Плодоносная тьма Эребора

      Он лежал. Время текло сквозь него, как вода сквозь решето, не оставляя следов. Он был пустым сосудом, выдоенным до дна. Каждое дыхание давалось с трудом, отзываясь болью в растянутых мышцах живота и содранном горле. Воздух, все еще сладкий и душный, больше не вызывал того животного ответа — лишь тошноту и чувство глубочайшей опустошенности.       Его тело было картой его унижений. Липкие подтеки семени и слюны на бедрах и груди. Испещренная следами от щупалец и когтей кожа. Дряблая, морщинистая складка на месте когда-то тугого, беременного живота — безмолвное и самое ужасное напоминание.       Он был похож на сдувшийся воздушный шар, брошенный после праздника.       Он медленно, с невероятным усилием, пошевелил пальцами. Затем рукой. Скрипя каждым мускулом, он попытался поднять голову. Мир поплыл перед глазами, но он упрямо заставил себя сесть. Голова закружилась, и его тут же вырвало на камень прозрачной, горькой желчью. Тело тряслось от слабости и конвульсивных спазмов.       Именно в этот момент, в разгар его немощи, край глаза зацепил мерцание. Тусклое, едва заметное, в нескольких шагах от алтаря. Он медленно, преодолевая тошноту, повернул голову.       Портал.       Он висел в воздухе, такой же, как и тогда, в его комнате. Зеркальная поверхность из света и тени колыхалась, как вода, отражая не деревья Эребора, а очертания его собственного, знакомого мира. Он видел краешек своего кресла, разбросанные по полу вещи. Спасение. Всего в нескольких метрах.       Он попытался встать. Ноги, ватные и непослушные, подкосились, и он грузно рухнул на камень, больно ударившись коленом. Слезы бессилия снова выступили на глазах. Он был слишком слаб. Слишком разбит. Лес, казалось, смотрел на его жалкие попытки с безразличным молчанием.       Но что-то внутри него, какая-то последняя, неистребимая искра инстинкта самосохранения, заставила его ползти. Он не встал. Он сполз с алтаря, свалился на мягкий, влажный мох и пополз. Волоча за собой обессиленное тело, оставляя на земле влажный след.       Каждый сантиметр давался мукой. Мышцы горели, голова раскалывалась. Он не смотрел по сторонам, боясь увидеть в тенях новые пары глаз. Он полз, уставившись в мерцающий портал, как в последнюю надежду.       Казалось, прошла вечность. Его пальцы вцепились в мягкую землю, он подтягивал свое тело, как мешок с костями. Портал был уже близко. Он чувствовал исходящее от него странное колебание воздуха — сухое, прохладное, пахнущее пылью и домом.       И тогда он услышал это. Тихий, влажный шелест где-то позади. Щелчок хитиновых лап о камень. Он замер, сердце бешено заколотилось в груди. Они не отпустят. Они передумали. Сейчас снова начнется этот кошмар. Последний, потому что он его уже не переживет.       Он сжался в комок, ожидая прикосновения щупалец, укуса, чего угодно.       Но ничего не произошло.       Шелест стих. Присутствие, казалось, просто наблюдало. Оценивало. И… отпускало.       Инстинкт Эребора был удовлетворен. Он был использован по назначению, его миссия выполнена. Он был больше не интересен. В этом было последнее, самое горькое унижение — его не просто отпускали. Его выплевывали, как отработанный материал.       Собрав последние силы, отчаянным рывком он подполз к самому порталу. Край его дрожал и вибрировал. Алекс не раздумывал. Он сунул руку внутрь, почувствовал знакомую прохладу своей комнаты, и, собрав волю в кулак, вполз в мерцающий проем.       Переход был мгновенным и болезненным, будто его выдернули за крючок из плоти. Давление, свет, гул — и резкая, оглушительная тишина.       Он рухнул на твердый, запыленный пол. Пол его комнаты. Воздух был сухим и неподвижным. Пахло пылью, старой пиццей и… нормальностью. Такой оглушающей, что на нее давило.       Он лежал, не в силах пошевелиться, вслепую втягивая в себя знакомые запахи. Тело ломило так, будто его переехал грузовик. Он был голый, покрытый грязью, следами от связок и липкими подтеками, уже высыхающими на его коже. Он повернул голову и увидел осколки каменного диска, разбросанные по полу. Портал исчез.       Тишину разорвал резкий, пронзительный звук — его собственный, сдавленный всхлип. А потом еще один. И вот его уже трясло от беззвучных, судорожных рыданий. Слезы текли по вискам, растворяя прилипшую грязь, и капали на потертый линолеум. Он плакал от боли, от стыда, от ужаса. От осознания того, что с ним произошло. От чудовищной пустоты внутри, которая была куда страшнее любой боли.       Он медленно поднял дрожащую руку и положил ее на свой живот. На дряблую, пустую кожу, которая еще несколько часов назад была тугой и полной чужой жизни.       И тогда, сквозь рыдания, сквозь боль и отвращение к самому себе, его пронзило иное чувство. Острое, как лезвие, и невыносимо постыдное.       Тоска.       Безумная тоска по тому всепоглощающему, адскому экстазу. По той полноте. По тому чувству, когда его существование сужалось до чистой, нефильтрованной похоти, не оставляя места для мыслей, для страха, для самого себя.       Он сжался в комок на холодном полу, всхлипывая и пытаясь вытереть ладонью липкие следы на бедрах. Но он знал, что некоторые следы не сотрутся никогда. Они остались внутри. В памяти его тела. В разуме, который теперь навсегда был поделен на «до» и «после».       Он был свободен. Он был дома. Он был жив.       Но он уже никогда не будет прежним. И в глубине души, в самом темном уголке своей израненной души, он уже с ужасом ждал того дня, когда эта тоска станет сильнее страха. Сильнее разума.