Пушистик

Одиночество в особняке Терапаньякунов стало физической болью. Каждый тикающий секундомер в кабинете Вегаса отдавался гулким эхом в пустоте, напоминая о шагах Макао, которых больше не было. О смехе, который он навсегда заглушил своим решением. Бутылка виски, начатая вечером, к полуночи опустела наполовину. Огонь в горле лишь на секунду приглушал ледяную тяжесть в груди, но не мог сжечь образы: синие глаза Пита, полные животного ужаса; лицо Макао, искаженное презрением и болью; голос Кена: "Он сломлен... следы воздействий..." – Глупец... – прохрипел Вегас себе в стакан, его слова спотыкались. – Полный... жалкий... глупец. – Он встал, шатаясь, оперся о бар. Мир плыл. Мысли, обычно острые и расчетливые, превратились в мутный поток вины и отчаяния. "Должен извиниться... Еще раз... Объяснить... Показать... что понял..." Логика утонула в алкоголе и эмоциональном шторме. Он видел только один выход – туда, где свет. К Макао. К Питу. Сейчас. Немедленно. Пока не передумал. Пока не сломался окончательно. Ключи от мощного черного Porsche нашли его дрожащую руку почти сами. Двигатель рыкнул в ночной тишине гаража, слишком громко, слишком агрессивно. Вегас вырулил на пустынные улицы, мрак за окном сливался с мраком в его голове. Фары резали темноту, но светили куда-то мимо дороги. Он давил на газ, пытаясь убежать от призраков в зеркале заднего вида – от призрака сломанного котенка, от призрака брата, говорящего "Я тебя ненавижу". Скорость росла. Деревья по обочинам мелькали черными мазками. Мысль "Слишком быстро" пронеслась и утонула в алкогольном тумане. Он не видел крутого поворота. Не увидел бетонного ограждения, выросшего как стена из тьмы. Удар. Грохот рвущегося металла. Звон бьющегося стекла. Резкая, всепоглощающая боль, пронзившая все тело, а потом – чернота. Глубокая, беззвёздная. Тишина.

***

Резкий, настойчивый звонок разорвал предрассветный покой в доме Кинна. Макао, спавший чутко, рядом с тихо посапывающим Питом (тот привык засыпать, прижавшись к нему боком), вздрогнул и сел на кровати. Сердце бешено колотилось. Предчувствие? Он схватил телефон. Незнакомый номер. Городской код. – Алло? – его голос был хриплым от сна. – Это центральная городская больница, – прозвучал женский, профессионально-ровный голос. – Говорит дежурная сестра. С нами говорит родственник Вегаса Терапаньякуна? Ледяная волна прокатилась по спине Макао. Вегас. "В больнице". Эти два слова ударили как молот. – Я... я его брат. Младший брат. Макао. Что случилось? – Он вскочил с кровати, разбудив Пита. Тот потянулся, ушки навострились, уловив панику в голосе Макао. – Господин Вегас Терапаньякун доставлен к нам с места ДТП. Состояние тяжелое. Множественные травмы. Внутреннее кровотечение. Он в реанимации. Вам необходимо приехать немедленно. – Голос сестры не дрогнул, но каждое слово было как нож. "Тяжелое... реанимация... внутреннее кровотечение..." Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Макао и упал на ковер с глухим стуком. Мир поплыл. Он схватился за спинку кровати, чтобы не упасть. Воздух перехватило. Вегас... Его Вегас. Его строгий, нелепый, жестокий, любимый старший брат... В реанимации. Умирает? – Нет... – вырвалось хриплым шепотом. – Нет, нет, нет... – Потом громче, в пустоту комнаты: – НЕТ! Пит вскочил, мгновенно проснувшись. Его синие глаза расширились от страха при виде Макао – бледного, дрожащего, со слезами, хлынувшими ручьем по щекам. Макао не плакал – он рыдал. Громко, надрывно, содрогаясь всем телом. Он схватил себя за голову, мокрые от слез пальцы впились в волосы. – Вегас... – он выл от боли, от ужаса, от невыносимой вины. – Брат... Прости... Прости меня... Я не хотел... Я не... – Слова терялись в рыданиях. Он любил его. Боже, как он любил его! За всю строгость, за всю опеку, за всю нелепую, удушающую заботу. Вегас был его скалой, его миром, даже когда тот ошибался, даже когда причинял боль. Мысль потерять его... навсегда... была невыносимой. Он рухнул на колени возле кровати, его тело сотрясали спазмы горя. Пит стоял, оцепенев. Он видел Макао плачущим раньше – от злости, от обиды. Но это... это было иное. Это была агония. И причиной был... Он. Тот человек. Вегас. Тот, кого Пит ненавидел и боялся до дрожи. Тот, кто отдал его на растерзание. И теперь этот человек... умирал? Отчаяние Макао било в Пита волной. Он видел его любовь – настоящую, жгучую, неистребимую – к тому, кто был для него монстром. И в этой любви, в этом горе, что-то надломилось и внутри Пита. Ненависть не исчезла. Но поверх нее, как тонкий лед на бурлящей воде, выступило что-то новое – щемящее, человеческое, страшное. Жалость. И понимание, что его боль, его страх... они были лишь частью этой страшной картины. Что Макао терял часть себя. И это... это было несправедливо. Ужасно несправедливо. Пит осторожно подошел к рыдающему Макао. Он не знал, как утешать людей. Он знал только кошачье утешение – тепло, близость. Он опустился на корточки рядом и осторожно, очень осторожно, обнял Макао за плечи. Его хвост беспомощно обвился вокруг его собственной ноги. – Макао... – прошептал он, его голос дрожал. – Макао, не плачь... Пожалуйста... – Он прижался щекой к его мокрому виску. – Он... он сильный? Твой брат? Он выживет? Макао всхлипнул, пытаясь взять себя в руки. Он обернулся, его глаза были опухшими, полными такой боли, что Пит едва не отпрянул. – Он... он должен! – выдохнул Макао, хватая Пита за руки. Его пальцы сжимались почти болезненно. – Он Вегас! Он не может... не может просто так... – Голос снова сорвался. – Пит... мне так страшно... Я... я не могу его потерять. Даже... даже после всего. Я люблю его. Он мой брат. Пит смотрел в эти полные слез и мучительной любви глаза. Его собственное сердце сжалось. Ненависть к Вегасу все еще была там, холодным камнем. Но камень этот дал трещину. Сквозь нее пробивалось сочувствие к Макао. И... странное, непонятное чувство к тому, кто лежал сейчас между жизнью и смертью. К тому, кто был источником его кошмаров, но и центром вселенной для его спасителя. Может... может быть, не все так просто? Может... этот страшный человек тоже мог... страдать? – Тогда... тогда мы поедем, – тихо, но твердо сказал Пит. Его ушки были прижаты, но голос не дрогнул. – Сейчас. К нему. Ты должен быть рядом. – Он помог Макао подняться. – Я... я поеду с тобой. Если... если хочешь. Макао посмотрел на него сквозь слезы, увидев не страх, а решимость и ту самую, непонятную теплоту в синих глазах. – Спасибо, – прошептал он, обнимая Пита в порыве благодарности. – Спасибо, малыш. Они выбежали из комнаты, на ходу натягивая что попало. Внизу их уже ждали встревоженные Кинн, Порш и Танкхун с Армом и Полом – звонок и рыдания Макао разбудили весь дом. Никаких вопросов. Танкхун кивнул Арму: – Машина. Больница. Быстро. Пол – свяжись с клиникой, пусть готовят все необходимое, доктора лучшие. Скажи – за мой счет. Любой ценой. – Уже едем! – крикнул Порш, хватая ключи от своего спортивного внедорожника. – Макао, Пит – со мной! Кинн, ты везешь Танкхуна! Машина Порша рванула с места, разрезая рассветную мглу. Макао сидел на пассажирском сиденье, стиснув руки в кулаки, глядя в окно невидящим взглядом. Слезы текли беззвучно. Пит сзади прижался к нему, его хвост обвился вокруг запястья Макао, как живой браслет поддержки. В его синих глазах, отражавших мелькающие огни города, боролись страх перед больницей, перед возможностью увидеть Вегаса, и это новое, хрупкое чувство – не прощения еще, но глубокой жалости и желания, чтобы Макао перестал плакать. Чтобы его брат выжил. Хотя бы ради Макао.

***

Больница встретила их стерильным холодом и резким запахом антисептиков. Каждый шаг по гулким коридорам отдавался в висках Макао, сливаясь с бешеным стуком его сердца. Порш, обычно такой болтливый, шел молча, его лицо было сосредоточенным. Пит жался к Макао, его хвост был туго обмотан вокруг его же ноги, уши прижаты, синие глаза огромными кругами впитывали пугающую обстановку – мигающие лампочки, катящиеся каталки, лица людей в белых халатах, полные сосредоточенной серьезности. Он чувствовал волны страха и боли, исходящие от других пациентов, но сильнее всего – леденящую волну отчаяния от Макао. Реанимационное отделение. Дверь с красным светом. Рядом – Кинн, Танкхун, Арм и Пол уже ждали. Кинн подошел первым, его сдержанность была как якорь в шторме. Он положил руку на плечо Макао. – Они делают все возможное, Макао. Лучшие хирурги. Танкхун позаботился. Танкхун стоял чуть поодаль, его обычная безумная энергия сменилась редкой, почти пугающей серьезностью. Он молчал, лишь кивнул в подтверждение слов Кинна. Арм и Пол, как две каменные глыбы, охраняли подход к двери. Врач вышел из отделения. Молодой, усталый, в запачканном зеленом халате. Его взгляд скользнул по собравшимся, остановившись на Макао. – Родственники Вегаса Терапаньякуна? – Я его брат! – Макао шагнул вперед, голос сорвался. – Как он? Скажите! Врач вздохнул, понизив голос: – Состояние крайне тяжелое. Множественные переломы, включая ребра, таз, ногу. Ушиб легких. Но самое опасное – внутреннее кровотечение. Мы его остановили, но… – Он сделал паузу, глядя в полные ужаса глаза Макао. – Была клиническая смерть на столе. Сердце останавливалось. Реанимировали. Сейчас он в медикаментозной коме, на аппарате ИВЛ. Следующие 24-48 часов критичны. Мозг… мозг перенес гипоксию. Шансы… – Врач развел руками. – Шансы есть. Но небольшие. И даже если… последствия могут быть тяжелыми. Готовьтесь ко всему. Слова «клиническая смерть», «кома», «гипоксия мозга», «небольшие шансы» обрушились на Макао градом камней. Он содрогнулся, как от удара, слезы хлынули снова, тихие, бессильные. – Нет… – простонал он. – Не может быть… Он же Вегас… Он сильный… Он не может… – Он схватился за голову, сползая по стене. Порш быстро подхватил его, не давая упасть. – Держись, малыш, держись! – шептал Порш, сам едва сдерживая слезы. – Он борется там! Слышишь? Борется! Пит стоял, окаменев. Он смотрел на дверь в реанимацию, за которой лежал тот, кого он считал воплощением зла. Тот, кто обрек его на ад. И теперь этот «монстр» был на волоске от смерти. Врач говорил о клинической смерти, о повреждении мозга… В душе Пита бушевала буря. Ненависть кричала: «Он получил по заслугам! Пусть сдохнет!» Но вид Макао, его рыдания, его абсолютная, разрушительная любовь к этому человеку… И слова врача о борьбе… Они будили что-то иное. Что-то глубоко человеческое, что не могло радоваться чьей-то агонии, даже врага. И еще… страх. Страх, что если Вегас умрет, часть Макао умрет вместе с ним. Навсегда. И этот свет, который спас Пита, померкнет. – Можно… – голос Пита прозвучал тихо, хрипло. Все обернулись к нему. – Можно… я… я чувствую. Иногда. Сильные… вещи. Жизнь. Боль. Может… – Он робко посмотрел на врача. – Может, я смогу… почувствовать? Хоть что-то? Если он… борется? Врач нахмурился, непонимающе глядя на гибрида. – Это не медицинский монитор, юноша. У нас есть аппаратура… – Позвольте ему, – неожиданно твердо сказал Танкхун. Его проницательный взгляд изучал Пита. – Его сенсорика… она уникальна. Если он говорит, что может чувствовать – значит, может. Иногда инстинкты видят то, что скрыто от приборов. Врач колебался, но авторитет Танкхуна и отчаяние в глазах Макао сделали свое дело. Он кивнул. – На минуту. И тихо. Там… там другие пациенты. Пит подошел к тяжелой двери в реанимацию. Он закрыл глаза, отстраняясь от запахов, звуков, от собственного страха. Он сосредоточился на том, что было за дверью. На поиске той знакомой, ненавистной, но живой энергии Вегаса. Он искал холодную силу, железную волю… но находил лишь хаос. Боль. Глубокую, разлитую боль. Темноту. И в этой темноте… едва теплящийся, слабый, как последний уголек в пепле, огонек. Он был таким крошечным, таким хрупким, почти неосязаемым. Но он был. Он боролся. Цеплялся за жизнь с упорством, достойным… да, достойным Вегаса Терапаньякуна. Пит открыл глаза. Он обернулся к Макао, который смотрел на него с безумной надеждой, смешанной с новым страхом. – Он… там, – прошептал Пит. Его голос дрожал. – Я… чувствую. Очень слабо. Очень… далеко. Но… он борется. – Пит сделал шаг к Макао. – Он… он не сдался, Макао. Он держится. За что-то. Макао вскрикнул – коротко, как от удара, но это был крик облегчения. Он рванулся к Питу, схватил его за руки. – Правда? Ты чувствуешь? Он борется? – Он впился взглядом в синие глаза гибрида, ища подтверждения, истины. Пит кивнул, не отводя взгляда. Его собственный страх перед Вегасом никуда не делся, но сейчас он видел не монстра, а искру жизни, за которую цеплялся человек. Искру, которую Макао так отчаянно любил. – Да, – сказал Пит тверже. – Он борется. Как лев. Как… как твой брат. Макао притянул Пита к себе, плача уже не от отчаяния, а от хлынувшей, щемящей надежды. Он обнял Кинна, Порша, даже Танкхуна. – Он борется… – повторял он сквозь слезы. – Слышите? Он борется! Танкхун положил руку на плечо Макао, его глаза были серьезны. – Тогда и мы будем бороться. За него. Арм! Пол! Мы здесь до конца. Никуда не уходим. Пусть знает, что за дверью – его семья. Даже… – он кивнул в сторону Пита, – …вся его семья. Пит вздрогнул от этих слов. «Вся его семья». Он не был частью семьи Вегаса. Он был его жертвой. Но он стоял здесь, у этой двери, чувствуя слабую искру жизни того, кто его сломал, и видя, как эта искра дает силы Макао. И в этом странном, трагическом переплетении судеб, ненависть в его сердце дала трещину, сквозь которую пробивался незнакомый свет – не прощения еще, но понимания сложности человеческой боли и силы любви, которая, казалось, могла пробиться даже через стену ненависти и комы. Они устроились на жестких стульях в коридоре – Макао, не отпускающий руку Пита, Кинн с его тихой силой, Порш, пытающийся шутить сквозь слезы, Танкхун, Арм и Пол – каменные стражи надежды. Они ждали. Тикали часы. И за дверью, в мире боли и искусственного дыхания, слабая искра жизни Вегаса Терапаньякуна, вопреки всему, продолжала теплиться.

***

Сутки ожидания превратились в двое. Сорок восемь часов мучительной неопределенности, прожитых в стерильном кошмаре больничного коридора. Макао почти не спал. Он сидел, сгорбившись на жестком стуле, глаза, красные от слез и бессонницы, прикованные к зловещей двери реанимации. Он держал руку Пита так крепко, что тому становилось больно, но гибрид не отдергивал ладонь. Он видел, как Макао тает на глазах, как каждое слово врача о «стабильно критическом состоянии» и «риске отека мозга» выбивает из него последние силы. Пит чувствовал ту самую искру за дверью – она то чуть ярчала, то едва теплилась, как свеча на сквозняке, но не гасла. И эта упорная борьба Вегаса за жизнь, вопреки всем прогнозам, тронула что-то глубоко в Пите. Ненависть не исчезла, но ее острые края притупились, уступив место сложной смеси жалости, уважения к этой воле к жизни и всепоглощающему желанию прекратить страдания Макао.

На исходе вторых суток врач, выглядевший еще более уставшим, но с легкой искоркой в глазах, вышел к ним. – Температура снижается. Внутренние органы… держатся. Риск повторного кровотечения уменьшился. Гипоксию мозга пока оценить сложно, но… – он взглянул на Макао, – он невероятно крепкий. Борец. Мы переводим его в палату интенсивной терапии. Он все еще в коме, на ИВЛ. Но… кризис, кажется, миновал. Шансы выжить значительно возросли. Макао зарыдал. На этот раз – тихо, с облегчением, опустив голову на колени. Его плечи тряслись. Пит осторожно обнял его, прижимаясь щекой к его виску. – Видишь? – прошептал он. – Я же говорил. Он сильный. Твой брат. Через час им разрешили зайти. Ненадолго. По двое. Макао почти втащил за руку Пита. Палата ИТ была полутемной, тихой, нарушаемой лишь ритмичным шипением и щелчками аппарата ИВЛ. И в центре этого мрачного царства медицины лежал Вегас. Неприступный глава мафии, железный Вегас Терапаньякун, был похож на восковую куклу. Бледный, обездвиженный, с трубками, уходящими в нос, в вены, в горло. Лицо было изуродовано синяками и ссадинами, одна рука и нога – в гипсе. Аппарат дышал за него, поднимая и опуская грудь неестественно ровными рывками. Он не был мертв, но и живым его назвать было трудно. Он был где-то между. Макао замер у порога, схватившись за дверной косяк. Весь его сдерживаемый ужас, вся любовь, весь страх вырвались наружу. Он не просто заплакал – он зарыдал, громко, надрывно, срывающимся голосом, сползая по стене на пол возле кровати. – Вегас… Брат… – слова тонули в рыданиях. – Прости меня… Прости, что уехал… Прости, что ненавидел… Я люблю тебя… Ты же знаешь? Знаешь?! – Он схватил неподвижную руку брата, не ту, что в гипсе, а свободную, холодную, и прижал ее к своему мокрому лицу. – Возвращайся! Пожалуйста! Я не могу… я не могу без тебя… Мы… мы все исправим! Я обещаю! Пит здесь… он… он тоже ждет… Просто очнись! ОЧНИСЬ! Его крик, полный отчаяния и безграничной любви, эхом разнесся по тихой палате. Пит стоял чуть позади, прижавшись к стене. Вид Вегаса – такого сломанного, беспомощного, прикованного к машинам – был шокирующим. Это был не тот монстр из его кошмаров. Это был просто… израненный человек. Человек, которого кто-то очень любил. Страх перед Вегасом все еще жил в Пите, холодным узлом под ложечкой, но он уступил место потоку других чувств: острой жалости к Макао, странному сочувствию к этому умирающему телу, и… пониманию. Пониманию, что боль Вегаса, его ошибки, его попытка сбежать в пьяном угаре и разбиться – все это было частью одной огромной, страшной раны, которую они все носили в себе. Макао рыдал, прижавшись лицом к руке брата, его слова становились бессвязными, мольбами к богам, к судьбе, к самому Вегасу. Пит посмотрел на неподвижное лицо Вегаса, на синяки, на трубку во рту. Он вспомнил холод клетки, боль, страх. Но вспомнил и тепло рук Макао, его слезы сейчас, его крик: "Мы все исправим!" Пит сделал шаг вперед. Потом еще один. Он подошел к кровати, к плачущему Макао, к тому месту, где лежала гипсованная рука Вегаса. Он посмотрел на Макао, увидел его абсолютную, разрушительную боль. И в этот момент что-то внутри него перевернулось. Ненависть не исчезла, но она больше не имела власти. Ее место заняло прощение. Не потому что Вегас заслужил. А потому что Пит выбрал его. Ради Макао. Ради себя. Ради этого хрупкого шанса на что-то иное. Он осторожно, как бы боясь обжечься, положил свою маленькую ладонь поверх гипса на руке Вегаса. Это был первый раз, когда он сознательно прикоснулся к нему. Он почувствовал холод гипса, слабую вибрацию жизни где-то глубоко под ним. Он поднял глаза на бледное, безжизненное лицо Вегаса и заговорил. Тихо. Четко. Так, чтобы слышал и Вегас где-то в глубине комы, и плачущий Макао, и, может быть, даже сам Бог. – Вегас… – голос Пита был чистым, без дрожи. – Я… Пит. Тот, кого ты отдал. Кого ты боялся. – Он сделал паузу, собираясь с духом. Макао притих, всхлипывая, его глаза, полные слез и немого вопроса, смотрели на Пита. – Я ненавидел тебя. Боялся до ужаса. Но… – Пит сглотнул. – Но я вижу его боль. Макао. И я вижу твою. Ты… ты тоже сломался. Там, внутри. Как я. Только по-другому. Он сжал пальцы на гипсе чуть сильнее. – Я прощаю тебя. – Слова повисли в воздухе, наполненном шипением аппарата. – Я прощаю тебя за боль. За страх. За клетку. Я отпускаю это. Потому что… потому что ненависть – это тоже клетка. И я хочу быть свободным. – Он посмотрел на Макао, увидел в его глазах немую благодарность и потрясение. – И Макао… он любит тебя. Очень. Он нуждается в тебе. Как я нуждаюсь в нем. – Пит наклонился чуть ближе к лицу Вегаса, его голос стал шепотом, полным искренней мольбы: – Так что возвращайся. Пожалуйста. Вернись к нему. Вернись к нам. Мы… мы попробуем начать все заново. Без страха. Без ненависти. Попробуем. Он замолчал. Его рука все еще лежала на гипсе Вегаса. В палате было тихо, только аппарат ИВЛ мерно шипел и щелкал. Макао поднялся с пола, утирая лицо рукавом. Он посмотрел на Пита, на его руку на руке брата, на его синие глаза, полные решимости и недетской мудрости. Потом он посмотрел на Вегаса. И в этот момент ему показалось… показалось, что веки Вегаса чуть дрогнули. Почти незаметно. Как бабочка, пытающаяся расправить крылья после бури. Или это была игра света? Неважно. Макао опустился на колени рядом с кроватью с другой стороны. Он взял свободную руку Вегаса, ту, что Пит не держал, и прижал ее к своему сердцу, которое колотилось как бешеное – от страха, от надежды, от любви. – Ты слышишь, брат? – прошептал он, его голос был хриплым от слез, но твердым. – Пит простил. Он дал нам шанс. Дал тебе шанс. Так что возвращайся. Возвращайся домой. Мы ждем. Оба. Они сидели так – Макао с одной стороны, Пит с другой, оба держась за Вегаса, как за якорь в бушующем море между жизнью и смертью. Один – плача и умоляя, другой – тихо излучая прощение и надежду. Искра жизни за Вегасом теплилась, а рядом с ней, в темноте комы, возможно, впервые за долгие годы, затеплился другой огонек – слабый, неуверенный, но настоящий. Огонек искупления и надежды на то, что даже самые глубокие раны могут зажить, если есть ради кого возвращаться. Даже из самой кромешной тьмы.