Космология Когтевранского Интроверта

Сознание вернулось к Флориану с резким, болезненным толчком — будто всё его тело провалилось в лифте, летящем вниз. Он дёрнулся, судорожно вцепившись в подлокотники кресла. В ушах всё ещё стоял оглушительный вой той абсолютной тишины, а на сетчатке плавали светящиеся ошмётки цифр 00. Тяжёлый фолиант «Нумерологические парадоксы: теория переполнения» с грохотом свалился с его груди на пол, и этот земной, привычный звук наконец-то окончательно вернул его в реальность. Он судорожно вдохнул, ожидая, что мир вокруг начнёт рассыпаться на пиксели. Но ничего не происходило. Он сидел в своём кресле в гостиной Когтеврана. Камин давно потух. Вокруг царила привычная, уютная ночная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих поленьев и мерным посапыванием кого-то из однокурсников в дальнем углу. Никаких следов катастрофы. Никакого Долгова. Только он, его затеклая спина и книга о переполнении, лежащая на полу раскрытой на той самой зловещей иллюстрации. Как? Это был всего лишь сон? Облегчение нахлынуло такой мощной волной, что на мгновение перехватило дыхание. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль несуществующей катастрофы. Конечно, сон. Как он сразу не понял? Это было так… абсурдно. Стены Хогвартса не могут поплыть только потому, что кто-то начертил в воздухе цифры и решил их «переполнить». И как это во сне мы верим в самые нереалистичные картинки? С твёрдой решимостью вернуться в русло здравого смысла, он поднял книгу, сунул её в сумку и побрёл в спальню. Ритуал подготовки ко сну — чистка зубов, аккуратно сложенная мантия — помог окончательно прогнать остатки тревоги. Это был просто кошмар, порождённый усталостью и сложным чтением. Всё объяснимо. Всё логично. Он лёг в кровать, уставившись в тёмный потолок, и на этот раз сон пришёл быстро, глубокий и безмятежный, без намёка на кошмары. Утро было на удивление обычным и даже приятным. Солнечные лучи золотили пылинки в воздухе Большого зала, пахло кофе, свежей выпечкой и жареным беконом. Флориан занял своё привычное место-невидимку в конце стола Когтеврана, с наслаждением отпивая густой, почти чёрный горячий шоколад. Сегодня его вкус казался особенно насыщенным и успокаивающим, напиток настоящей, нерасползающейся реальности. Бен, с заспанным лицом, что-то оживлённо жестикулировал, рассказывая о вчерашней тренировке по квиддичу. Люси, не поднимая головы, вносила последние правки в конспект по зельеварению. Полли Чапман с подругами проходила мимо, и до Флориана долетело: «Смотрите-ка, наше когтевранское привидение почти материализовалось за завтраком. Прогресс налицо». Он проигнорировал её, как всегда, но сегодня её слова отскочили от него, не оставив и царапины. После вчерашнего кошмара обыденные школьные дрязги казались смехотворно мелкими и незначительными. Уроки шли своим чередом — размеренно, предсказуемо, убаюкивающе. На Заклинаниях отрабатывали «Вердиллиус», и Флориан без особого энтузиазма заставлял свою палочку испускать вялую зелёную искру. На Трансфигурации пытались превратить мышь в тапок, и у него получился скорее мыше-тапок — жалкая гибридная конструкция, вызывавшая вздох профессора. Он почти не слушал, его ум, успокоенный рутиной, был занят другим. Он мысленно возвращался к задаче Долгова. К дате. К той самой простой и элегантной мысли, которая пришла ему в голову ещё вчера, до того, как кошмар всё перечеркнул. Это было так очевидно. Так ясно. Все лезут в дебри сложнейших вычислений, а ответ лежит на поверхности, в области элементарной, хоть и магловской, хронологии. Он чувствовал лёгкое, почти игривое возбуждение, предвкушение того, как он всех удивит. Как одним точным ударом разрубит этот гордиев узел псевдо-сложности. Сегодня всё будет по-другому. Сегодня он не будет невидимкой. Ненадолго. Всего на один удар мела по доске. Астрономическая башня напоминала полевой госпиталь после проигранного сражения. Воздух гудел от напряжения и несмолкаемого шепота заклинаний. Студенты шестых и седьмых курсов, собравшиеся у импровизированного стенда профессора Долгова, походили на жрецов, пытающихся умилостивить капризного и непонятного бога. Сам Долгов восседал на стуле в стороне, наблюдая за этим безумием с видом человека, изучающего интересный, но в целом бесперспективный эксперимент. Он попивал что-то тёмное из походной кружки, от которой исходил лёгкий пар и слабый запах серы. Бен, красный от натуги, водил палочкой над разложенным на полу пергаментом размером с ковёр. На нём были выведены сложнейшие астрономические схемы, испещрённые формулами. — И если мы возьмём прецессию оси за последние четыре столетия, — бормотал он, и капли пота капали на чертёж, расплываясь кляксами, — прибавим нутацию… Учтём гравитационное влияние Нептуна в тот период… может, даже тёмную материю в секторе Альдебарана… — Ты забываешь про собственное движение самой Веги! — крикнула ему Люси Фэрроу, которая стояла на табурете и пыталась прицепить к потолку модель Солнечной системы, где планеты вращались с тревожной, неестественной скоростью. — Я не забыл! Оно минимально! — парировал Бен. — Для современной эпохи — да! Но мы говорим о 1582 годе! — её голос сорвался на фальцет от напряжения. — Кто знает, что там тогда с ней происходило! Может, она с кем-нибудь сталкивалась! — Звёзды не сталкиваются так просто, Люси, это тебе не квиддич! — раздался чей-то усталый голос из толпы. Профессор Долгов невозмутимо отхлебнул из своей кружки. В его взгляде читалась лёгкая, усталая усмешка. Флориан наблюдал за этим цирком, прислонившись к холодной каменной стене. Его социальная «невидимость» работала на полную мощность — взгляды студентов скользили по нему, не задерживаясь. В руках он сжимал свиток с собственными вычислениями — десятки аккуратных (по его меркам) столбцов с формулами, учётом всех мыслимых и немыслимых факторов. Он видел изъян. Не в вычислениях Бена или Люси, а в самой задаче, ощущал его кожей. Это было нечто простое, элегантное и лежащее на поверхности. Что-то, что все проглядели, утонув в сложностях. Анны здесь не было. Она сидела на скамье у входа в башню, листая конспекты по юридической магии. Её участие в этой астрономической гонке ограничилось одним взглядом на условия и лёгким пожатием плеч. «Не моё», — сказала она тогда Зои. Её цели были иными. Чапман, разумеется, была тут как тут. Она сновала по периметру, как юркая рыба-чистильщик, комментируя происходящее для своей свиты. — Ну и кому это вообще нужно? — звенел её голос. — Систематическая ошибка Альберикуса Ворона. Даже портреты зевают, когда слышат это имя. Смотри-ка, Люси Фэрроу уже на табурете стоит. Думает, если выше всех залезть, то и решение найдётся. А Бен… Бедный Бен, он сейчас лопнет от натуги, как перекачанный пузырь. Она заметила Флориана, замершего у стены. — О, а наш мастер невидимости тоже решил попытать счастья. Смотрите, как сосредоточенно он ничего не делает. Наверное, вычисляет в уме. Или просто боится подойти и признаться, что он тоже не знает. Флориан проигнорировал её. Его взгляд упал на дату в условии задачи, выведенную красивым курсивом: «15 августа 1582 года». Он оттолкнулся от стены. Его движение было настолько резким и уверенным, что Чапман на мгновение замолчала, а Бен, подняв голову, перестал водить палочкой. Флориан не подошёл к Долгову. Он направился к большой грифельной доске, стоявшей рядом, мимо которой все проходили, увлечённые своими титаническими трудами. Он стёр рукавом пыль с небольшого участка. В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь шипением кружки Долгова. Флориан взял кусок мела. Он не стал выводить формулы. Он написал всего одну строчку, чётко и разборчиво — для него невероятная редкость. «Применить григорианскую поправку. +10 дней. Ошибка не в звёздах, а в дате.» Он отступил на шаг. В толпе пронёсся удивлённый шёпот. Кто-то сдержанно рассмеялся. — Что? — выдавил Бен, его лицо стало багровым. — Это всё? Какая ещё поправка? Мы же говорим о магической юстировке! Люси спрыгнула с табурета, с недоумением разглядывая надпись. — Григорианский календарь? Это же магловская штука! При чём тут это? Профессор Долгов медленно поднялся с места. Он подошёл к доске, и на его невозмутимом лице впервые появилось выражение живого, неподдельного интереса. Он посмотрел на Флориана, потом на надпись, и его губы тронула чуть заметная улыбка. — Объясни, — просто сказал он. Флориан почувствовал, как десятки пар глаз впились в него. Он ненавидел это внимание. Но сейчас, сжав кулаки, он заставил себя говорить, глядя куда-то в пространство над головами собравшихся. — Альберикус Ворон проводил юстировку «Сердца Альтаира» 15 августа 1582 года, — его голос прозвучал непривычно громко и чётко. — Но в тот год папа римский Григорий XIII ввёл новый календарь. Для компенсации накопившейся ошибки после 4 октября сразу наступило 15 октября. Десять дней просто… вычеркнули. Ворон, работая в обсерватории на континенте, скорее всего, использовал старый, юлианский стиль. Его записи датированы 15-м числом. Но в реальности, по новому календарю, это было уже 25-е. Астрономические вычисления, привязанные к конкретной дате… они велись для другого дня. Ошибка в десять суток — это как раз те самые 0.0078 угловой секунды в год, которые набегали за четыреста лет. Всё. Остальное — избыточно. В башне повисла абсолютная тишина. Было слышно, как где-то далеко завывает ветер. Первым нарушил молчание Бен. Он смотрел на свой гигантский пергамент, на потраченные силы, на сложнейшие схемы, и его лицо вытянулось. — То есть… я тут полдня учитывал влияние Нептуна… а надо было просто в магловский календарь заглянуть? Люси тихо опустилась на тот самый табурет, с которого недавно вещала. — И моя модель… — она махнула рукой на бешено вращающиеся планеты, — вообще не нужна. Долгов рассмеялся. Это был негромкий, но искренний звук. — Двадцать баллов Когтеврану, мистер Вереск, — произнёс он, и в его голосе звучало настоящее уважение. — За ясность мысли и способность видеть лес за деревьями. Иногда самое сложное — это найти самое простое решение. После мгновения повисшей тишины башня огласилась гулким, неподдельным смехом и возгласами одобрения. Даже Бен, смотря на свой гигантский пергамент, сокрушённо хмыкнул и пожал плечами. Люси улыбнулась, качая головой. Чапман, поймав взгляд Долгова, резко замолчала, делая вид, что поправляет мантию. Флориан кивнул, чувствуя, как по щекам разливается непривычное тепло. Он искал взгляд Анны, чтобы бросить ей торжествующий взгляд, но ее не было. Облегчение от решения задачи и странная, щемящая пустота от ее отсутствия смешались внутри в коктейль из эйфории и легкой досады. Этому чувству нужно было дать выход. Он побрел обратно в гостиную Когтеврана, но привычная тишина башни вдруг показалась ему давящей. Воздух в комнате был спертым и неподвижным после свежего ветра на астрономической башне. Он пытался уткнуться в «Нумерологические парадоксы», но буквы плясали перед глазами, складываясь не в формулы, а в дату «15 августа 1582 года». И за каждой цифрой мерещился насмешливый, проницательный взгляд, видевший его попытку спрятаться за логикой и расчётами. Ему вдруг отчаянно захотелось... не тишины. Не одиночества. Захотелось закрепить этот мимолётный успех, доказать самому себе, что он может быть не только полезным справочником, но и... кем-то еще. Кем-то, с кем можно разделить победу. С ней. Он уже почти подошёл к кромке света от костров, уже искал в толпе её прямую спину и чёрные волосы, уже готовил в уме небрежную, но блестящую фразу: «Календарная ошибка, представляешь? Всего-то...» — и представлял, как она обернётся, и её глаза блеснут тем самым пониманием, которого нет больше ни у кого. Он замер в тени большого дуба, и мир, только что такой ясный и победоносный, рухнул в одно мгновение беззвучного гула. Он испарился. Анна Рейвл стояла у самой кромки, её прямая, высокая фигура была освещена колеблющимся светом костра. И рядом с ней стоял он — Дэмиен Блэк, ловец и капитан сборной Пуффендуя по квиддичу, с непринуждённой осанкой человека, чьё тело привыкло побеждать. Его поза, полная непринуждённой хищной грации, казалась воплощённой надёжностью. Его тёмные волосы были идеально растрёпаны будто после полёта, а не после тренировки, а открытая улыбка сверкала даже в сумерках. На его мантии, на самом видном месте, красовался значок «Лиги защиты гиппогрифов» , такой же, как у Панджу Уизли и еще половины школы. И в этот момент он нежно, почти нечаянно, коснулся её плеча, поправляя мантию, которую сдул ветер. Он что-то говорил, его низкий, уверенный голос не долетал до Флориана, но Анна закинула голову и рассмеялась — звонко, беззаботно, так, как никогда не смеялась в его обществе. Этот звук пробил Флориана насквозь, как ледяное копье. Он никогда не слышал, чтобы она смеялась вот так. Совсем не так. С ним ее смех был сдержанной усмешкой, обменом интеллектуальными ударами, игрой равных. Этот же смех был… другим. Беззащитным. Светящимся изнутри. Таким, каким смеются, когда не надо ни от кого защищаться, ни перед кем держать оборону. Что-то огромное и ледяное, глыба абсолютного нуля, выросло у него в груди, сдавила легкие, остановила дыхание. Он видел, как пальцы Дэмиена слегка сжали ее плечо. Видел, как она не отстранилась, а, наоборот, чуть придвинулась, доверчиво склонив голову набок, чтобы лучше слышать его слова. И в этом крошечном, почти невидимом движении было столько непринужденной близости, что Флориану физически стало плохо. Горло сжал спазм. — Ну разве не сладкая парочка? — прозвучал рядом звонкий, сладковатый голос, впивающийся в сознание как заноза. Полли Чапман, словно вырастая из сумрака, остановилась в паре шагов, обращаясь к своей свите, но глядя прямо на ту сцену. — Кажется, у Рейвл наконец-то появился достойный спутник. Хоть и отец Рейвл, конечно… Фраза повисла в воздухе, ядовитая и многозначительная. Мозг Флориана, обычно такой острый, отказался обрабатывать информацию. Слова Чапман отскакивали от ледяного щита внутри. И тогда Дэмиен наклонился к самому уху Анны. Шепнул что-то. И на ее лице появилась улыбка — не прежняя, открытая, а какая-то новая. Смущенная. Секретная. Та, что предназначена только для одного человека на всем свете. Этого было достаточно. Всё, что осталось от недавней эйфории — этот дурацкий, щемящий подъем под рёбрами — обратилось в пепел. Тяжёлый, горький, обжигающий горло. Ощущение было таким жестоким и окончательным, будто кто-то взял и выдернул вилку из розетки, обесточив все его существо. Тот щемящий, дурацкий восторг, что грел его изнутри после победы, погас. Не просто исчез — он обратился в едкую, удушливую золу, которую было больно глотать. «Вот и всё, — пронеслось в голове с оглушительной, уничтожающей ясностью. — Всё. Представление окончено. Актер, решивший, что его выход — это и есть вся пьеса, пока не увидел настоящих главных героев. И его в их сцене нет. Не было и никогда не будет». Он не просто понял это умом. Он почувствовал это каждой клеткой. Как пыль. Как инструмент, который использовали и отложили в сторону. Умный, полезный, но всего лишь инструмент. Его знания, его победа, его «Сердце Альтаира» — всё это вдруг стало смешным и ничтожным перед той простой, страшной правдой: она смотрела на него так, как никогда не посмотрит на Флориана. Оставаться было невыносимо. Флориан отшатнулся от дерева, и мир поплыл. Он не помнил, как развернулся. Как зашагал прочь. Камни под ногами были ненадежными, стены коридоров наклонялись и расплывались в глазах, залитых горячей, предательской влагой, которую он отчаянно сгонял кулаком. «На что? — стучало в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. — На что ты, убогий, рассчитывал? Что твои гениальные догадки о календарях заменят ей вот это?» В памяти всплыла его собственная рука, неуклюже тянущаяся к ней сегодня утром, чтобы перегородить дорогу. И его — Дэмиена — рука, лежащая на ее плече с непринужденным правом хозяина. «Она же даже не отстранилась…» Он ускорил шаг, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Воздуха катастрофически не хватало. Но он почти бежал теперь, глухой к собственному стуку сердца, оглушённый грохотом собственной глупости. Ему нужно было убежать. Подальше от этого места. От этих звуков. От самого себя. Коридоры Хогвартса мелькали перед глазами расплывчатыми пятнами. Какой-то портрет крикнул ему вслед что-то возмущённое о беге в замке, но Флориан не слышал. Он бежал, глухой к собственному стуку сердца, оглушённый грохотом собственной глупости. Флориан не заметил, как ноги принесли его на площадку астрономической башни. Астрономическая башня встретила его ледяным поцелуем ветра. Он прислонился к парапету, и всё его тело вдруг затряслось мелкой, частой и совершенно неконтролируемой дрожью — будто каждый нерв внутри него сорвался с удерживающих его петель. Тут было тихо. Тут было пусто. Тут было холодно. Флориан попытался закутаться в мантию, но это не помогло. Ведь этот холод не имел ничего общего с северным ветром. Грубым, судорожным движением Флориан с силой, от которой искры посыпались из глаз, сгреб со щеки предательскую влагу. Он ненавидел эту влагу, эту слабость, это предательство собственного тела. В голове зазвучал бархатный, приторный голос портрета: «Дружба, доверие, любовь, мой мальчик…». Слова превратились в горький ком в горле, в ядовитую пену, что разъедала изнутри. “Враньё. Всё это враньё”, — билось в висках, бешено и бессильно, не находя выхода. Он лишь сильнее вцепился в холодный камень парапета, словно пытаясь выдавить из него ответ. Дыхание перехватило в очередном немом, яростном спазме. Он зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие капли, и с силой, от которой заныли зубы, сжал челюсти, заставляя их остановиться. Всё внутри кричало, рвалось наружу диким, бессмысленным рёвом, а снаружи он был просто сгорбленной, дрожащей фигурой у парапета, беззвучно рыдающей в пустую, холодную ночь. — Выпали из потока времени, мистер Вереск? — раздался спокойный, чуть усталый голос прямо за спиной. Флориан вздрогнул так, будто его ударили током. Дрожь, что только-только начала стихать, снова пробежала по его спине ледяной волной. Он снова вытер уголки глаз и обернулся, отчаянно надеясь, что следы на щеках будут приняты за следы ветра, чувствуя себя пойманным, униженным до самого основания. Профессор Долгов стоял, залитый лунным светом, как призрак из другого, более простого и понятного кошмара. Его взгляд был не просто изучающим. Он был видящим. Он смотрел на Флориана не как на нарушителя, а как на интересный, болезненный симптом. — Студентам после отбоя можно находиться только в башнях факультетов, — продолжил он ровным тоном, без упрёка, просто констатируя факт. — Либо на пути к уборным. Ни там, ни там вы, насколько я могу судить, не находитесь. Флориан молчал, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки, и ненавидя себя за эту слабость. Стыд прожигал его изнутри жарче слез. — Теперь у тебя выбор, — продолжил Долгов, и его слова падали в тишину, как камни. — Официальный протокол. Отработка. Уведомление директора. Снятие баллов с Когтеврана. Либо… неофициальная подработка. С пользой для меня. И, разумеется, с оплатой. И с гибким графиком. Конфиденциально. Ветер снова донёс до них приглушённый смех с озера, далёкий, но всё ещё слышный. — Я согласен, — выдохнул Флориан, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Уголки губ Долгова дрогнули в подобии холодной, ничего не значащей улыбки. — Рациональный выбор. Звёзды над башней холодно мерцали, равнодушные к человеческим драмам. Ветер гудел в каменных щелях, унося последние следы глупых надежд и обрывки смеха куда-то в ночь.