя фалангу пальца. — Только сейчас? Мне казалось, что это желание давно стало объединяющим фактором всего совета, — сказал он, не скрывая усмешки. Он осторожно ведёт её руки в нужное положение, прикосновение мягкое, но уверенное, словно передаёт через каждый жест спокойствие, которое сам ощущает. Едва заметно переносит вес с ноги на ногу в такт варварской музыке своей планеты. — Ты пытаешься отвлечь меня? — спросила Лиландра. Глядя серьёзно, в глазах искорка интереса. Чарльз едва заметно улыбнулся, продолжая вести её в танце, шагая в такт мягкой музыке, скользя руками по бокам. — И у меня получается? — ответил с лёгкой усмешкой, одновременно проверяя её реакцию. По законам ши'ар вести в танце должен был тот, кто выше по статусу, но Чарльзу об этом не сказали, а Лиландра не вспоминала поддаваться неспешному такту. Она вела их вдоль помещения с такой лёгкостью, что это казалось естественным. — Только не говори, что позвал меня сюда для этого, — произнесла она, не скрывая лёгкой ироничной улыбки. — В моём возрасте многие широкие жесты кажутся неуместными. Но ты можешь позволить мне эту мелочь? — Чарльз оглядывает её взглядом, в котором нет ни доли самоуверенности, лишь просьба о понимании. — Моя госпожа… Лиландра почувствовала, как её защита начинает рушиться, как стены, что она так тщательно выстраивала вокруг себя, сдают свои позиции. Она чуть сильнее приблизила его к себе, её руки обвили его шею, и их движения стали почти синхронными. — Всё это… кажется тебе чуждым? — её голос был лёгким, но в нём скользила тень сомнений, будто она пыталась понять, как он воспринимает всё, что их окружает. — Кажется настолько чуждым, что ты так желаешь его изменить? Чарльз ведёт её с лёгкостью, движения плавные, завораживающие. Нет спешки, нет напряжённости, которой можно было бы ожидать от человека в чуждой обстановке. Он смотрит на неё с мягкой, почти задумчивой улыбкой. — Ши'ар… это удивительно. Каждый мир имеет свою красоту, свою уникальность, — его взгляд мимолётно останавливается на её лице, потом вновь мягко падает на руки, что держат его за шею. — Здесь есть своя магия. Я это ощущаю, хотя многое остаётся загадкой. Но разве не в этом и заключается прелесть нового мира? Я бы соврал, если бы не сказал, что он предельно интересен. — В голосе проскальзывает игривость. — Интереснее лишь его императрица. Лиландра приподнимает бровь, её губы едва касаются уголка его шеи, когда она отпускает лукавую, чуть презрительную улыбку. — Подхалим, — произнесла она с усмешкой. — Как я посмею, моя императрица? — отвечает он, голос покладистый, но с лёгкой иронией. — Ты играешь с огнём, Чарльз, — её слова звучат как тихое предостережение, но без злобы, тон всё тот же, лёгкий, ироничный. — Думаю, я выдержу, — его ответ не скрывает улыбки, даже когда взгляд становится чуть серьёзнее. Он берёт её на руки, всё ещё качая её уставшее и измученное мыслями тело в своём варварском танце. — Я тоже хочу, чтобы они приняли меня. Когда-нибудь я смогу принадлежать этому миру. Чарльз вздыхает. — Но знаешь… Лиландра нехотя отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. Он не смотрит на неё. Он смотрит в окно. В этот момент ей хочется проклясть того учёного, который показал ему систему Земли, называемую Млечный Путь. Где-то там, за миллионами световых лет, его мир — Земля — оставался в своём вечном непостоянстве. — Иногда я думаю, что знаю одно место, где нас всегда примут. Она берёт его лицо, аккуратно поворачивая так, чтобы он больше не смотрел в окно. Она видит в его сознании яркое солнце, освещающее непривычно зелёную землю. Птенцы с писком виснут у него на плечах, старшие сдержанно улыбаются. Голубое небо с облаками и редкими следами самолётов. Шумные улицы, треск искр и пламя лазеров, гул суматошного дома. И то, как он переносит её через порог, на руках, словно на старых картинах его народа переносили трофеи. — Твои патриархальные наклонности иногда просто ужасны, — Лиландра мягко улыбается, пытаясь поймать его взгляд. Он полуприкрыт, странно печален, всё устремлён в окно, словно пытается разглядеть пятнистый расцвет неба. — Там никто не позволит себе хоть малейшего упрёка. Не из страха — им просто не придёт это в голову. Разве не хорошо было бы? Лиландра берёт его голову в свои руки, мягко поворачивая к себе. Проходит большими пальцами по вискам, наконец ловя взгляд чужих зрачков. Ей хочется напомнить ему о надрывных криках погони, судорожном дыхании бега, звуке разбитого стекла и погрома. О том, как из носа может течь кровь, о сдавленном плаче в подушку по ночам, о искрах, пробивающих провода и стены. О вспышке лазерного ручья, направленного прямо на него. То, что выравнивать приходилось, вычесывать из чужого тела эти долгие месяцы — Тебе не нужно принадлежать этому миру. Он почти валится на кровать, а она возвышается над ним. Не позволяет отвести взгляд. — Просто принадлежи мне. В этого удивительного человека невозможно не влюбиться. Или ненавидеть.