Фонтейнские каникулы, или невеста для Кавеха

Кавех уже не находил себе места. Фарс, разыгрываемый его матерью, стал невыносимым. Каждое «случайное» появление Клотильды, каждый намек на «счастливое будущее» отзывались тупой болью в висках. Он из последних сил старался сохранять вежливость, но внутри все закипало. Переломный момент наступил вечером накануне банкета. Спускаясь по мраморной лестнице, Кавех замер, услышав из полуоткрытых дверей гостиной оживленные голоса матери и мисс Мадлен. «…абсолютно уверена, что после завтрашнего объявления все вопросы будут закрыты, — звучно говорила Фаранак. — Мой Кавех немного стесняется, конечно, но он послушный мальчик. Он понимает, что это для его же блага». «О, а Клотильда просто светится от счастья! — вторила ей подруга. — Ваш особняк — идеальное место для начала подготовки к свадьбе. Я уже присмотрела несколько планов в журнале…» Кавеху показалось, что пол уходит из-под ног. Объявление. Свадьба. Послушный мальчик. Слова звенели в его ушах, как набат. Он не стал дослушивать, отшатнувшись от двери и почти бегом поднявшись к себе в комнату. Дрожащими руками он схватил телефон. Его терпение лопнуло. Он не писал, а почти что кричал в микрофон, его голос срывался от ярости и отчаяния: «Она объявляет помолвку завтра на своем идиотском банкете! Слышишь?! ПОМОЛВКУ! Меня и этой девчонки! Они уже свадьбу планируют! Я не могу… Я не вынесу этого цирка! Я сейчас спущусь вниз и все им выскажу!» Сообщение ушло. Он тяжело дышал, ожидая ответа, готовый к спору, к логичным доводам, к призыву успокоиться. Но ответ пришел не текстом. Зазвонил телефон. На экране — Аль-Хайтам. Кавех принял вызов. «Не делай ничего, — прозвучал в трубке голос. Не привычно спокойный, а резкий, отточенный и стальной. В нем не было ни капли сомнения. — Ни слова. Иди в свою комнату и запрись. Я решу эту проблему.» «Но как? Ты же в Сумеру…» «Я сказал, я решу. Жди.» Следующее утро началось как обычно. Солнце ласково освещало идеальный сад. Фаранак, уже в предвкушении вечернего триумфа, спускалась к завтраку, когда внезапно в идеальную утреннюю тишину особняка ворвался резкий, настойчивый звонок у парадной двери. Прежде чем горничная успела дойти, дверь распахнулась. На пороге стоял Аль-Хайтам. Он был безупречен и холоден, как обсидиан. На нем был его лучший строгий костюм, на плече — дорогая кожаная сумка для документов, как будто он явился на важнейшее совещание в Академии. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по лицам замерших в изумлении слуг, по интерьеру, полному дорогой безвкусицы, и наконец уперся в побледневшую Фаранак. Мужчина переступил порог без разрешения, абсолютно бесцеремонно вторгаясь в ее идеальный, выстроенный мир. Его каблуки громко стучали по мрамору главного зала. - Госпожа Фаранак, — произнес он, и его голос, низкий и уверенный, заполнил собой все пространство, не терпя возражений. — Я Аль-Хайтам. Мы не были должным образом представлены. Я партнер вашего сына. У нас накопилось много недопонятых вопросов, требующих немедленного обсуждения. Где Кавех? Он не спрашивал. Он требовал. Он был живым воплощением той самой реальности, которую Фаранак так яростно пыталась игнорировать. И теперь эта реальность вломилась в ее дом без стука, чтобы предъявить свои права. Повисла тяжелая, звенящая тишина. Фаранак замерла на лестнице, ее пальцы судорожно сжали перила. Она видела этого человека лишь на фотографиях, которые отправлял ей изредка сын. Но в жизни он был… больше. Массивнее. Его присутствие физически давило на ее идеально выстроенный мир. — Как вы посмели ворваться в мой дом? — наконец выдохнула она, пытаясь вернуть себе утраченное преимущество. — Я вошел через дверь. Она была незаперта, — парировал Аль-Хайтам с убийственной логикой, его взгляд оставался непоколебимым. — И, судя по тому, что мой партнер последние несколько дней находится в состоянии, граничащем с нервным срывом, я посчитал, что церемонии излишни. Где Кавех? Снова спросил он. В этот момент на верхней площадке появился сам «виновник торжества». Он выглядел бледным, изможденным, но в его глазах горела искра облегчения при виде фигуры в дверях. — Аль-Хайтам… — прошептал он. Фаранак оглянулась на сына, и ее лицо исказилось от обиды и гнева. — Это ты его позвал? Устраивать сцену? В моем доме? — В нашем доме, мама, — тихо, но четко поправил ее Кавех, спускаясь вниз. — Пока я здесь живу, это и мой дом тоже. И я имею право пригласить сюда гостя. Особенно того, с кем делю постель вот уже пять лет. Слово «постель» прозвучало как пощечина. Фаранак вздрогнула. Аль-Хайтам, не удостоив ее дальнейшим вниманием, прошел в гостиную и поставил сумку на стул. — Нам есть что обсудить. Без лишних эмоций. Только факты. ... Вечерний банкет был в самом разгаре. Звучала легкая музыка, гости смеялись и наслаждались изысканными угощениями. Фаранак, собрав всю свою волю в кулак, пыталась сохранять любезное выражение лица, но ее улыбка была натянутой. Несмотря на утренний "инцидент" , она уже готовилась к своему «грандиозному объявлению», как вдруг у входа возникла новая волна оживления. В проеме двери стояли они. Кавех и Аль-Хайтам. Они вошли вместе. Кавех — в том самом новом костюме, который должен был символизировать его «светлое будущее» с Клотильдой. Но теперь его поза была прямой, а взгляд — твердым. Рядом с ним стоял Аль-Хайтам, одетый в свой безупречный темный костюм, его лицо было невозмутимой маской, но его осанка, его холодная аура безраздельной власти говорили сами за себя. Он положил руку Кавеху на поясницу — жест простой, интимный и безраздельно властный. Музыка не остановилась, но разговоры резко затихли. Все взгляды устремились на них. Мисс Мадлен, увидев мужчин, резко побледнела, чуть не выронив бокал. Ее глаза метнулись к Фаранак в немом вопросе. Клотильда, стоявшая рядом с матерью, ахнула. Ее лицо исказилось от унижения и ярости. Вся игра, все ее усилия понравиться — и вот этот публичный позор! Она резко развернулась и, закрыв лицо руками, выбежала из зала, расталкивая гостей. Люсьен, до этого нейтрально наблюдавший за происходящим, нахмурился и громко, неодобрительно фыркнул, отводя взгляд. Его спокойный вечер был безнадежно испорчен. Фаранак стояла как истукан. Она видела, как рушится все ее тщательно построенное будущее. Ее мечты о блестящей партии, о слиянии двух семей, о социальном триумфе — все рассыпалось в прах под тяжелым, безразличным взглядом этого человека из Сумеру. На нее смотрели все — с любопытством, сочувствием, злорадством. Она была полностью разгромлена. Но что-то внутри нее сломалось. Гнев и обида уступили место горькому, щемящему пониманию. Она посмотрела на сына. На его руку, сжавшую руку Аль-Хайтама. На то, как он, наконец, перестал сутулиться и выглядел… спокойным. Счастливым. Таким она не видела его давно. Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и с достоинством, которое далось ей невероятной ценой, подошла к ним. — Кавех, — произнесла она тихо, глядя только на него и игнорируя Аль-Хайтама. — Твой… друг… останется на несколько дней. Мы должны… поговорить. Это не было одобрением. Это было капитуляцией. Признанием поражения. Но это было и началом чего-то нового. ... Они остались еще на несколько дней. Атмосфера в особняке была напряженной, но открытой. Состоялось несколько тяжелых, неловких разговоров. Аль-Хайтам, к удивлению Фаранак, оказался блестящим собеседником — резким, бескомпромиссным, но невероятно логичным. Он не просил принятия, он требовал уважения. И Люсьен, сначала настроенный скептически, к концу визита даже завел с ним оживленную дискуссию о фонтейнской судебной системе. Фаранак наблюдала. Молчала. И постепенно, сквозь обиду, начала видеть то, что отказывалась замечать: как ее сын расцветал рядом с этим молчаливым, уверенным в себе человеком. Как его нервозность сменилась на спокойную уверенность. Когда они уезжали, она не плакала и не обнимала его. Она стояла на пороге, прямая и гордая. — Пиши, — сказала она просто. — Буду, — кивнул Кавех. Аль-Хайтам молча склонил голову в почтительном, но не покорном жесте. И когда корабль наконец тронулся, унося их обратно в Сумеру, Кавех впервые за всю поездку почувствовал не облегчение от бегства, а тихую надежду на то, что когда-нибудь мост между его двумя мирами будет наведен.