Три оттенка безумия

Холст был моим единственным спасением. Он был немым свидетелем, абсурдным исповедником, поглощающим все оттенки моего безумия. А безумие мое было цвета ее волос — густой, смоляной черноты, и цвета ее глаз — пронзительной, ядовито-изумрудной зелени, в которых я тонула с самого первого дня нашей дружбы. Софа. Ее имя звучало как музыка, которую мое сердце играло в унисон с каждым ударом. Она была искусством сама по себе: изящная, с острым умом и смехом, способным осветить самую глубокую тьму. Я, Лера, стала ее тенью, верной спутницей, хранительницей ее секретов. И где-то в этом бесконечном потоке совместных дней, ночей, шепота под одеялом и безумных идей я потеряла себя. Я влюбилась. Без памяти, без остатка, без надежды на взаимность. Она знала. Конечно, знала. Как можно не видеть обожания в каждом взгляде, дрожи в пальцах при случайном прикосновении, готовности бросить все по первому ее зову? Но ее изумрудные глаза смотрели на меня с неизменной, теплой, дружеской нежностью. Это было хуже ненависти. Ненависть — это хоть что-то, эмоция, страсть. А это было… ничего. Просто принятие как факта: вот Лера, моя подруга, которая меня любит. И это всё. А потом появилась Диана. Диана — тоже моя подруга. Была. Шатенка с теплыми, как спелый мед, карими глазами и беззаботной улыбкой. Мы были своим маленьким трио: Софа, я и Диана. Я не заметила, когда между ними пробежала искра. Возможно, я отказывалась это видеть. Помню тот день, когда они объявили. Мы сидели в кофейне, и Софа, сияя так, как никогда не сияла со мной, взяла Диану за руку. —Лер, у нас новость. Мы… вместе. Мир не рухнул.Он замер. Звуки кофейни приглушились, будто меня опустили под воду. Я видела, как их губы шевелятся, слышала какой-то далекий гул их голосов, но не понимала слов. Видела, как ее пальцы — те самые, чье прикосновение я представляла себе ночами, — сплелись с пальцами Дианы. Я что-то сказала. Наверное, поздравила. Улыбнулась. Моя улыбка казалась мне гипсовой маской, приклеенной к лицу. Софа улыбнулась в ответ своей ослепительной улыбкой, и в ее зеленых глазах я увидела не просто счастье. Я увидела любовь. Ту самую, о которой молила вселенную, чтобы она была направлена на меня. Той ночью я впервые набросилась на холст. Это была не картина, это был взрыв. Я выплеснула на него всю черноту, что копилась внутри. Без формы, без смысла, только мазки густой, почти черной краски, сквозь которую пробивался один-единственный ядовито-зеленый глаз. Глаз Софы. Моего проклятия и моего спасения. Но холста стало мало. Краски не могли передать всю горечь, всю всепоглощающую ревность, что разъедала меня изнутри. Я начала следить. Сначала это были просто взгляды украдкой в университете. Потом — «случайные» встречи в парке, где они гуляли, держась за руки. Я пряталась за деревьями и смотрела, как она смеется, как она смотрит на Диану тем взглядом, который должен был принадлежать мне. Каждый их смех был ударом ножа. Каждая нежность — пыткой. Я покупала подзорную трубу (смешно, да? как в плохом триллере) и следила за окном ее спальни. Видела, как они танцуют при приглушенном свете, как Софа обнимает Диану сзади, пока та готовит у плиты. Я видела их жизнь. Идеальную, счастливую жизнь, в которой мне не было места. Мои картины становились все мрачнее. Теперь это были они. Две фигуры. Одна — с каскадом черных волн и ярко-зелеными пятнами глаз. Другая — теплая, коричневая. Они всегда были вместе на моих полотнах, слитые в постыдном, мучительном для меня единстве. Я писала их снова и снова, пытаясь изгнать демонов. Но демоны только крепли. Однажды я проследила за ними на заброшенную фабрику на окраине города. Их излюбленное место для прогулок. Они сидели на старом диване, принесенном кем-то до них, и Диана что-то рассказывала, жестикулируя. Софа смотрела на нее, облокотившись на руку, и улыбалась. И в той улыбке было столько обожания, столько безграничной нежности, что во мне что-то оборвалось.