Космология Когтевранского Интроверта

Утро в Хогвартсе началось с того, что мир для Флориана Вереска треснул по швам. Он сидел в самом конце стола Когтеврана, и всё вокруг казалось чужим, слишком громким и откровенно враждебным. Даже яичница на тарелке имела вид жёлтой резины и серого войлока — идеальная метафора его нынешнего состояния. Сквозь общий гул, как лезвие через ткань, пробивался один голос. Звонкий, самодовольный, выписывающий в воздухе гимн идеальному герою. — …абсолютно невероятно, как он провёл вчерашнюю тренировку! — вещала Полли Чапман своим приспешницам, и её слова резали воздух, точно отточенное стекло. — Я лично видела, как он отразил Ступефай в последнюю секунду! Чистейшая техника! Такое чувство, будто он уже родился с палочкой в руке! Флориан сглотнул комок, застрявший в горле. Пальцы сами собой сжались вокруг кружки с остывшим какао. — Ему просто нет равных в дуэлях, — продолжала Чапман с почти религиозным пылом. — И в квиддиче тоже. Профессор Хуч сказала, что таких, как Джеймс Поттер не было со времён… ну, вы знаете кого. Он — настоящая надежда факультета! Настоящий Поттер! Кто-то из её свиты что-то восторженно пробормотал. — Абсолютно верно! — подхватила Чапман. — Достойный продолжатель. Не то что некоторые… Она не договорила. Многозначительная пауза повисла в воздухе гуще любого имени. Все и так поняли, кто был бракованной копией знаменитого отца и успешного брата. Живым упрёком собственной фамилии. Флориан вдруг с болезненной остротой осознал каждую мелочь вокруг. Как смеётся девчонка с косичками. Как крошки с сэндвича падают на мантию профессора Лонгботтома. Как солнечный луч слепит глаза, отражаясь от серебряного кувшина. Он был здесь лишним. Непригодным. Не Джеймсом Поттером. Не Блэком. Просто Флорианом Вереском, который даже свою собственную жизнь проживал где-то на втором плане. Он отпил глоток холодного какао. Оно было горьким. Очень. Вставая из-за стола, он наткнулся на взгляд. Он вонзился в него, словно отточенный клинок, и мгновенно нашёл ту самую, свежую, кровоточащую рану под рёбрами. Это была она. Анна. Сидела за своим хаффлпаффским столом, среди своих — таких же верных, надёжных, нормальных. И смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо казалось ему холодным и отстранённым. Идеальные волосы, прямые плечи — всё кричало о спокойной уверенности, которой у него не было и никогда не будет. Глубокие, куда более чёрные, чем обычно, тени под глазами, и усталая складка у плотно сжатых губ, казалось, делали ее взгляд еще холоднее. А в самом её взгляде читалось не любопытство, а нечто тяжёлое и незнакомое. Презрение? Разочарование? Упрёк? Кто-то окликнул её, и она резко, почти с облегчением, отвернулась, щедро одарив собеседника той самой, лёгкой, беззаботной улыбкой, которую он когда-то, в своём глупом заблуждении, надеялся увидеть направленной на себя. Флориан резко поднялся, задев коленом стол. Он зашагал прочь. На нумерологии Флориан вошел в класс одним из последних, стараясь слиться с потоком студентов. Взгляд, быстрый и острый, как у испуганной птицы, метнулся по помещению, сразу выхватив её. Анна сидела на своем привычном месте у окна и что-то живо, с привычной серьезностью, обсуждала со склонившейся над её партой профессором Вектор. Место рядом было свободно, будто сама судьба протягивала ему билет на этот нелепый спектакль. Флориан резко отвернулся, словно место было заминировано. Он прошел к самому дальнему столу и грузно опустился на скамью рядом с Честером Лестрейджем. Высокомерный слизеринец-шестикурсник лишь надменно поднял острую бровь, оценивающе оглядел нежданного соседа, но промолчал — видимо, сочтя его присутствие недостойным даже комментария. Пустое место у окна так и осталось зиять немым укором. Флориан с силой раскрыл учебник, уткнувшись носом в страницы, заставленные формулами, но не видя ни одной. Он почувствовал, как за его спиной на мгновение повисла густая, звенящая тишина — та самая, что бывает, когда все всё видят, но делают вид, что нет. А затем раздался её голос. Слишком уж ровный. Слишком уж спокойный и деловой, будто отрепетированный. Она задавала вопрос профессору Вектор, и каждое слово звучало как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба его глупых надежд. Со звонком Флориан сорвался с места и пулей вылетел из класса, не оглядываясь. На обеде Бен, отложив ложку, с восторгом обрушился на Флориана: — …и представляешь, Онботл притащил этот… телефон! Прямо на уроке! И начал звонить! — Бен фыркнул, давясь супом и собственным смехом. — В какой-то магазин: «Здравствуйте, мне нужны часы. Да, самые большие. С кукушкой». А потом позвонил в какое-то общежитие и орал в трубку: «Это МЧС! Ваши датчики дыма теперь реагируют не только на дым, но и на запахи. У вас есть под рукой какая-нибудь еда? Голубцы? Отлично, поднесите их к датчику дыма...». И представляешь, вахтёрша поднесла! Онботл Гений, правда? Он замолчал, ожидая ответной улыбки, хотя бы кивка. Но встретил лишь пустой, остекленевший взгляд. Флориан медленно пережевывал свой кусок хлеба, будто это была безвкусная жвачка, а его мысли витали где-то за пределами Большого зала, в холодных, безвоздушных пространствах между мирами. — Флор? — наконец спросил Бен, уже без смеха. — Ты чего такой кислый? Это же смешно! Онботл — это же клоун! Флориан медленно перевел на него взгляд. В его серо-зеленых глазах не было ни веселья, ни даже раздражения. Лишь усталое, ледяное недоумение. — Абсурд, — тихо и без всякой интонации произнес он. — Сплошной абсурд. Он сказал это не Бену, а скорее самому себе, констатируя фундаментальный закон вселенной, в которой ему выпало существовать. Где одни дурачатся с телефонами, а другие в это время пытаются удержать свою реальность от расползания по швам. Бен смущенно отодвинул тарелку. — Ладно... — протянул он. — Как знаешь. Он отвернулся, и щит неловкости окончательно опустился между ними. Флориан не заметил этого. Ему нужно было бежать. Единственное, что имело смысл в этом хаосе, – это задание Долгова. Чёткое, конкретное, лишённое подводных течений и предательских улыбок. Он намеренно направился через наименее людный проход, но здесь, в нише у стрельчатого окна, уже обосновалась своя маленькая стая. Свита Чапман. Флориан попытался ускорить шаг, стать прозрачней, но обрывки фраз, острые и звонкие, как осколки, впились в его слух. — …вчера, например, у озера стоял, вроде как на птичек смотрел… — донесся до него ядовитый, пронзительный голосок. Флориан почувствовал на себе пристальный взгляд из-под розовой чёлки. — И кто же теперь его тонкую душевную организацию шатать будет... Кажется, уже наигралась... Её пытливый взгляд с вызывающим любопытством сверлил Флориана. Она смотрела прямо на него, будто спрашивая «ну и что ты будешь делать?» «Они знают». Мысль ударила в виски, горячая и липкая. «Конечно, они всё видели. Вчера. У озера. Они заметили…» Сердце вдруг заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Ладони мгновенно вспотели. И тут, будто отвечая на его невысказанный ужас, прозвучал другой голос, на этот раз — сама Чапман, с притворной, сиропной жалостью: — Просто рыдал в туалете Плаксы Миртл. Представляете? Бедняга… Совсем убивается... И в этот момент Флориан увидел Зои. Она стояла в нескольких шагах, прислонившись к противоположной стене, явно поджидая кого-то. Флоран даже догадывался, кого. Он ускорил шаг. «…рыдал в туалете Плаксы Миртл». Не «на астрономической башне». В туалете Плаксы Миртл. Ледяная волна — не облегчения, а странного, пустого замешательства — накатила на него. «Нет. Это точно не про меня. Я же держусь подальше от этого поехавшего привидения. И в её туалет не хожу, он же женский…» Флориан рванулся с места, почти побежал, чувствуя, как их смех, липкий и довольный, прилипает к спине. Надо было бежать. В библиотеку. Надо было отвлечься. Сегодня был его первый рабочий день у профессора Долгова. Он сам ещё не знал деталей, ему было мучительно, щемяще любопытно, и он с нетерпением, граничащим с отчаянием, хотел узнать, что же будет. Это был единственный якорь в этом плывущем мире. И ключ к этой тайне, тяжёлый и твёрдый, лежал у него в кармане, безмолвно напоминая, что есть вещи куда более странные и важные, чем смех у озера или ядовитые шёпоты в коридоре. Библиотека встретила его благословенной, гробовой тишиной. Пахло старым пергаментом, магической пылью и покоем. Мадам Пинс где-то ходила между стеллажами, мягко шаркая тапочками. Флориан прошёл в самый дальний угол, к подшивкам «Ежедневного пророка», заняв стол, заваленный старыми фолиантами, чтобы казаться менее заметным. Достав из сумки невзрачную деревянную шкатулку, он огляделся. Обычная крышка легко и непринуждённо поддалась его пальцам. Внутри было пусто. Флориан закрыл шкатулку, прошептал пароль “I want to believe” и снова открыл. Сама шкатулка была гениальным изобретением, идеально подходящим для ситуации, когда требовалась абсолютная скрытность. Во время войны последним шансом на спасение были исчезающие шкафы — громоздкие врата, способные увести от смерти. Но Долгов, с его любовью к изящным и незаметным решениям, пошел дальше. Кто догадался бы создать их уменьшенную, портативную версию? В шкатулку, конечно, сам не протиснешься, но передать записку или небольшой артефакт — легко. Именно такую Долгов и вручил Флориану вчера на башне, после их неловкой встречи. «Меньше видят, меньше знают — лучше спят», — сказал он тогда, и Флориан понял: частые визиты шестикурсника к профессору астрономии, предмета, которого у него уже не было, неминуемо вызовут вопросы. А эта шкатулка, зачарованная с виртуозной тонкостью, была почти неотличима от обычной магловской коробочки, если не считать едва уловимого, «состаренного» следа магии, который можно было принять за слабую защитную ауру от моли или сырости. Разгадать её истинное предназначение было практически невозможно. Её механизм был прост и гениален: пароль «I want to believe» не открывал крышку — та поддавалась легко, — а активировал невидимый мост между внутренним пространством шкатулки и пространством её близнеца, находившейся в кабинете Долгова. Мост работал пока крышка шкатулки не закроется. Стоило захлопнуть крышку — и канал немедленно разрывался, не оставляя никаких следов для следящих заклятий или любопытных глаз. Внутри шкатулки, на бархате, лежал странный артефакт, похожий на лупу, но вместо стекла в оправе пульсировала тёмная, мерцающая микроскопическими звёздочками жидкость. Рядом с лупой лежала записка чётким, угловатым почерком Долгова: «Вереск. Смотри через линзу на каждую страницу архивов «Пророка». Как только увидишь зелёное свечение — сообщи мне дату выхода, страницу, заголовок. Лупу никому не показывать. А. Долгов.» Флориан сначала изучил саму лупу. Навёл на свои конспекты — ничего. На стеллаж с учебниками — тишина. Линза оставалась холодной и тёмной. Интригующе. Что это за артефакт? Что он должен был искать? В памяти всплыли слова Долгова, сказанные им в библиотеке, кажется, целую вечность назад. «Большинство видит гладкий холст. Я же коллекционирую места, где торчат нитки, где угадывается грубый шов. Следы починки». Он с новой решимостью взял лупу. Теперь это был не просто поиск. Это была охота на призраков. Он потянул к себе первый том — подшивку за год после окончания войны. Пыльный переплёт зашуршал под его пальцами. Он начал методично, страницу за страницей, водить над газетными полосами таинственной лупой. Проходили минуты, складываясь в часы. Полная тишина. Ничего. Ни малейшего намёка на зелёное свечение. Только бесконечные репортажи о восстановлении после войны, некрологи, объявления о розыске уцелевших Пожирателей. Скучная, бюрократическая история победы. И тут краем глаза он уловил движение. В дальнем конце зала, между высокими стеллажами с астрологическими трактатами, мелькнула высокая, знакомая фигура в тёмных профессорских мантиях. Антон Долгов. Сердце Флориана ёкнуло, непроизвольная волна облегчения смешалась со страхом. Он инстинктивно приготовился к кивку, к какому-то знаку, короткому взгляду сообщника. Но Долгов не смотрел в его сторону. Его лицо было абсолютно бесстрастным, словно вырезанным из того же тёмного дерева, что и стеллажи. Он шёл неспешным, ровным шагом, его взгляд был рассеянно устремлён куда-то в пространство перед собой, будто он обдумывал сложную теорему. И он прошёл мимо. Прямо мимо стола Флориана. Достаточно близко, чтобы Флориан услышал мягкий шелест его мантии. Не повернув головы. Не моргнув глазом. Не изменив и на йоту выражения своего каменного лица. Губы Флориана растянулись в непроизвольной, предательской улыбке. Ну конечно же! Это был не холодный игнор. Это был код. Тактический, безэмоциональный, безупречный код. Долгов не просто прошел мимо. Он выставил буфер между ними. Он был видимой частью операции, её официальным, непричастным фасадом. И пока этот фасад работал, Флориан в тени мог делать свое дело. Впервые в жизни его социальная невидимость была не клеймом, а стратегическим преимуществом. Ощущение, что он, Флориан Вереск, владеет тайной, в которую нет хода ни сплетницам вроде Чапман, ни квиддич-обезьянам, ни всем остальным обитателям этого сумасшедшего замка, било в голову сладким, опьяняющим наркотиком. Долгов доверил именно ему — нелюдимому ботанюре — задание, которое, несомненно, было связано с поиском самых основ мироздания. Они все, со своими мелкими драмами и летающими мячами, даже не смогли бы понять такого задания, не то что выполнить. Он с новой яростью принялся водить лупой по страницам «Пророка», чувствуя, что отступать ему уже некуда. Внезапно его осенило: а что если искать нужно не в официальной хронике «Пророка», а в этих жёлтых, бульварных сплетнях? Где реальность уже приукрашена, перевёрнута и подана с двойной дозой вымысла? Может, именно здесь и скрываются следы «швов»? Он схватил несколько случайных номеров «Придиры» и, прижимая их к груди, метнулся вглубь узкого прохода между высокими стеллажами, заваленными папками с гороскопами и светской хроникой. Здесь пахло пылью и старой бумагой, а свет едва проникал сверху. Он прижался спиной к холодным корешкам книг, пытаясь заглушить бешеный стук сердца, и поднёс лупу к выцветшему от времени развороту с кричащим заголовком «ГАРРИ ПОТТЕР НАКОНЕЦ ЗАГОВОРИЛ». И именно в этот момент он услышал их. Чёткие, быстрые, неумолимые шаги. Властный стук каблуков, от которого замирали сердца у провинившихся студентов. Грейнджер. Обход после отбоя. Ледяная волна страха накатила на него, парализуя дыхание. Он вжался в тень, стараясь стать уже, площе, невидимей. Шаги приближались к его укрытию. Вот они стихли прямо по ту сторону стеллажа. Он слышал ровное, спокойное дыхание. Вот-вот она обогнёт угол, и всё... пойман с поличным. Отработка, снятие баллов, прощай подработка... И вдруг... другие шаги. Тяжёлые, размеренные, знакомые. Из-за спины Грейнджер раздался спокойный, чуть усталый голос. — Гермиона? — произнёс Долгов. — Поздненько для инспекции. Неужели бумаги не дают спать? Флориан, не дыша, припал к щели между полками. Он видел краешек мантии Грейнджер, застывшей в нескольких сантиметрах от его укрытия. И видел высокую фигуру Долгова, который встал в проход, аккуратно, но неумолимо блокируя ей путь дальше, вглубь стеллажей, прямо к нему. Гермиона резко развернулась, и Флориан увидел, как её плечи напряглись под мантией. — Антон, — её голос прозвучал как удар хлыста по замёрзшей воде. — Я могла бы задать вам тот же вопрос. У меня плановая проверка библиотеки. А вы? Долгов сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой, будто указывая на полки с травологическими справочниками. — А что делают в библиотеке? Читают. Я как раз ищу свежие материалы о свойствах аконита для пятых курсов. Обнаружил любопытную дискуссию о влиянии лунных фаз на его ядовитость в «Ежеквартальнике экспериментальной гербологии». Затянулся, — он слегка пожал плечами, и в его голосе зазвучали ленивые, учёные нотки. — Вы же знаете, как это бывает. Ночью тишина особенно способствует концентрации. — Концентрации, — повторила Гермиона, и в её голосе заплескалось ледяное недоверие. — В два часа ночи? Её взгляд, острый и подозрительный, скользнул за его спину, словно пытаясь разглядеть то, что он так явно закрывал собой. — Вы странно выбираете время для... концентрации, профессор. — Виноват, — Долгов сделал еще один шаг, блокируя Гермионе проход между стеллажами, где вжался в угол Флориан. — Антон? Почему Вы не даете мне пройти в секцию хроник? — Я? Я не делаю ничего такого! Просто наслаждаюсь атмосферой. Знаниями пахнет. Вы не находите? Ночью библиотека особенно прекрасна. Тишина. Ничто не отвлекает от мыслей. — Нет, Вы делаете! Я нахожу, что вы постоянно оказываетесь там, где вас не должно быть в столь поздний час! — отрезала она. — И сейчас вы стоите на пути в Отдел Хроник! У меня плановая проверка! — Виноват, — произнес Долгов еще раз, делая шаг в сторону, но не убирая лёгкой, почти незаметной преграды своим телом. — Просто я так редко вижу столь… уединённые уголки замка. Они навевают размышления. Кстати, Гермиона, я как раз хотел пригласить вас на кофе. У меня в астрономической башне отличный эльфийский кофе. — Спасибо, — произнесла профессор Грейнджер, поворачиваясь к Долгову. — Я не могу, я уже почитстила зубы. — Вот незадача! Может быть... Вы не планируете в ближайшее время отпуск? Давайте вместе в отпуск съездим. Или, может, ребёнка заведём? Отпуск или ребёнка... Он произнёс это с той же невозмутимой серьёзностью, с какой комментировал бы движение Марса. Гермиона застыла с открытым ртом. По её щекам пополз густой румянец, который, казалось, мог осветить библиотеку. — Долгов! — выдохнула она, и её голос задрожал от бессильной ярости. — Вы что, совсем сдурели?! — Вовсе нет. Просто интересуюсь жизнью коллеги. Это нормально, не так ли? Забота о кадрах. — Нет! Это ненормально! Вы… вы непредсказуемы! Я вам не верю! — она ткнула пальцем в его грудь. — И буду за вами следить! Вы мне всё объясните! Всё! Протоколы, ваши ночные бдения… всё! С этими словами она резко развернулась и зашагала прочь, её мантия развевалась за ней как знамя чистой ярости. Долгов проводил её взглядом, дождался, пока звук её шагов окончательно не затих в коридоре, затем медленно повернулся к стеллажу, за которым замер Флориан. — Можете выходить, Вереск. Кризис миновал. Флориан, всё ещё дрожа, выбрался из укрытия. Его руки тряслись. — Профессор, я… я ничего не нашёл. Вообще ничего. Ни в «Пророке», ни в… — он кивнул на «Придиру». Долгов поднял руку, останавливая его. — Я и не ожидал, что вы найдёте это в первый же день. Если бы это было так просто, не потребовались бы ни вы, ни этот инструмент. — Он указал на сумку со шкатулкой. — Сохраните объяснения. Я не Пинс и не Грейнджер. Меня интересует процесс, а не оправдания. Его взгляд стал острым, пронзительным. — «Безрезультатно» — это тоже результат, Вереск. Он сужает круг поиска. Если бы то, что мы ищем, лежало на поверхности, не потребовались бы ни вы, ни лупа. А что касается прошлого… будьте готовы, что доказательства, которые мы ищем, могут оказаться не там, где им положено быть. Реальность — не всегда то, чем кажется. Иногда она всего лишь наиболее статистически вероятная версия случившегося. Изучая её, будьте готовы найти свидетельства… других вероятностей. Он кивнул и растворился между стеллажами так же бесшумно, как и появился. Флориан остался один в наступивших сумерках библиотеки. Его сердце ещё колотилось, но теперь уже не только от страха, но и от странного, щемящего любопытства. Он снова открыл шкатулку и посмотрел на таинственную линзу. Она молчала. Но теперь её молчание было не пустым, а полным намёков. Он сидел в полной тишине, чувствуя, как под ногами расступается твёрдая почва привычного мира, открывая пропасть, полную теней и вопросов. И где-то в глубине души шевельнулся холодный, цепкий страх. Не перед неудачей, а перед тем, что ему придётся узнать, когда поиски наконец увенчаются успехом.