Пушистик

Два месяца. Шестьдесят дней терпеливой, нежной заботы, ставшие для Пита и Макао целой эпохой возрождения. Физические следы ада исчезали первыми. Под чуткими пальцами Макао и благодаря усиленному питанию (крошечные порции лучшего куриного филе, паштеты, витамины, которые Макао кропотливо подмешивал в еду) шерсть Пита снова стала ослепительно белой и пушистой, как свежевыпавший снег. Она переливалась под лучами солнца, заглядывавшего в комнату Макао – комнату, ставшую их крепостью. Следы от ошейника стерлись, тонкие полоски на спине окончательно затянулись и скрылись под густой шерстью. Котенок больше не напоминал жалкий комочек дрожи. Он набрал вес, его движения стали увереннее, плавнее, полными кошачьей грации, просыпавшейся из-под слоя страха. Но истинное чудо происходило не снаружи, а внутри. Доверие, хрупкое, как первый ледок, крепло с каждым днем, с каждой лаской, с каждым тихим словом, сказанным Макао. Пит по-прежнему сжимался в комок и замирал при звуке чужих шагов за дверью, при резких звуках. Но в присутствии Макао он расцветал. Он мурлыкал теперь громко, без хрипоты, глубоким, довольным гулом, когда Макао чесал его за ухом (особенно за тем самым, с серым пятнышком) или гладил по спинке. Он терся щекой о его руку, ногу, подбородок, оставляя невидимые метки принадлежности. Он засыпал, развалившись на спине, пушистым белым брюшком кверху, прямо на коленях у Макао во время учебы или просмотра фильмов – высший знак кошачьего доверия и безопасности. Его синие глаза, когда он смотрел на Макао, светились безграничной преданностью и спокойной радостью. Он откликался на имя "Пушок" легким поворотом головы и мурлыканьем. Он играл – сначала робко, с перышком на веревочке, а потом все азартнее, с мячиками и бумажными бантиками, забываясь в сиюминутном счастье. Он был тенью Макао, его теплым, пушистым продолжением. Но в его глазах, особенно в моменты тишины, когда он просто смотрел на своего спасителя, читалась глубина, не свойственная обычным котам. Глубина, которая намекала на тайну, о которой знал Вегас и о которой Макао старался не думать, боясь разрушить хрупкое счастье. Однажды вечером, через два месяца и три дня после возвращения из ада, все изменилось. Макао сидел на ковре, спиной к кровати, перебирал гитарные аккорды. Пит, как обычно, устроился рядом, свернувшись калачиком, его мурлыканье сливалось с тихим звоном струн. Внезапно мурлыканье оборвалось. Макао почувствовал, как знакомое теплое пятно у его бедра сдвинулось. Он обернулся. На ковре, где только что лежал белый котенок, сидел… парень. Лет семнадцати, не больше. Худощавый, почти хрупкий на вид, с бледной кожей и невероятно пушистыми, ослепительно белыми волосами, в которых торчали два очаровательных кошачьих уха с серым кончиком на левом. Из-под просторной футболки Макао (которую он, видимо, стащил с кресла) выглядывал длинный, пушистый белый хвост, нервно подрагивающий кончиком. Но больше всего Макао поразили глаза. Огромные, миндалевидные, синие-синие, как незабудки, как море в солнечный день. Те самые глаза Пушка, но теперь в человеческом лице, полные такого же немого страха, надежды и… узнавания. Макао замер. Гитара выскользнула из его ослабевших пальцев с глухим стуком. Он не дышал. Мир сузился до этого невероятного существа на его ковре. Парень с кошачьими ушами сглотнул, его пальцы вцепились в край футболки. Он открыл рот, и голос, тихий, чуть хрипловатый, но чистый и молодой, прозвучал в тишине комнаты: – Я… я не хотел пугать. – Он замолчал, собираясь с духом. Потом поднял глаза, полные слез, на Макао. – Меня зовут Пит. Настоящее имя. Пит Понгсакорн. Я… я гибрид. Кот-гибрид. Макао все еще не мог пошевелиться. Он смотрел на эти знакомые синие глаза, слышал голос, в котором угадывалось что-то от тихого мяуканья Пушка. Страх Вегаса, его предупреждение – все это обрушилось на него, но не как удар, а как… озарение. Правда. Это была правда. Пит, видя его шок, поспешно заговорил, слова лились, как из прорванной плотины, смешанные со слезами: – Я прятался… так долго прятался… Потому что меня боялись. Отдавали. Били. В том приюте… они знали. Они хотели… продать. Как игрушку. Сломать. – Он содрогнулся всем телом, уши прижались к голове. – Но ты… ты нашел меня. Спас. Даже когда я был просто котенком. Даже когда я был… сломан. Ты дал мне дом. Имя. Любовь. – Его голос дрогнул. – Я так боялся показаться… испугать тебя. Но я больше не могу прятаться. Не от тебя. Ты… ты мой дом. Моя безопасность. Мое солнце, Макао. Он замолчал, опустив голову, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Хвост беспомощно лежал на ковре. И тогда Макао сдвинулся с места. Не раздумывая, не боясь, он подполз к Питу на коленях. Его руки, дрожащие, но твердые, осторожно коснулись бледных щек, подняли опущенное лицо. Он смотрел в эти синие глаза, полные слез и такого знакомого, такого родного света. – Пит, – прошептал Макао, и его голос тоже дрожал, но от нахлынувшего потока невероятных чувств – изумления, жалости, нежности и огромной, всепоглощающей радости. – Пит Понгсакорн. – Он провел пальцем по мокрой от слез щеке. – Ты не испугал меня. Ни капли. – Макао засмеялся, коротким, счастливым смешком, и слезы покатились по его собственным щекам. – Ты просто… ты стал больше. И у тебя есть ушки! – Он осторожно, почти с благоговением, коснулся кончика теплого, пушистого уха с серым пятнышком. Пит вздрогнул, но не отпрянул, его хвост дрогнул и слабо завильнул. – И хвостик! – Макао рассмеялся снова, чисто, по-детски радостно. – Ты потрясающий! Просто… потрясающий! Он не сдержался. Он обнял Пита. Крепко, но осторожно, чувствуя под футболкой хрупкие кости, слыша его прерывистое дыхание и тихие всхлипы. Пит сначала замер, потом его руки медленно обняли Макао в ответ, сначала неуверенно, потом все крепче. Он уткнулся лицом в его плечо, его тело сотрясали рыдания, но теперь это были слезы облегчения, счастья, освобождения. – Я боялся… – выдохнул Пит в ткань его футболки. – Что ты прогонишь… – Никогда! – Макао отстранился, держа Пита за плечи, глядя прямо в его синие глаза. Его собственные глаза сияли. – Слышишь? Никогда! Ты мой Пушок. Мой Пит. Мой… друг. Неважно, в какой форме. Ты дома. Навсегда. Они сидели на ковре, обнявшись – человек и кот-гибрид, чудом нашедшие друг друга сквозь боль и предательство. Весна за окном казалась ярче, музыка в душе Макао – громче. Шрамы душевные еще заживали, но в этот момент, глядя на сияющие синие глаза Пита, на его доверчиво поднятые ушки и счастливо подрагивающий хвост, Макао знал: самое страшное позади. Впереди была новая, удивительная жизнь. И он был готов к ней. Вместе со своим Пушком. Со своим Питом.

***

Жизнь в крыле Макао потекла по новому руслу, наполненному тихим смехом, гитарными переборами и осторожными шагами Пита, учившегося ходить на двух ногах без подрагивающего хвоста, выдававшего его волнение. Они были неразлучны. Пит, в своих забавных человечьих одеждах (часто это были вещи Макао, слегка великоватые), с ушками, чутко улавливающими каждый звук, и хвостом, который вилял, как барометр настроения, стал не просто другом – он стал частью Макао. Вегас знал. Через слуг, через редкие украдкой взгляды в приоткрытую дверь, он видел белую голову, склонившуюся над книгой рядом с темноволосой головой брата, видел, как они тихо перешептываются, как Пит осторожно берет чашку человеческими руками, но с кошачьей грацией. Знание жгло. Он видел существо, которого боялся, которого отдал на растерзание, теперь живущего в сердце его брата. Его подозрения подтвердились самым невероятным и пугающим образом. И это подтверждение не принесло облегчения, только новую волну вины и тревожного вопроса: Что теперь? Он пытался держаться подальше. Давать им пространство. Но дом был общим, и судьба свела их лицом к лицу в холле утром, когда Макао ненадолго отлучился на кухню за чаем, а Пит ждал его у окна, любуясь первыми лучами солнца, падавшими на его пушистые белые уши. Вегас вышел из своего кабинета, направляясь к выходу, и замер. Пит стоял спиной к нему, его силуэт на фоне света – стройный, почти хрупкий подросток с неестественно белыми волосами и… ушами. И хвостом, который медленно вилял в такт какому-то внутреннему ритму. Вегас невольно сделал шаг, щелкнула половица. Пит обернулся молниеносно. Его синие глаза, такие же огромные и выразительные, как у котенка, расширились от ужаса. Он узнал Вегаса мгновенно. Все его тело напряглось, как тетива лука. Уши резко прижались к голове, шерсть на них встала дыбом. Хвост взметнулся вверх, пушистый и напряженный, как ерш. По его бледной коже пробежали мурашки, видимые даже на расстоянии. Он не зашипел, но его губы непроизвольно приоткрылись, обнажив острые, совсем не человеческие клыки. Вегас увидел в его взгляде не просто страх. Он увидел первобытный ужас жертвы перед палачом, животный инстинкт бегства или атаки. Увидел отражение той боли и предательства, которые он принес в его жизнь. – Ты… – вырвалось у Пита хриплым шепотом, его руки сжались в кулаки, ноги инстинктивно приняли устойчивую позу, готовую к прыжку. Века задрожали, в глазах заблестели невыплаканные слезы ярости и незаживающей травмы. – Ты… Человек, который бросил. Вегас стоял как вкопанный. Он ожидал страха, возможно, ненависти. Но не этой… этой живой картины террора, обращенной на него. Он видел, как дрожит этот юноша-гибрид, как его кошачья сущность рвется наружу под давлением паники. Он видел в нем не угрозу, а глубоко травмированное дитя, чью жизнь он разрушил. И это зрелище было в тысячу раз страшнее любых его подозрений. – Пит… – начал Вегас, его голос звучал чужим, сдавленным. Он не знал, что сказать. Извинения? Они были прахом перед этим ужасом. Оправдания? Их не существовало. – Не подходи! – Пит отпрянул к стене, его спина вжалась в холодные обои. Его голос сорвался на высокую, почти звериную ноту. Хвост бил по воздуху нервными ударами. – Не тронь меня! Не тронь Макао! Он не кричал на Вегаса как на главу мафии. Он кричал на него как на монстра из своего кошмара. И Вегас понимал, что для Пита он именно монстр. Навсегда. – Я не… – попытался снова Вегас, поднимая руки ладонями наружу в жесте, который должен был означать мир, но выглядел лишь как беспомощность. – Я не причиню тебе вреда. Ни тебе, ни Макао. – Врешь! – Пит выдохнул слово с такой горькой уверенностью, что Вегас внутренне содрогнулся. – Как тогда! Ты солгал Макао! Ты отдал меня! Ты знал! Знаешь всегда! И снова соврешь! – Каждое обвинение било точно в цель. Синие глаза горели недетской ненавистью и болью. – Я чувствую твой страх. Ты боишься меня сейчас. Как боялся котенка. Но теперь я могу… могу укусить сильнее! – Он оскалился, демонстрируя клыки, но это был жест отчаяния, а не агрессии. Защита. Щит из страха и ярости. Вегас увидел тень в дверном проеме. Макао стоял там, застыв, с подносом в руках, его лицо было искажено ужасом и гневом от сцены, которую он застал. Пит, заметив его, рванулся к нему, как к спасительному берегу, споткнувшись на человеческих ногах. Он схватил Макао за руку, прижался к нему всем телом, дрожа как осиновый лист, не сводя испуганных глаз с Вегаса. – Он… он здесь… – прошептал Пит, его голос снова стал детски-беззащитным. – Он смотрит… как тогда… Макао поставил поднос на ближайший столик и обнял Пита одной рукой, прижимая его к себе. Другую руку он вытянул вперед, как барьер между Питом и Вегасом. Его глаза, устремленные на брата, были ледяными. – Ты сделал что-то? Сказал что-то? – спросил он резко. – Я предупреждал! Не пугай его! – Я ничего не делал, – тихо ответил Вегас. Его взгляд скользнул по прижавшемуся к Макао Питу, по его прижатым ушам, по дрожащему хвосту. – Он… увидел меня. И вспомнил. – В его голосе прозвучала горечь. – Он прав. Я… причина его страха. И он имеет полное право бояться. Пит притих в объятиях Макао, но его взгляд, полный немого обвинения и неисчезающего ужаса, не отрывался от Вегаса. Вегас выдержал этот взгляд несколько секунд. Он увидел в нем не просто кошачье-человеческое существо. Он увидел живое воплощение своей жестокости, своей ошибки, своей неспособности доверять. Увидел того, кого он сломал вдвойне – сначала котенка, теперь юношу. И понял, что моста между ними нет и не будет. Никогда. – Я ухожу, – глухо сказал Вегас. Он не стал ничего добавлять. Ни оправданий, ни обещаний. Он просто развернулся и пошел прочь, его шаги эхом отдавались в пустом холле. Он чувствовал на спине два взгляда: один – полный любви и защиты, другой – полный непреходящего страха и осуждения. Он уходил не просто из холла. Он уходил из той части мира Макао, куда ему путь был отныне заказан. Мира, где жил Пит Понгсакорн – вечное напоминание о том, как далеко может зайти жестокость под маской заботы. И Вегас знал, что этот белый гибрид с синими глазами, доверяющий только Макао и содрогающийся при одном его виде, останется самой живой и самой болезненной картинкой в его памяти. Его личным призраком. Его наказанием.

***

Видя страх Пита, Макао решил увезти его на время в дом главной семьи. Ужин на кухне у Порша проходил удивительно спокойно. Пит, хоть и робкий, как лесной зверек, позволил усадить себя рядом с Макао. Он осторожно кушал нежную куриную грудку, приготовленную Поршем с лимоном и травами, запивая теплым молоком. Его синие глаза тонули в тарелке, но уши, чуть развернутые вперед, ловили каждое слово. Порш щебетал без умолку, рассказывая смешные истории про свои кулинарные провалы, а Кинн сидел напротив, наблюдая. Его улыбка была теплой, но сдержанной, движения плавными, почти элегантными. Он не лез с объятиями или громкими вопросами, его присутствие было как тихий, надежный маяк в буйном море энергии Порша. Он лишь изредка вставлял лаконичные реплики или поправлял Порша в деталях, на что тот лишь смеялся и махал рукой. – Ну и что, что я перепутал карри с куркумой? Зато цвет был веселый! – хохотал Порш, а Кинн качал головой, но в глазах его светилась нежность. – Желтый том ям – это… новаторски, дорогой, – сухо заметил Кинн, и Пит неожиданно фыркнул – тихий, почти неслышный звук, похожий на кошачье хихиканье. Макао обернулся, увидев первый проблеск настоящей улыбки на лице Пита, и его сердце радостно екнуло. Именно в этот момент в кухню ворвался вихрь. Дверь распахнулась с грохотом, и на пороге возник Танкхун Терапаньякун. Он был одет в нелепый комбинезон, испачканный чем-то темным, в руках держал странный прибор с мигающими лампочками и антенной, похожий на детский радар. За ним, как две мрачные, но преданные тени, стояли Арм и Пол. Арм – высокий, с каменным лицом и пронзительным взглядом, Пол – чуть ниже, но шире в плечах, его глаза постоянно сканировали комнату. – Сигнал! – возвестил Танкхун громовым голосом, не обращая внимания на присутствующих. Он тыкал пальцем в мигающую лампочку на приборе. – Я же говорил вам! Аномалия! Прямо здесь, на кухне! Сильнейшая концентрация… необычной энергии! – Его взгляд, дикий и восторженный, метнулся по комнате и упал на Пита. Пит вжался в стул, его уши прижались к голове, хвост взметнулся трубой. Синие глаза расширились от ужаса перед этим незнакомым, громким и непредсказуемым человеком. Он инстинктивно потянулся к Макао, схватив его за руку под столом. Порш закатил глаза. – Танкхун, дорогой, это не аномалия, это наш гость! – весело сказал Порш. – Знакомься, это Пит! У него ушки и хвостик! Видишь? Вот источник твоей «энергии»! Танкхун замер. Его безумный энтузиазм сменился мгновенной, почти пугающей сосредоточенностью. Он отбросил прибор на стол (тот жалко запищал) и сделал несколько шагов к Питу. Арм и Пол синхронно сместились, оставаясь чуть позади и сбоку от него, их позы расслабленные, но готовые к действию. – Гибрид… – прошептал Танкхун, его глаза, такие же проницательные, как у Вегаса, но лишенные холода, изучали Пита с ног до головы. – Кошачий. Молодой. Испуганный. – Его взгляд скользнул по прижатым ушам, по белеющим костяшкам пальцев, вцепившихся в Макао. – И… травмированный. Глубоко. – Он поднял взгляд на Макао. – Ты привез его от Вегаса. Потому что там… стало небезопасно. Для него. Макао кивнул, пораженный проницательностью двоюродного брата. Танкхун мог казаться сумасшедшим, но он видел суть. – Да. Вегас… он причинил Пит боль. Очень сильную. Пит его боится. Панически. Танкхун хмыкнул, его лицо на мгновение стало жестким. – Вегас всегда был слишком… категоричен в своей заботе. Особенно о тебе, Макао. – Он снова посмотрел на Пита, и его выражение смягчилось, стало почти… отеческим. – Но здесь, малыш, тебе бояться нечего. Здесь ты под защитой. Моей. – Он кивнул в сторону Арма и Пола. – И их. Никто не тронет тебя. Никто не заставит бояться. Ты в крепости. Пит смотрел на Танкхуна, потом на каменные лица Арма и Пола. Он не расслаблялся, но дрожь в руке, сжимавшей Макао, чуть ослабла. Танкхун вдруг улыбнулся своей обычной, чуть безумной улыбкой. – А прибор не врал! Энергия действительно необычная! Чистая! Кошачья! Но смешанная с чем-то… очень человеческим и добрым. – Он подмигнул Питу. – Интересный экземпляр. Очень. Мы с тобой подружимся, Пит Понгсакорн. Я научу тебя ловить призраков! Или хотя бы… – он оглянулся на Порша, – …отличать карри от куркумы! Порш фыркнул, а Кинн, наблюдавший всю сцену с тихой умиротворенностью, наконец заговорил, его голос был спокойным, как глубокое озеро: – Дружба – это прекрасно, Танкхун. Но сначала давай дадим гостю освоиться. Без призраков и кулинарных экспериментов. – Он обратился к Питу: – Танкхун безобиден. Странен, но золотое сердце. А Арм и Пол – лучшая тень, о которой можно мечтать. Они не говорят много, но видят все. И защищают своих. Теперь ты – их тоже. Арм почти незаметно кивнул. Пол склонил голову. Это было клятвой. Танкхун громко рассмеялся. – Без экспериментов? Кинн, дорогой, ты убиваешь во мне дух авантюризма! Ладно! – Он снова посмотрел на Пита. Его взгляд был уже не изучающим, а теплым, обещающим приключения, но только когда Пит будет готов. – Сегодня – отдых. А завтра… завтра мы исследуем сад! Там, я уверен, водятся садовые гномы-невидимки! Арм! Пол! Готовьте оборудование! Пит наблюдал за Танкхуном. Страх постепенно отступал, сменяясь осторожным любопытством. Этот громкий, странный человек с безумными идеями… он не был похож на Вегаса. В его глазах не было лжи, расчета, холодной оценки. Была какая-то детская прямота и… искренняя готовность принять его. Ушки Пита медленно развернулись вперед. Хвост опустился и слабо качнулся из стороны в сторону, как маятник между страхом и зарождающимся интересом. Он не улыбался, но его цепкая хватка на руке Макао наконец ослабла. – Вот и договорились, – с удовлетворением сказал Кинн, его сдержанная улыба стала чуть шире. – Порш, может, покажем Пит его комнату? А я помогу Макао донести сумки. – Конечно! Пойдем, малыш! – Порш вскочил. – Там кровать – просто облако! И вид на сад, где Танкхун ищет невидимок! Может, увидишь одного! Пит встал, осторожно глянув на Танкхуна, который уже что-то увлеченно показывал Арму на своем сломанном приборе. Потом он посмотрел на Макао. В его синих глазах читался немой вопрос: "Это... безопасно?" Макао улыбнулся ему, полный надежды. – Абсолютно, Пит. Пойдем. И когда Пит пошел за Поршем, его хвост уже не был поджат от страха. Он мягко вилял, исследуя новое пространство, новую жизнь, где громкий "безумный" принц с каменными стражами и тихий, сдержанный Кинн с его солнечным Поршем обещали стать совсем другим видом семьи. Семьей, которую он, возможно, мог научиться не бояться.

***

Дверь закрылась за Макао и Питом с тихим, но окончательным щелчком. Звук машины, заведенной во дворе, нарастал, достиг пика и начал стихать, удаляясь по подъездной аллее, пока не растворился в ночной тишине. Вегас стоял в центре холла, огромного и внезапно чудовищно пустого. Казалось, гулкое эхо последних слов Макао – "Пока Пит не сможет чувствовать себя здесь в безопасности" – все еще вибрировало в воздухе, ударяясь о мраморные стены и высокие потолки, возвращаясь к нему с удвоенной силой. Он не двинулся сразу. Он стоял, впитывая тишину. Это была не та тишина, что бывает перед бурей или после нее. Это была тишина после взрыва, уничтожившего все живое. Раньше здесь всегда витал отзвук присутствия Макао – приглушенная музыка из его комнаты, скрип стула за уроками, его шаги, иногда легкие и быстрые, иногда тяжелые и сердитые, но всегда – здесь. Теперь был вакуум. Абсолютный. Даже привычный гул города за окнами казался приглушенным, словно дом опустился в звуконепроницаемый колодец. Вегас медленно прошел в гостиную. Его шаги гулко отдавались в пустоте. Он подошел к массивному барному шкафу из темного дерева, механическим движением достал тяжелый хрустальный стакан и бутылку выдержанного виски. Лед звенел, как крошечные колокольчики смерти, когда он бросил кубики в стакан и налил золотистой жидкости почти до краев. Он не пил сразу. Просто держал стакан в руке, ощущая его холод и вес, уставившись в темноту за высокими окнами. "Он увез его." Мысль была не новой, но теперь она обрела физическую реальность. Макао не просто ушел в ярости. Он увез с собой то существо, которое Вегас так боялся, так ненавидел... и так непоправимо сломал. Образ Пита в человеческом облике встал перед внутренним взором – не как угроза, а как живой укор. Худощавый подросток с белыми волосами и кошачьими ушами, вцепившийся в рукав Макао, его глаза – огромные синие озера чистого, немого ужаса, направленные на него. Вегас сжал стакан так, что хрусталь застонал под пальцами. Он вспомнил слова Макао: "Пока я не буду уверен, что ему здесь ничего не угрожает." Угроза. Он был угрозой. Вегас Терапаньякун, глава клана, человек, чье слово заставляло трепетать врагов, чья воля была законом, – стал источником паники для беззащитного подростка-гибрида. И для собственного брата. Защитник превратился в монстра в их глазах. И он знал, что это правда. Он видел следы на спине котенка. Он слышал отчет Кена о "коррекции поведения". Он видел пустоту в глазах Пита-котенка и ужас в глазах Пита-человека. Он сделал это. Своей паранойей, своей железной волей, своей неспособностью доверять инстинктам Макао. Он поднес стакан к губам, сделал долгий глоток. Огонь виски растекался по горлу, но не мог сжечь ледяной ком вины и стыда в груди. "Он сломал ребенка", – пронеслось в голове с жестокой ясностью. Не котенка – ребенка. Существо, способное чувствовать, страдать, любить и ненавидеть с человеческой, а может, и большей, глубиной. И он отдал его в руки садистов, заперев в клетку как диковинного зверя. Вегас опустился в ближайшее кресло, поставив стакан на стол с глухим стуком. Он провел руками по лицу, ощущая жесткую щетину и холод кожи. Его кабинет, его отчеты, его империя страха – все это казалось теперь жалкой, бессмысленной бутафорией. Ради чего? Ради власти? Ради иллюзии контроля? Ради защиты Макао от придуманных угроз, пока настоящую угрозу он создал сам? Он поднял взгляд на семейный портрет, висевший над камином. Там были они с Макао, еще мальчишками. Макао смеялся, его глаза сияли беззаботным доверием. Вегас стоял рядом, рука на плече младшего брата, с выражением преждевременной серьезности, но в глазах читалась нежность. Куда это ушло? Когда он променял эту нежность на каменную маску главы семьи? Когда решил, что знает лучше, что безопасность важнее счастья? В доме стояла гробовая тишина. Даже часы в кабинете, обычно отчетливо тикающие, казалось, замолчали. Вегас ощущал эту тишину каждой клеткой. Она была тяжелее любых слов Макао, громче любых обвинений Пита. Она была приговором. Он остался один. Совершенно один. В огромном, роскошном, мертвом доме. Его брат увез с собой свет, доверие и того, кого Вегас считал угрозой, а оказалось – стал угрозой сам. Он проиграл не сражение, а все. Самое главное. И теперь ему предстояло жить с этим знанием. С эхом пустоты, которое будет звучать в этих стенах всегда. С образом синих глаз, полных ужаса при одном его виде. С осознанием, что его крепость, построенная на страхе и контроле, рухнула, погребая под обломками единственное, что имело смысл. Он наклонился, взял стакан и выпил остатки виски одним движением. Огонь в горле был ничто по сравнению с холодом, навсегда поселившимся в его душе.