Уздья преданности

      Вязкость неспелой рябины скребёт стенки горла, а грубый дым из тлеющего кончика врывается в нос и коробит переносицу изнутри. Спускается шершавой дымкой и оседает в груди. Вся живая растительность вянет заживо от токсичного яда этих сигарет, но для Стэнли это второй кислород. Не нужны ему влажный бриз и свежий воздух свободы, когда горло с благоговением терпит дымящее удушье, сравнимое с жгучей уздой на шее. Он завяжет этот узел себе потуже и задохнётся раньше, чем решится отказать себе в чужих пальцах, огранённых в каменные тяжёлые когти. Находиться в плену слабых жалких рук, наслаждаться щекотливыми ручьями, вытекающими из увечий на коже шеи, — это то, благодаря чему он живёт. Существование на поводу у кого-то столь жалкого и слабого.       Огрубелые пальцы натирали стеклянный прицел снайперского пулемёта. Этот объектив Ксено создал в новом каменном веке по японскому прототипу Арисаки 97 типа, со всеми особенностями глазного хрусталика, который был вкраплён в песчаный гул под ресницами снайпера.       На прицельном стекле лежало отражение лица с треснувшими несовершенствами, которые стекали из-под нижних ресниц на скулы, пересекали переносицу. Стэнли до сих пор не по себе от этих трещин на своём лице. Кожа не разорвана. Она разбита, как у статуи. Пустотные и глубокие трещины разверзлись по светлым участкам лица, точно чёрные молнии по ясному небу. Об выступы граней можно порезаться. Из расщелин не сочится кровь, в глубине не разглядеть белоснежного проблеска кости. Внутри пульсирует бездна. Как будто восставшие из камня не люди вовсе, а ожившие фарфоровые экспонаты из «прошлого будущего». А недосягаемые творцы этакого искусства вымерли, запечатлев напоследок эти творения в каменные скульптуры. Создатели остались в небытие, а люди нет.       Очередное доказательство тому, что человечество — неистребимый организм, паразит. Время может стереть любое человеческое созидание с лица земли, но человеческие останки всё равно продолжат дышать под грудой камней.       Взгляд Стэнли застыл на бесцветных каменных глазах, блеска в которых уже не найти в мгле бездушья. Эти глаза принадлежат некому дезертиру из его отряда. Вид его разбитой статуи, а также каменных внутренностей возвращают в эти давящие ощущения. Тяжёлый кокон скручивает мышцы тела в парализованные судороги настолько сильно, что в какой-то момент перестаёшь осознавать сначала конечности, а потом и всё живое в себе в целом. Остаёшься один на один со своим сознанием. Выражение: «все мы будем вариться в одном котле» и рядом не стояло с настоящим наказанием. Это несмолкаемая отдышка под каменной толщей на протяжении не одной тысячи лет. Это нескончаемые глотки углерода под запертой крышкой гроба. И нет никаких «всех», ты один. Ты и «никто». Даже воображение умолкло, лишь холодный расчёт и сдавленные ощущения.       Но от всего этого можно отказаться в любую секунду. Достаточно лишь испустить дух с мыслью о том, чтобы оставить всё позади, а затем упокоиться. Тогда эти муки въедающегося камня в кожу, в рёбра, в вены, в органы прекратятся, просто усни. Но сколько бы камень не сливался с костями и не стирал наждачной поверхностью нервные окончания, до человеческого нутра ему не добраться. Оно не перестанет шептать и подстёгивать сознание отсчитывать секунды, минуты, часы, года до чего-то неопределённого. До какого-то иного конца... До света. Стэнли инициировал команду: «всем оставаться в сознании до самого конца». Это означает, что солдату необходимо веками гнить в каменном удушливом склепе. Не только ради того, чтобы в будущем не оставлять Ксено один на один с наступившей наградой за нечеловеческую выдержку. Но и ради: «Я знал, что ты проснёшься следующим». И ради его этих тёмных глаз, полных оправданных надежд и гордости за беспрекословное подчинение своего солдата.       Аккуратные миндалевидные глаза. В них драгоценные песчаные бриллианты, но грязные от злобы и ненависти при виде знакомого каменного лица. Бывший дезертир мог бы вновь доказать свою преданность, но тот не очнулся. Либо Стэнли не был тем человеком, ради которого можно было несколько тысяч лет терпеть окаменелые муки, либо же дезертир умер до окаменения. Ни то, ни другое Стэнли не устраивало. Он убеждён в том, что хочет снова растерзать это тело, посмевшее предать его. Но уже не винтовскими снарядами, а собственными руками. И даже ошейник преданности, украшенный шиповыми прутьями внутрь, в которые Стэнли заковал себя самостоятельно, не остановят его перед жаждой расправы. При следующей встрече с «Марселем», пальцы Стэнли будут смертоноснее зубов освирепевшего хищника, острее каменных украшений хозяина. Они без проблем разорвут плоть без сожалений и опустошат человеческую диафрагму. Широко распахнутые глаза будут с трепетом разглядывать вскопанные внутренности. Тёплые и влажные куски в его ладонях будут извергать последнюю пульсацию жизни, такую же, какую упустили пленники каменной тюрьмы. Сквозь пальцы будет стекать месиво, возвращающее в 21 век. В прошлое, когда трещины существовали лишь на пыльных стенах разрушенных домов, на которых швы трещали под свист пуль и военных действий. Тогда из увечий кожного покрова хлестало последнее кровоизлияние, а не внутренняя мгла. Те дебри пожирали смотрителя по-иному.

***

      Кандалы запечатали онемевшие руки, а застуженный подземный холод стремился заключить сознание пленного в одинокий сон. Они уже погасили огонёк гнева в глазах, в которых он потух скорее от вечной борьбы с навязчивым желанием покоя, нежели от физических издевательств. Пепел остыл за пеленой бессилия.       Мучители о чём-то так оживлённо беседуют на неясном для заключённого языке, но он и так уже давно их не слышит и не видит. Мороз обрёл голос и заглушал своим завыванием чужие слова, неразборчивые под шумом оглушительной тишины. Будто неясный гул из чужих губ, который звучал где-то за пределами слоя снега, либо же под плотной толщей воды. Холодной, мёрзлой толщей, в которой каждый вдох пронзал переносицу морозными шипами. Застывшая бурая кора крови засохла на внутренних стенках носа. Любой вдох сопровождался пыткой на иглах. Дыхание было наказанием, хотелось умереть.       Замёрзшая кожа на кончиках ушей и носа была слишком восприимчива даже к самой малейшей смене температуры. Пленный мог ощутить тёплую щекотку тёплого пара из рта надзирателя, который часто сажался перед ним на корточки и свешивал со своих колен кисти рук со стёртыми от ударов костяшками пальцев. Изувеченное гематомами лицо пленника содрогнулось скорее в привычке, нежели от страха. Запах из чужого рта отвратительный, пропитан спиртом. Колени пленного вжались в заледенелый пол, морозные мурашки ползали под кожей от вибраций чужих шагов в комнате. Надзирателей в комнате двое, у них подошва хлипкая и шаг кривой, неуверенный. За стенами шаги куда беспокойнее, а есть и вовсе тяжёлые, с грузной подошвой.       У врагов празднество победы над батальоном первой волны продолжалось уже пятый день, о подходе второй волны никто не подозревал. Никто, кроме этого пленного. Уголок его потрескавшихся губ еле-еле дёрнулся к верху, когда колени начали различать волну вибраций от рухнувших на пол тел за пределами комнаты.       Пятидневная пытка была пуста, реальность вокруг замылилась и растеряла краски уже на третий день. Вместе с этим увечья и спиртной запах пьяных бессмысленных разговоров перестали иметь вес. Не имели значения ни жгучие следы на лице от ударов кулаков. Боль от морозного прилипшего железа к стёртым запястьям притупилась, превратилась в печать, вогнанную чернилами под кожу. Стала привычкой, пятном, клеймом дезертира. Стала с ним одним целым.       Глаза, ослепшие от долгих мук холода, еле-еле поднялись к заскрипевшей створке ржавой двери. Страшно, если помощь извне это всего-навсего предсмертная иллюзия. Да, умереть хотелось, но не такой жалкой участью. Заждавшимся, забытым и замученным щенком на привязи, чья жизнь глотает подачки надежды о том, что его отсюда скоро заберут. Дрожащие ресницы перекрывали обзор, но размытые очертания фигур были едва ли различимы. Глаза не сразу разглядели в нечёткой груде военного снаряжения человекообразный силуэт. Он стал ясен только тогда, когда дуло массивного огнестрельного оружия поднялось на уровень светящегося янтаря из широко распахнутого охотничьего взгляда.       Прокисшие спиртом мозги надзирателей дали медленную реакцию на вторжение. На каждое их нелепое действие следовало чёткое и отточенное движение этого монстра.       Прицел — выстрел.       Прицел — выстрел.       Свистящее эхо последней пули погрузилось в тишину, утонуло в мимолётном произошедшем. Глухой грохот свалившихся на кафель черепов еле-еле донёсся до ушей пленного. Но тот расслышал хруст чужого поражения. Разглядел собственное алое отражение в растекающейся луже, которая неторопливо расползалась от разбитой головы. А потом опознал и чужую толстую подошву, наступившую прямо в центр картины избитого лица. Безобразная алая слякоть последовала следами за грузным шагом и остановилась возле колен мученика. Затем фигура опустилась к военнопленному, давая всего миг на спокойное лицезрение спасителя.       Как уже обозначалось, кожа пленника была чувствительна к даже самой незначительной смене температуры. Поэтому хват сильных пальцев оставил не только ожоги на исхудалых скулах, но и болезненные ощущения. Тиски были резкими, горячими и грубыми. Челюсть свело от сжатия, из горла прозвучала хриплая мольба. Звучная, но не словесная. И неясно о чём.       Затем оттуда вырвался кашель от удушья. Пальцы второй руки вцепились в шею, начинали продавливать кожу, со скрипом вжимались в поисках трахеи. От таких действий жар сжирал горло. Под грубой кожей пальцев панически пульсировали вены. Забренчали кандалы, прикованные конечности начали трепыхаться. Замёрзшие ресницы заблестели от выступающих слёз. Взгляд затуманился. Призрачный туман в потускневших зелёных глазах накрывал лесное болото. Но пленный всё же фокусировался на холодном сиреневом слое, лежащем на аккуратных губах. Помада и тяжесть запаха курева придавали лицу мучителя грозную элегантность.       — Перестань, — морозное пространство разрезал мужской голос, куда холоднее и тяжелее, чем оседающее окружение. — Посмотри на погон. Он нашу сноровку носит.       По сравнению с пьяной неразберихой, вертящейся вокруг заплетающихся языков тех надзирателей, этот новый голос был отчётливым. Предложения короткими, дельными. А самое главное — различимыми.       — Поэтому, Стэнли... — более настоятельно продолжил мужской голос.       Обладатель песчаных глаз отвернулся к отобранной одежде военнопленного, а затем отодрал пальцы от изувеченного лица. Следы видимых вмятин на скулах кусали кожу. Но шея продолжала оставаться в плену, тот вторую руку с горла не снял, лишь слегка ослабил хватку. Тёплая пульсация под кожей врезалась в шершавые подушечки пальцев Стэнли. Он и отходить не стал, тепло его присутствия до сих пор лежало на кончике носа пленного.         — Эй, — светлые брови были густыми. Их чёткие приятные линии скривились в недоумении. Баритон звучал моложе, но глубже и не сильно мягче предыдущего голоса. — Ты живой?       В ответ лишь внезапный порыв клокотания, а затем алое естество вырвалось отхаркивающим выплеском. Из уголков избитых зубами губ стекали алые ручьи, спускались на забрызганное кровью запястье Стэнли. Звучала кровавая отдышка.       Вторая рука слезла с шеи куда мягче, чем первая с лица. Испачканные в крови пальцы зашуршали в карманах в поисках металлического портсигара. Вытащив и вскрыв коробочку, он выгнал оттуда табачное дуновение. Теперь нет запаха морозного металла, лишь тяжёлый аромат табака заразил то малое пространство между ними. После того, как Стэнли вытащил одну скрутку и засунул сигаретницу обратно в карман, его сиреневые губы зажали передний кончик курева, а пальцы повернули колючее колёсико газовой зажигалки, вызывая горячий язычок пламени. Жар врезался в ноздри замёрзшего.       Не вызволяя пленного из оков, не оказывая ему первой медицинской помощи, не зазывая никого на помощь, Стэнли просто затянулся для него. Как только пепел на другом кончике скрутки начал ярко тлеть, солдат разжал чужую сведённую челюсть и впихнул в рот испачканную кровью и помадой сигарету.       — Твоё имя, — не вопросительно, но и не требовательно произнёс Стэнли. Тот просто был обязан продолжить.       Песчаные глаза неотрывно наблюдали за пульсирующим кончиком тлеющей сигареты, словно врач за скачущей диаграммой на экране аппарата жизнеобеспечения. У пленного не было выбора, он втянул шершавый дым и впустил яд в свои лёгкие. Затем горькая сигарета отступила от забитых губ.       Боль внутренних повреждений обманчиво утихла, военнопленный посчитал это самым благоприятным моментом, чтобы вновь заговорить спустя пять дней.       — Мар... — подавался вперёд и в шепчущем шипении отвечал военнопленный. Стэнли внимательно наблюдал за его дёрганными губами, которые еле-еле выговаривали слога. Стэнли снял фуражку и прислонил ухо к чужому шёпоту.       На втором слоге пленник взвыл от резкой наступающей боли перед приступом кашля. Дым оказался чересчур тяжёлым для его лёгких, горло разверзлось кровохарканием. Второй порыв выплеснулся алыми брызгами на фарфоровую кожу щёк солдата. Кровавая оплеуха врезалась и в корни блондинистых волос Стэнли, они потемнели под алым слоем, а тягучие ручьи поползли по вискам. Они медленно спускались к шее. Но солдат даже не пошевелился, застыл в ожидании ответа.       — Ну, — со вздёрнутым кверху уголком губ поторапливал он бедолагу, — продолжай, я слушаю.       — ...сель... — договорил наконец пленный, чьи колени не выдержали и уронили тело на кафель. Голова врезалась в пол, а сам «Марсель» больше не шевелился.       — Ясно, — не стал докуривать использованную сигарету Стэнли, а начал продавливать круговыми движениями тлеющий окурок об испачканный пол.       Это не было появлением ангела-спасителя, и уж точно не стало пришествием дьявола. Стэнли Снайдер прибыл.