Плодоносная тьма Эребора

      Он не мог двигаться. Не хотел. Огромный, отяжелевший живот лежал на земле, как якорь, приковывающий его к этому месту позора. Каждое шевеление внутри отзывалось глубокой, тупой болью и странным, давящим ощущением на все внутренние органы.       Дышать было почти невозможно — лишь короткие, поверхностные вздохи, которых едва хватало, чтобы не потерять сознание. Сознание… он почти жаждал этого. Но его не отпускало. Оно цеплялось за реальность, заставляя чувствовать каждый сантиметр своего растянутого, изуродованного тела.       Воздух над ним сгустился и померк. Не от наступающей ночи, а от внезапно сгустившейся тени. Фигуры вышли из пространства между деревьями без единого звука, не потревожив ни былинки.       Их было трое. Высокие, неестественно худые, словно выточенные из обсидиана и лунного света. Их черты были размыты, словно сквозь дымку, но в них не было ничего человеческого — лишь холодная, бездушная геометрия. Длинные пальцы, больше похожие на хирургические инструменты, чем на конечности, свисали до колен. Они не смотрели на него. Их взгляды — если то, что скрывалось в глубоких глазницах, можно было назвать взглядом — были устремлены на его беременный живот. Они изучали его с холодным, клиническим интересом.       Паника, знакомая и изматывающая, попыталась подняться в его горле, но вылилась лишь в хриплый, беззвучный выдох. Эти существа не источали животной похоти или инстинктивной жажды размножения. От них веяло леденящей пустотой. Безразличием ледника.       Один из них поднял руку. Без усилия, без видимой команды, тело Алекса оторвалось от земли. Он не почувствовал толчка — просто исчезла опора. Он завис в воздухе, беспомощный и тяжелый, его конечности бессильно свисали, а живот устрашающе выпирал вперед. Магия держала его в невидимых тисках, не причиняя боли, но и не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление.       Они понесли его по лесу. Деревья расступались перед ними, образуя мрачный, торжественный коридор. Вскоре они вышли на небольшую поляну. В центре ее стоял массивный каменный блок, темный и отполированный до зеркального блеска тысячами прикосновений. Алтарь.       Его опустили на холодную, гладкую поверхность камня. Прикосновение было ледяным после влажного тепла мха и заставило его вздрогнуть. Затем появились они.       Не цепи из металла, а плети сгустившейся тени. Они обвили его запястья, щиколотки, потянули, заставив его тело выгнуться в неестественной, унизительной позе. Его раскинули на камне, обнажив все, что только можно было обнажить. Его ноги были согнуты в коленях и грубо раздвинуты, открывая доступ к его растянутым, испачканным входам. Его огромный живот лежал на груди, тяжелый и доминирующий, мешая дышать и постоянно напоминая о своем присутствии.       Он был полностью обездвижен. Привязан тенями к алтарю, как жертва.       Гуманоиды приблизились. Их безликие лица склонились над ним. Они не дышали. Не издавали звуков. Один из них провел длинным, холодным пальцем по выпуклой кривой его живота. Алекс скулил от ужаса, чувствуя, как кожа под этим прикосновением покрывается мурашками.       Затем появились Инструменты.       Они материализовались из воздуха в их руках. Кристаллы, отполированные и идеально гладкие, которые начали мягко вибрировать, едва коснувшись его кожи. Металлические стержни, холодные и тонкие, с закругленными концами. И… кляп. Но не обычный. Он был сделан из того же, что и тени, удерживающие его, но более плотный, обсидианово-черный.       Один из гуманоидов взял его. Другой своими ледяными пальцами разжал ему челюсти. Алекс мотал головой, пытаясь вырваться, но тени держали его с неумолимой силой.       Холодный, гладкий материал ввели ему в рот. Он не был твердым — он поддавался, растягивался, заполняя собой все пространство, не давая сомкнуть зубы, не давая издать ни звука, кроме глухого, захлебывающегося бульканья.       И началось.       Холодный, вибрирующий кристалл коснулся его промежности. Вибрация была нежной, почти ласковой, но она не несла утешения. Она будила нервы, заставляя его и без того чувствительное тело содрогаться в непроизвольных спазмах. Он пытался вырваться, но его держали.       Металлический стержень, холодный и безжизненный, скользнул внутрь него. Медленно, с чудовищным, методичным терпением. Он растягивал, готовя путь. Движения были точными, выверенными, лишенными какого-либо намека на эмоцию или страсть. Это была процедура. Подготовка объекта к использованию.       Они работали над ним, как механики над машиной. Кристаллы вибрировали на его сосках, заставляя их затвердевать от боли и непроизвольного возбуждения. Стержни сменяли друг друга, каждый чуть толще предыдущего, растягивая его до немыслимых пределов, но не разрывая. Они знали пределы его тела лучше, чем он сам.       Вся эта пытка была направлена на одну цель — его центр. Место, где сходились все нити его унижения. Они растягивали его, готовя к финальному акту. Кляп во рту вибрировал, словно живой, тоже постепенно расширяясь, готовя другой выход.       Слезы ручьями текли по его вискам, заливая уши. Его тело, преданное и развращенное, отвечало на их холодные, бездушные ласки. Оно нагревалось, извивалось в теневых путах, выдавая свою постыдную готовность. Боль смешивалась с пронзительным, извращенным удовольствием, и он ненавидел себя за каждую предательскую судорогу наслаждения.       Они добились своего. Его тело, даже его беременный, чудовищно растянутый живот, было готово. Оно было идеально подготовленным сосудом, ждущим своего наполнения. Или опустошения.       Гуманоиды отступили. Их инструменты исчезли. Они стояли вокруг алтаря, безмолвные наблюдатели, их внимание было приковано к его распятому, дрожащему телу. Их работа была завершена. Они ждали. Ждали, когда начнется главное. Но что?