Плодоносная тьма Эребора

      Тишина, наступившая после отступления гуманоидов, была хуже любого звука. Она была густой, давящей, звенящей в ушах. Алекс лежал на ледяном камне, распятый тенями, его тело — один сплошной оголенный нерв. Каждая частица его существа, растянутая, подготовленная, ждала. Ожидание было пыткой, мучительнее любого прикосновения.       И оно началось не снаружи. Оно началось изнутри.       Первая схватка пришла, как удар грома под землей. Глухая, сокрушительная волна боли, исходящая из самого центра его нутра, оттуда, где копилось нечто чудовищное. Его тело напряглось в теневых путах, из горла вырвался сдавленный, захлебывающийся стон, заглушаемый кляпом. Живот, огромный и тугой, закаменел, стал как скала.       Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя дрожь и холодный пот. Алекс судорожно, поверхностно дышал через нос, глаза закатились от ужаса. Это было оно. То, к чему его так «готовили».       Вторая схватка накатила быстрее, сильнее. Она не просто била — она скручивала его изнутри, выворачивала наизнанку. Это была не та боль, которую можно локализовать. Она была везде. В костях, в мышцах, в каждой клетке его растянутого живота. Он рвал связки, пытаясь вырваться, но тени держали его с неумолимой силой. Слезы лились ручьями, смешиваясь с потом на его висках.       А потом… что-то переключилось.       Следующая волна боли пришла, и вместе с ней — невыносимый, огненный спазм удовольствия. Его тело, доведенное до пика чувствительности холодными ласками гуманоидов, отравленное феромонами и ядами, не выдержало. Нервные окончания, сжатые в тисках боли, взорвались сигналами наслаждения.       Боль и экстаз слились воедино, стали неразделимы. Он больше не мог отличить одно от другого. Каждый мучительный толчок изнутри заставлял его тело дрожать в немом крике оргазма. Его член, забытый и бесполезный, напрягся и исторгнул семя на холодный камень без всякого прикосновения, лишь от чудовищного, извращенного напряжения всего существа.       Роды стали актом грубейшей, животной похоти.       Он чувствовал, как что-то огромное, твердое и неистовое движется в нем, пробиваясь к выходу. Давление внизу стало невыносимым. Он рвался, тужился, его тело работало против его воли, подчиняясь древнему, животному инстинкту.       И тогда кляп во рту начал меняться. Гладкий, обсидиановый материал, уже растянувший его рот, стал податливым, эластичным. Он начал расширяться, растягиваться с тихим, влажным звуком. Это было чудовищно. Унизительно. Его челюсти, его горло, его дыхательное горло — все растягивалось, образуя идеально гладкий, неестественный туннель.       Гуманоиды наблюдали безмолвно. Их работа была сделана. Они создали идеальные родовые пути.       Потуги стали непрерывными. Волны боли-наслаждения катились одна за другой, не давая передышки. Алекс бредил в полузабытьи, его сознание плавало в океане чистого, нефильтрованного ощущения. Он был уже не человеком, а просто функцией, процессом, машиной для рождения.       С оглушительным, внутренним щелчком что-то встало на место. Голова. Голова того, что он носил.       Последняя, сокрушительная потуга выгнула его спину дугой. Его тело напряглось до предела, каждое мышечное волокно кричало. И через растянутый до невероятных размеров кляп, ставший родовым каналом, оно вышло.       Не физическое существо из плоти и крови. А сгусток чистой, слепящей энергии.       Изумрудный, как энергетик, что привел его сюда, и черный, как ночь Эребора. Он вибрировал, издавая низкий, вибрирующий гул, и был невероятно горячим. Он медленно, словно нехотя, прошел через его горло и выскользнул из его разинутого рта, зависнув в воздухе на мгновение.       Облегчение было мгновенным и всепоглощающим. Боль ушла, оставив после себя пустоту и дрожь. Его живот, еще большой, но уже пустой и дряблый, болезненно сжался.       Но это был не конец.       Вторая волна потуг уже накатывала. И третья. Он рожал снова и снова. Сгустки энергии разных оттенков — кроваво-красные, масляно-желтые, мертвенно-бледные — один за другим выходили из него через растянутое горло. Каждое «рождение» было новым витком боли и принудительного, конвульсивного экстаза, выжимающего из него последние соки.       Когда последний сгусток, маленький и тусклый, покинул его, он рухнул на камень, полностью опустошенный. Тени, державшие его, рассеялись. Кляп сжался и выпал из его онемевшего рта.       Сгустки энергии, его «дети», повисли в воздухе, словно оценивая мир. Затем, один за другим, они устремились вниз, в сам камень алтаря, и растворились в нем, как вода в песке. Мир Эребора впитал их, принял эту жертву плоти и энергии.       Алекс лежал без движения. Дышал прерывисто, поверхностно. Его тело было разбитым, опустошенным донельзя. Живот спал, оставив после себя лишь дряблую, покрытую морщинами кожу и пугающую пустоту внутри. По его бедрам стекали жидкости — его собственные и те, что остались от существ.       Он был пуст. Использован. Выпотрошен.       Гуманоиды посмотрели на результат. Ни одобрения, ни разочарования. Просто констатация факта. Их тенистые фигуры растаяли в воздухе, словно их и не было.       Он остался один. Лежал на холодном камне и смотрел в черное небо сквозь щель в кронах, не в силах пошевелиться. В памяти всплывали обрывки пережитого: боль, наслаждение, унижение. И самое ужасное — в самой глубине его израненной души шевеливалась та самая, предательская тоска по тому всесокрушающему, животному экстазу, что едва не свел его с ума. Он ненавидел себя за это. Но не мог отрицать.       Он был жив. Но был ли он еще человеком?