Плодоносная тьма Эребора

      Он не знал, сколько пролежал так. Время спрессовалось в одно сплошное ощущение: тяжесть, пульсация и всепроникающий стыд. Дышать было трудно — огромный, тугой живот давил на диафрагму, заставляя каждый вдох быть коротким и поверхностным.       Он лежал на спине, уставившись в непроницаемый полог крон, и чувствовал, как внутри него шевелится что-то большое, активное, живое. Каждое движение отзывалось странным, глубоким эхом во всем теле, напоминанием о его ужасающем состоянии.       Его тело, освобожденное от пут, было полностью во власти происходящего внутри. Он пытался поднять руку, дотронуться до выпуклого, горячего шара своего живота, но мышцы не слушались, будто парализованные остатками яда и шоком. Он мог только лежать и чувствовать. Чувствовать, как жизнь, которую в него вложили против его воли, растет и набирается сил.       Именно это, это шевеление, казалось, было маяком в тихом лесу.       Сначала до него донесся топот. Глухой, множественный, отдающийся вибрацией в земле. Потом — хриплое, прерывистое сопение, обнюхивание. Воздух, и без того насыщенный сладкими и гнилостными ароматами, внезапно наполнился острым, звериным запахом пота, мускуса и чего-то медного.       Из-за деревьев вышли они.       Существа. Двуногие, но лишь отдаленно напоминающие людей. Их тела были покрыты грубой, свалявшейся шерстью, мышцы перекатывались под кожей с каждой несущейся походкой. Морды были вытянутыми, уши острыми, а в глазах, желтых и умных, горел не голод, а нечто иное — дикое, необузданное любопытство и похоть.       Их было трое. Они остановились в нескольких шагах, образовав полукруг. Их взгляды скользнули по его беспомощному телу, но не задержались на лице, полном слез и ужаса.       Их привлекло другое. Его живот. Огромный, беременный, мерно подрагивающий от внутренних движений.       Один из них, самый крупный, с шрамом через мокрый нос, сделал шаг вперед. Он опустился на корточки, и его горячее, влажное дыхание обожгло кожу на бедре Алекса. Алекс попытался отползти, издав слабый, хриплый звук, больше похожий на стон. Это было бесполезно.       Морда зверя повернулась к его беременному животу. Шершавый, горячий язык лизнул напряженную кожу, оставляя за собой полосу слюны и мурашки. Алекс вздрогнул всем телом. Прикосновение было животным, грубым, но в его перевозбужденном, отравленном состоянии оно вызвало новую, постыдную волну ощущений.       Больший зверь издал низкое, одобрительное ворчание. Он подал знак другим.       Они набросились не со злостью, а с жадностью. Их руки — больше похожие на лапы с толстыми когтями — схватили его за плечи и бедра, прижимая к земле. Грубая шерсть терлась о его кожу, когти оставляли царапины, но не глубокие, не кровавые. Это было не насилие с целью покалечить. Это было заявление права собственности.       Он был повернут на бок, потом на живот. Его огромный, тяжелый живот устроили на подушке из мха, чтобы он не мешал. Один из зверей придержал его за плечи, другой грубо раздвинул его ноги. Алекс закричал, наконец-то обретя голос, — крик полный отчаяния, унижения и предательского, физиологического возбуждения, которое пробивалось сквозь ужас.       Больший зверь пристроился сзади. Алекс почувствовал между своих ягодиц нечто твердое, пульсирующее и невероятно большое. Он зажмурился, пытаясь снова уйти, спрятаться в себе, но его тело предало его. Оно было влажным, готовым, растянутым предыдущими «гостями». Оно само открылось грубому, звериному члену, который с одним мощным, уверенным толчком вошел в него до самого основания.       Боль была острой, но краткой, и ее тут же затмила всесокрушающая волна чего-то иного. Чувство невероятной полноты, растяжения, заполненности. Зверь над ним зарычал, его животные, мощные толчки раскачивали все тело Алекса, заставляя его беременный живот колыхаться и биться о мох. Каждое движение отзывалось глухим ударом где-то в самой его сердцевине.       Первый еще не закончил, как второй уже подходил к его лицу, направляя в его открытый, стонущий рот свой член. Густой, терпкий запах ударил в ноздри. Алекс задыхался, давился, но его голова была крепко зафиксирована. Он был просто объектом, сосудом, который используют со всех сторон.       Он потерял счет времени, потерял связь с реальностью. Существа сменяли друг друга, метя его своим семенем, смешивая его с тем, что уже было внутри, закрепляя свою собственность на нем и на том, что он носил. Их узел, утолщение в основании, застревало в нем каждый раз, приковывая его к ним на долгие, томительные минуты, в течение которых он чувствовал, как его живот наполняется еще больше, становится еще тяжелее.       Когда последний из них, с глухим рычанием, извлек себя из него, Алекс лежал в полной прострации. Его тело было покрыто слюной, семенем, царапинами и следами от когтей. Но самым ужасным было ощущение внутри. Его беременный живот, и без того огромный, теперь был просто чудовищным. Он выпирал перед ним как тугой, горячий шар, кожа натянулась до предела, проступала сетка вен. Внутри все двигалось, бултыхалась, будто существа, вложенные в него, дрались за место, подпитанные новыми порциями семени.       Звери, закончив, обнюхали его еще раз, флегматично, как завершенную работу. Больший лизнул его щеку, оставив полосу липкой слюны, и затем вся троица так же внезапно, как и появилась, скрылась в чаще, оставив его одного.       Он лежал на боку, подтянув колени к своему невероятно огромному животу, в позе, напоминающей младенца в утробе. Но он сам был утробой. Утробой, несущей в себе чудовищный, гибридный плод. Тихие, безутешные рыдания трясли его, но даже они затихали, наталкиваясь на всепоглощающую физическую реальность его тела. Он был испорчен окончательно и бесповоротно.