You make hell our paradise

Никогда ещё Мадаре не было так жарко. С горящим огнём в своей крови от природы и наследия предков, он привык ко всем формам повышенной температуры, к летним маревным солнцепёкам и бушующим алым инферно на поле боя, но это определённо другое. Каким образом, он передать не сможет - это нужно почувствовать. Липкая удушающая пелена окутывает его чувства. Дышать тяжело, кислорода не хватает, от духоты кружится голова. И, вопреки всему этому, на его языке собирается слюна. Потому что жар проистекает не из жаркого летнего дня и не из-за сокрытия покоев Главы клана в самом сердце дома, куда не достают вездесущие сквозняки. Нет, этот жар порождён пропитавшим всё вокруг солёно-морским с нотами ржавого железа ароматом, густым и насыщенным, тяжёлым и терпким на языке. - Мой... Омега... - грудное рычание. - Пара... Помимо этого невероятно подавляющего - и такого прекрасного, что всё внутри сворачивается узлом - аромата свою роль играет также тяжесть; тяжесть чужого сильного гибкого обнажённого тела, что укрывает Мадару будто зимнее одеяло. Это хорошо. Это очень хорошо. И только лучше становится от того, что это тело, принадлежащее его альфе, его паре, его Сенджу - ненадолго, если Старейшины хотят жить - Тобираме, который находится в гоне и идёт путём попыток свести Мадару с ума. - Твой, - едва слышно выдыхает Мадара, вытягивая руки перед собой, потягиваясь и чувствуя очередную вспышку жара во всём теле от ощущения трущегося о его ягодицы члена. Тобирама и в самом деле похож на свой призыв. Он был таким диким в своей охоте, гоняя Мадару по всему лесу и то и дело спрыгивая на него с высоких ветвей. Он был быстрым, неутомимым, агрессивным в желании заполучить своё. Было очевидно, что он тот ещё собственник под своей маской сдержанности, и настолько же, насколько эта мысль грела после Мадару - его хотят, его жаждут таким, какой он есть, его самого - настолько после она его тревожила. Если Тобирама был таким в своей погоне, не значит ли это, что он будет весьма агрессивен и во время гона? К тому же, он сам признался в своих отчасти жестоких желаниях и упомянул опасности своего гона. Неудивительно, что Мадара нервничал по этому поводу. Как оказалось, зря. Не то чтобы он был готов прийти два дня назад вечером домой и оказаться в ловушке чужих рук, но нисколько не жалеет об этом в настоящем. Тобирама не жесток и не агрессивен; по крайней мере, пока Мадара не пытается выбраться из его хватки и пока никто из посторонних не начинает ошиваться в радиусе его чувств. Есть причина, по которой еду и воду им приносит даже не Кагами, а призыв Тобирамы. Как понял Мадара из высокомерного «оскалься на меня ещё раз, Тоби-детёныш, и я напомню тебе, почему ты для меня детёныш», Акира имеет над Тобирамой некую авторитетную власть, и ему любопытно узнать об этом, но это подождёт до того момента, как чужой гон закончится. Не то чтобы Мадара ждёт этого с нетерпением. То, что происходит в настоящем, отличается от всех его представлений о сексе с кем-либо. Впрочем, Мадара знает, что с любым другим альфой - кроме, быть может, Хаширамы, но ками, нет, он не собирается даже думать об этом - всё было бы по-другому, и он не чувствовал бы себя в такой безопасности и комфорте. С другой стороны, Тобирама - тот, кто отличается от других альф. Мадара мог быть не связан ни с кем физически до него, но он слышал разговоры. То, что Тобирама так спокоен, нежен, ласков и прилипчив - большая редкость. Хотя, опять же, с большой вероятностью это его связь с призывом. Тобирама обвивается вокруг него, будто большая кошка. Когда они упали в постель, и Мадара с невольным румянцем чувствовал, как с него почти срывают одежду, он ждал, что всё произойдёт быстро, хаотично и уж точно не очень приятно, даже если его сила и ясность ума позволили бы контролировать Тобираму и направлять. Чего он не ожидал, так это довольного грохочущего урчания, постоянно скользящих по телу ладоней и тяжёлого веса, придавившего его к футону и запершего в клетку. - Мой, - довольно мурчал ему в шею Тобирама, покрывая её поцелуями, трясь об неё лицом, оставляя влажные мазки языка на горле. - Мой... Пара... Мой... Он, будто кошка, метил его своим запахом, притирался к нему всем телом, попутно окутывая своим ароматом, и в итоге всё закончилось тем, что Мадара кончил в штаны, даже ни разу не прикоснувшись к себе; не ощутив прикосновения чужих рук хоть к одному интимному месту. У него перед глазами ещё плавали звёзды, когда Тобирама, будто ничего не произошло, продолжил касаться его, целовать и нежить. Стало лучше, когда их одежда исчезла, но и второй раз Мадара кончил от трения тел, от того лишь, как бёдра Тобирамы прижимались к его собственным, как чужая эрекция тёрлась об его. Всё было так медленно, плавно и томно, почти лениво. Тобирама абсолютно не торопился и не выказывал яростного желания подмять его под себя и овладеть. Вместо этого он дарил Мадаре накатывающее волнами удовольствие и лишь тихо довольно порыкивал ему на ухо, оставляя очередную метку на шее. И это длилось часы. В какой-то момент Мадара насколько потерялся во всём этом, что впал в расслабленную полудрёму, и ками, как же было хорошо чувствовать полнейший покой, разбавленный пропитывающим само его естество удовольствием, пока Тобирама смешивал их запахи, растирая своё семя по животу и бёдрам Мадары и невольно растирая его семя по самому себе в ответ. А потом стало ещё лучше, хотя, казалось бы, лучше было уже некуда. Это произошло, когда в какой-то из моментов дрёмы Тобирамы Мадара извернулся на живот, чтобы дотянуться до кувшина с водой, и ох, что-то внутри него будто лопнуло и растеклось во все стороны огненным волнами, когда мгновенно отреагировавший на его движения Тобирама навалился на него со спины, подминая под себя и зарываясь лицом в сырой от пота загривок. Вероятно, это была его омега-сущность, пришедшая в восторг от того, что альфа наконец-то решил овладеть им, но нет, этот кошачий ублюдок не сделал этого. Вместо того чтобы вздёрнуть его бёдра и проникнуть в давно расслабленный и влажный от всей этой прелюдии проход, Тобирама в очередной раз укрыл его своим телом, изласкал всю его спину, покрыл бесконечной вереницей засосов его шею и плечи и трахнул его бёдра и ягодицы, заливая раскрасневшуюся от шлепков тел кожу очередной порцией своего семени. Не то чтобы Мадара был против. Он не понимал, почему Тобирама медлит, чего ждёт, но его всё устраивало. Даже если поведение Тобирамы успокоило его нервы и беспокойство из-за первого раза, распалив вместо этого ответное желание, Мадара искренне наслаждался происходящим. Если Тобирама хотел лишь мучить его лаской, покрывать своим запахом и семенем и заставлять задыхаться от удовольствия - что ж, пускай так. Мадара не имел ничего против этого; не имел ничего против ощущения нахождения в коконе и безопасности, обеспеченной кем-то другим. Было приятно просто взять и отпустить ответственность за всё вокруг и позволить себе бесцельно существовать, доверив управление кому-то другому. И, вероятно, именно этого и ждал Тобирама. Мадара не представляет, что в настоящем происходит в его растрёпанной лохматой голове, но именно тогда, когда Мадара растянулся на футоне и решил окончательно расслабиться и просто плыть по течению, выпуская из рук всякие остатки контроля, Тобирама наконец-то овладел им. Это было так же медленно, мягко и нежно, как и всё остальное, и Мадара даже не понял сначала, что Тобирама не просто снова трётся о его ягодицы. Это было намеренное давление, всё больше усиливающее, напористое и решительное, и, когда Тобирама наконец-то проник в него, это было настолько приятно, что у Мадары невольно активировался шаринган. Вспышка чакры вырвала рык из груди Тобирамы. Инстинктивно желая успокоить его - не пытался вырваться, случайность, последствие эмоциональной вспышки - Мадара посмотрел на него через плечо, и, когда их взгляды встретились, его будто прошибло током. Тобирама был там, укрывая его своим телом, вспотевший, раскрасневшийся, взъерошенный и смотрящий на него с благоговением и таким хищным голодом, что у Мадара пульс пустился в заячью петлю. Тобирама почувствовал это. Тобирама увидел это, скользнув ласкающим взглядом по его горлу, и Мадара нисколько не удивился, когда мгновение спустя его вновь рывком перевернули на спину, а после придавили, обвили и снова наполнили. Не осталось никого и ничего, только Тобирама, только его альфа и окутывающий аромат, только давление на раскрытые бёдра Мадары, горячие ладони на его ягодицах и расцветающий внизу живота огненный жар усиливающегося с каждым толчком чужих бёдер удовольствия. А потом, когда всего этого стало слишком много, была лишь дрожь и сияющий звездопад под зажмуренными на пике веками, и заполошное дыхание, и впившиеся в чужую спину пальцы, оставляющие алые борозды от ногтей; смешавшиеся окончательно запахи, громкое довольное урчание и ощущение, будто сердца решили пробиться сквозь прижатые грудные клетки и столкнуться друг с другом на полпути; мягкие поцелуи на шее и губах, смешавшееся в более глубоком поцелуе дыхание и переполнившее ощущение завершённой принадлежности. Лёгкое подталкивание в плечо вырывает Мадару из дымки приятных воспоминаний. Послушно перекатившись с живота на спину, он обнимает тут же навалившееся на него сверху тело и подставляет губы под тягучий, сладкий, ласкающий поцелуй; не может сдержать улыбку, когда открывает глаза и видит направленный на себя взгляд. Тобирама всё ещё смотрит голодно, но куда больше в его взгляде привязанности, искр довольства и счастья. Он выглядит так, будто не хотел бы быть нигде больше, и мысль об этом наполняет Мадару теплом. Приятно быть настолько желанным. Приятно быть центром чьего-то мира. Приятно знать, что он больше не один и никогда один не будет. - Мадара... - раскатисто мурлычет Тобирама; наклоняется и прижимается лбом к его лбу, прикрывая глаза. - Мой... - Потому что я так решил, - не может не напомнить Мадара, даже если всё в нём растекается, когда Тобирама перестаёт поддерживать свой вес и вновь прижимается к его бёдрам своими, растирая их полутвёрдые члены друг о друга. - Я твой, потому что согласился быть твоим. - Конечно, - безропотно соглашается Тобирама, смещаясь и зарываясь лицом в его шею, вновь прикусывая кожу поверх одной из своих алеющих меток. - Я тоже твой. От этого признания по коже Мадары бегут мурашки. Тобирама, несомненно, силён, но исход той спонтанной охоты никогда не будет раскрыт наверняка. Смог бы Тобирама подчинить его? Смог бы Мадара если не убежать, то вырваться? Что они оба знают, так это что Мадара согласился принять ухаживания Тобирамы и выбрал его для себя, когда сам Тобирама ещё колебался, не зная, получится ли между ними что-то или же нет. Так что, в некотором смысле, Мадара был тем, кто забрал Тобираму, а не наоборот. Любой другой альфа мог бы оскалиться на подобное, но Тобирама признал его право и силу, и Мадаре это нравится. Он никогда не будет для Тобирамы просто омегой, и это то, что будет вечно питать огонь между ними и в его груди.

***

- Что? - растерянно переспрашивает Изуна, глядя на неё широко распахнутыми глазами. Его щёки раздуты от данго. Он выглядит глупо. И мило. Сдержав желание поворковать, Тока откидывается на спину и закидывает руки за голову, наслаждаясь ноющим ощущением в мышцах после тренировки. - Тобирама в целом сохраняет достаточную ясность сознания во время гона, - повторяет она. - А ещё он всегда был против помпезной свадьбы с участием длинных носов Старейшин. Не удивлюсь, если он украдёт Мадару в запечатанное поселение Учиха, чтобы пожениться с ним в одиночестве лишь пред глазами Аматэрасу-оми-ками в старом храме. Тогда же он поставит и брачный укус. - Ты хочешь сказать, он не оставит его в гоне? - вскидывает брови Изуна, бросая взгляд в сторону далёкого дома, где Тобирама и Мадара заперлись уже как на четвёртые сутки. - Мадара выйдет из постели осквернённым и у него не будет брачного укуса?! - Ага, - легкомысленно бросает Тока, заранее наслаждаясь тем, что последует после её слов, и... - Благословенные ками, этот кошачий ублюдок! - вопит Изуна, не разочаровывая её. - Он хоть знает, что после этого последует? Старейшины заработают сердечный приступ, если Мадара будет осквернён и не помечен! - затем он громко стонет и впивается пальцами в волосы, дёргая их у корней. - О, великие ками, и Мадара будет на его стороне. Он, конечно же, будет в восторге от идеи брачного укуса не в пылу гормонов, а по обоюдному согласию и принятию в ясности ума. Он не только не будет против, но и согласится на то, чтобы его украли, и Старейшины будут в ярости и они придут ко мне, потому что они всегда идут ко мне, когда Мадара не слушает их, и о-о-о, я собираюсь убить их обоих! - Бедный маленький Учиха, - злорадно, но воркует-таки Тока, наслаждаясь его раскрасневшимся лицом и отчаянием в глазах. - Тяжело тебе придётся. Страдай. Изуна издаёт тонкий скулящий звук и бормочет проклятия в адрес Хаширамы, потому что с него всё это началось, значит, он в целом во всём и виноват. Посмеиваясь, Тока крадёт остатки его данго и запихивает их за щёку, вновь откидываясь на прогретую солнцем землю и довольно жмуря глаза. Тобирама и Мадара наконец-то разобрались между собой, и Тобирама теперь точно счастлив. Изуна выглядит мило, рядом и привычно страдает. Да, определённо, это хороший день.

|End|