Пой мне ещё

— Войди. Гисиленса — в домашнем хитоне, уже готовившаяся ко сну — вошла. Сон как рукой сняло, когда цезарь велела позвать её. Керидра возлежала в купальне. Голова покоилась на краю чаши, веки расслабленно смежились. Светлые волосы, обычно собранные на затылке, теперь свободно колыхались в воде и липли к обнажённой шее. Казалось неправильным застать Керидру такой — разнеженной, размягчённой. Уязвимой. Тонкая рука с тихим всплеском поднялась и махнула застывшим у входа телохранителям. — Оставьте нас. Вслед за этим Керидра открыла наконец глаза и посмотрела на Гисиленсу. Улыбнулась, явно пребывая в хорошем настроении и расположенная оказывать милости. — Цезарь приглашает тебя разделить купальню, дукс. — Я польщена, цезарь, — после секундной запинки ответила Гисиленса, — но я не взяла с собой купальные одежды. Если позволите… — Так что с того? — оборвала её Керидра и пожала плечами, отворачиваясь. — Разве рыбам не естественно быть в своей стихии как есть? — Но… — Вода стынет. Керидра вновь заглянула в глаза Гисиленсе, и в этом взгляде не было уже и следа разнеженности. «Цезарь недовольна». Это совсем сбивало с толку, но руки потянулись к поясу раньше, чем растерянность успела взять верх. Она ведь уже почти привыкла. Цезарь постоянно хотела от Гисиленсы странного: партию в шахматы, кубок делённой на двоих амброзии. Порой Гисиленса по утрам заплетала Керидру и помогала ей собраться, хотя в желающих услужить цезарь недостатка не испытывала. Почему Гисиленса? У Гисиленсы не было ни высоких манер, ни утончённости, присущей тем, кто впитывал их с молоком знатных родителей. Только преданность. Хитон бесшумно соскользнул к её ногам. Наготы Гисиленса никогда не смущалась: ей не пришло бы в голову заниматься таким под толщей океана, а нравы людей она так и не смогла перенять полностью, во многом оставшись по местным меркам дикаркой. Но сейчас Гисиленса почему-то остро чувствовала свою обнажённость: каждый изгиб крепкого тела, каждый лоскут кожи, который прожигали насквозь голубые глаза. Под их пристальным наблюдением Гисиленса неторопливо подошла к купальне и соскользнула в чашу. Будь на то её воля, она ушла бы под воду с головой. Керидра протянула мёд, и Гисиленса аккуратно отпила из её рук. — Цезарь сегодня в добром расположении духа, — осторожно заметила Гисиленса. — Цезарь сегодня настроена тебя баловать, — кивнула Керидра. — Ты помогла мне взойти на трон, как и уговаривались. Чего ты хочешь? — Моё желание не изменилось. Я всё так же хочу пира. — Ну а я, — опустошённая чаша с негромким стуком опустилась на мрамор, — всё так же хочу твоё сердце взамен. — Оно и так ваше, цезарь. — Неужели? И когда Керидра склонилась ближе, к Гисиленсе наконец медленно стало приходить понимание, зачем всё это: купальни, нагота и мёд. Так медленно, что Гисиленсе стало за себя по-настоящему стыдно — за свою неуклюжесть и неотёсанность вне поля боя, за своё тугодумие. Она такая глупая — впрочем, чего ждать от рыбы. Игры, стратегии и дипломатия всегда были стезёй Керидры. Пальцы пригладили тонкие чешуйки на скуле, как ласкают морду домашних псов. Затем скользнули ниже, под челюсть, приподняли лицо за подбородок. Кончик носа ткнулся в щёку Гисиленсы, и… Гисиленса вздрогнула всем телом, сомкнув острые зубы. Её сложно было застать врасплох, но Керидре удалось и это. Теперь она сидела напротив с кровью на нижней губе, удивлённо смаргивая. Гисиленса закрыла лицо ладонями, поддавшись порыву и окончательно растеряв манеры. Стыд мучительно пожирал её изнутри. — Ваше высочество, — глухо забормотала она с несвойственной для себя торопливостью. — Простите меня. Я не ожидала, растерялась, я случайно, мне очень жаль, я… — Дукс. Мимолётное прикосновение к тыльной стороне ладони мгновенно заставило Гисиленсу замолчать. Она посмотрела на Керидру сквозь щёлку в пальцах — та улыбалась, а с подбородка в купальню капало жидкое золото. — Посмотри, что ты наделала. Придётся привести меня в порядок. Но, когда Гисиленса потянулась к лицу Керидры, чтобы стереть кровь, та со смешком перехватила её запястье. — Я не это имела в виду. И, прежде чем Гисиленса сгорела от смущения окончательно, добавила: — Поцелуй меня. Слова прозвучали так легко и нежно, что сомнений не оставалось: это просьба, а не приказ. Гисиленса вдруг отчётливо ощутила, что может отстраниться, встать, уйти, и ей ничего за это не будет. Но приободрённая мягкостью тона, она лишь выполнила просьбу так же безукоризненно, как до сих пор исполняла приказы. И отдала своё сердце — по-настоящему. * * * Гисиленса всё так же не приходит сама — её зовут в императорские покои каждый раз, но теперь ей хорошо известно, зачем её ждут. Гисиленса узнаёт новое каждый раз. Несмотря на тяжёлый нрав цезаря, рука у неё лёгкая — пальцы путаются в длинных волосах Гисиленсы, ласково давят на затылок, притягивая ближе. Гисиленса учится дарить поцелуи так же легко — без привкуса крови и мёда, как тогда в купальне. Иногда она невпопад вспоминает об этом, и ей снова становится неловко. Гисиленса прячет смущение, вжимаясь лицом в чужое тело, трогает его руками и губами, и, в конце концов, забывается. Керидра не приказывает, даже не просит. В сорвавшемся стоне — бессловесная мольба, которая пьянит вернее любой амброзии. Иногда Гисиленсе удаётся собрать по крупицам своё самообладание, и она нарочно упрямится, тянет до последнего — тем слаще развязка после. Но не сегодня. Сегодня дрожащие пальцы гладят внутри бедра и скользят между ног. Керидра охает и слабо улыбается. — Дукс сегодня не настроена медлить. «Дукс сегодня настроена баловать», — хочется сказать Гисиленсе, но разница в их положении так прочно отложилась на подкорке, что слова застревают комом. Вместо этого она целует искусанные губы и спускается ниже — к маленькой груди с острыми сосками. А затем всё становится по-звериному просто и по-человечески хрупко — прижаться губами к трепетному животу, зарыться носом в пену светлых курчавых волос на лонном бугорке. Собрать языком солёную влагу ниже. — Спой мне перед сном. Гисиленса приоткрывает глаз. Можно было бы подумать, что она задремала, но Керидра этим не обманывается. Знает, что Гисиленса будет ждать или этой её просьбы, или короткого поцелуя в лоб на ночь. — Час поздний, — без особой надежды возражает Гисиленса. — Спой мне об огненном звере Сталесклепе, — Керидра ожидаемо не обращает никакого внимания, шепчет горячо и вдохновенно, словно доверяя Гисиленсе большой секрет. — О путешествии к звёздам. О сотнях планет, чьи жители преклонят передо мной колени. Она садится в постели и тянет на себя Гисиленсу. Та позволяет себе едва слышный вздох прежде, чем сесть рядом. Касается обнажённого плеча осторожно и предупреждающе. — Грёзы, в которые погружают мои песни, слишком сладкие. Слишком дурманящие. После них тяжело возвращаться к действительности, хочется грезить всё чаще и чаще. Люди быстро привыкают. Вот и вам уже не спится без песен. Керидра фыркает. Коротко трогает губами чешуйки на скуле. По хребту бегут мурашки, когда зубы цепляют мочку, а на виске оседает с выдохом: — Ну так пой мне ещё.