Уздья преданности

      Замёрзший гравий шипел под вращающимися колёсами. Дребезжало лобовое стекло, на нём мёрзлым инеем застыли брызги песка, земли и крови. Кузов, обшитый тканевым камуфляжем, громыхал цинковыми гробами и мешками. Порванные баулы битком забиты телами. Грузовая техника неслась по проезжей тропинке в сторону временной базы. Туда, днём ранее, эта же машина везла груз спасённых из плена солдат. Сейчас же, багаж убитых врагов был словно переваренной плотью во внутренностях грузовой машины. Запах трупного смрада сначала впитался в ткань, а теперь смог перебраться и в салон.       Стэнли открыл окно, чтобы сквозняк обветрил вонючие стенки салона. Порывы морозного воздуха раздували свисающие золотые пряди, они бешено бились об его лоб.              — Отличная работа, Стэнли. Как и всегда. Однако какой же ты всё-таки милосердный, — иронично усмехнулся громоздкий мужчина за рулём, пальцем тыча в свою темнокожую лысину. — Стреляешь сразу в голову, чтобы не мучились. Как мило.              — Не нужно делать выводов раньше времени, — ответил Стэнли, стирая кончик спички об наждачную поверхность коробка. Сквозняк мешал, пытался пробиться сквозь его сомкнутые пальцы и затушить вспыхнувшее пламя. — Иначе могут счесть предателем.              — Быстрая смерть для врагов, всё равно что милосердие, — зациклился на этом слове водитель. — А такое отношение к врагу, как никак, на предательство всё же смахивает. Не дай Бог кто-то ещё заметит и внесёт это в рапорт. Если не объяснишься, то проблем не оберёшься. Так что давай лучше заранее. Ну, например, сейчас. Чтобы я сразу смог тебя оправдать.              Ответ последовал не сразу. Стэнли для начала закурил, затем дал сквозняку сожрать спичечный огонёк. И только после протяжного выдоха он медленно перевёл взгляд на водителя и начал рассказывать:              — Сейчас идёт дефицит ткани, нет материалов для пошивки формы нашим солдатам, — объснения туманным кубарем вытекали из его рта, — а недавно главный швейный цех разбомбили. Вся рабочая сила из женщин и детей осталась под грудой разбитого цемента. Штопать некому. Поэтому я стараюсь не рвать пулями одежду врагов, чтобы у оставшихся швей хотя бы продух был.              — Вот оно как. Так значит это правда, что наша фабрика по производству униформы совсем захерела, раз согласовали такой отчаянный шаг, как сбор вражеских трупов в угоду экономии ткани, — вслух протянул эту констатацию водитель. После затяжной паузы его большой рот вывалил громкий смех, а его ладонь начала по-приятельски стучать по спине соседа. — Какой же ты всё-таки добрый, Стэнли, дружище!              Ладонь машиниста была такой тяжёлой, отчего у Стэнли кровь под кожей заморосила от увесистой отдачи. Из-за этого горький затяг застрял в глотке и чуть не вырвался наружу вместе с кашлем. Светлые брови скривились, а кончики сиреневых губ подкосились. Но солдат стерпел, благосклонно выдыхая дым уже после окончания этого «дружелюбного» жеста.              — Это не доброта, — тихо, скорее для себя, возразил Стэнли, уводя взгляд к избитой взрывами равнине.              Минуя колючие прутья, что ограждением огибали военное прибежище, машина сбавила скорость. Она и вовсе остановилась подле пешеходной тропы, давая отточенному маршу солдат закончить послеобеденный поход по территории. Синхронный топот барабанил по земле, заставляя песок под колёсами вибрировать, а пыль порывисто танцевать в лесу ног.              Движение внушительной колонны происходит строго по истоптанному пути, грузные подошвы чётко приземляются на след впереди идущего, без единой погрешности в сантиметрах. Казалось, если хоть кто-то совершит ошибку, задние замнут и не заметят. В такт хора сапог бренчали погоны на манжетах, колокольчато демонстрируя непоколебимость тесного строя перед осыпавшейся балюстрадой на балкончике в переговорную.               — Почему они здесь? — спросил Стэнли, притупляя взгляд на тропе, изувеченной ногами солдат. Она не была живее той земли, что лежала под полотном смерти, которая всегда тянулась от союзных до вражеских окопов. Зелени не осталось, только их пожелтевшие очертания вбиты в земляную твердь.              — Офицер по твою душу пришёл, а это плата твоему начальнику за тебя.              — Это чересчур, — затушил он сигарету о ржавую раму и бросил её под вновь движимые колёса.              — Как по мне, он слишком дёшево оценивает твою эффективность. Ты стоишь как минимум дивизии.               — Что ему от меня нужно? — старался игнорировать чужую, явно преувеличенную оценку Стэнли.              — Хочет, чтобы ты возглавил стрелковый полк. Так себе размен. Нам, значит, обычный взвод, а им усовершенствование целого полка? Все лавры достанутся офицеру за счёт твоих...              — Это не просто обычный взвод, — перебил его Стэнли, в последний раз провожая взглядом рокот топотных раскатов.              Машина подъехала к парадной в переговорную. Их встретил мужчина в форме, куда более уплотнённой, чем у обычных вояк. В такой неудобно ползать по земле под выстрелами, но зато на таком материале победоносные значки сидят смирно. Стэнли вышел из машины и выпрямил спину ради твёрдой стойки. Его отполированная военной дисциплиной ладонь использовала жест учтивого приветствия. Мужчина ответил ему тем же. Ленно, едва ли касаясь кончиками пальцев своего виска. Как только нависло немое «вольно», Стэнли похлопал по морде кузова и указал дорогу в лазарет, где примут «мёртвый» сбыт.              Все знали «прислужника» офицера, его правую руку. Сейчас он на должности прапорщика. Этому краснощёкому от холода мужчине наказали сопроводить в конференц-зал некого Стэнли Снайдера, что прибудет сюда после двухдневной зачистки территории. Он и принялся к исполнению приказа сразу же, как только труба уезжающей машины выплюнула выхлопной дым и расстелила его по проезжей тропе вплоть до самого лазарета.              Внутри здания стоял тёплый воздух. Перила, согретые включенным отоплением, вились жалким подобием золотого сечения, следуя за ступенями на второй этаж. В тёмном лестничном пролёте кружилась пыль, она же и оседала на деревянную поверхность поручней. Стэнли не стал трогать плесневелое и пропахшее старостью дерево, поднимаясь с засученными по карманам руками.              Второй этаж был более цивильным. Геометрия настенных узоров ползла по обшарпанным обоям вглубь коридора, не изредка уползая под патриотичные плакаты с жирными пёстрыми лозунгами. И чем ближе они подходили к шумной двери, откуда звучали вспышки басистого гогота, тем чаще вывески перекрывали выцветшие орнаменты.              Как только Стэнли ударил костяшки пальцев о дверь, смешливые раскаты стихли. Не дождавшись разрешения войти, он повернул зажиренную ручку и вошёл внутрь. Дверь за ним закрыл прапорщик, не присоединившись к приветствиям. Он не преследовал целей разогревать уши, чтобы стать немой частью высокопоставленных субъектов. Он остался там, за дверью.              В стенах тёмного помещения душил аромат бурбона, а также тепло печёных яблок и душистого перца. Иронично, ничего из этого на их роскошно сервированном столе не было. Дневной свет из зашторенного балкона сюда не пробивался. Поэтому на мышечных выступах под складками его военной формы, на выверенной стальной осанке и на крылато расправленных плечах контурировал разве что холодный свет. Стэнли, будучи сейчас в непревзойдённой стойке, со всем своим профессиональным бездушием произнёс:              — Главнокомандующий элитного отряда особого назначения прибыл, разрешите обратиться с докладом.              — Во-ольно, — лениво промычала широкоплечая фигура, вальяжно восседающая на самом удобном стуле. Со спинкой и подлокотниками, пока у других стульев того или иного не хватало. — Ты проходи, — рукой подозвал его офицер. Его маленькие глазки под широким пористым носом блеснули в удовлетворении от оправданных ожиданий. Этот крепко сложенный парень действительно такой, каким он его себе и представлял. — Есть о чём поговорить.              Стэнли без лишней вежливости прошёл к свободному месту и бросил свою фуражку на стол. Он расположился напротив своего капитана, пока командир роты танцевал вокруг стола вышколенным официантом, прекрасно вживаясь в роль «принеси-подай». А ведь его рот славится изощрённым попущением младших по званию и жаргонным горлобесием. А сейчас оттуда виден только язык, трепетно лижущий ботинки офицера. Фигурально.              Холодный овал освещения из слабо качающейся лампы заглатывает всю поверхность деревянной поверхности. Его световые очертания до блика облизывают пластмассовые лица игрушечных солдатиков, браво стоящих на развёрнутой тактической карте. Рядом, чревом кверху, валяется помятая фуражка офицера, её внутренняя подкладка усыпана засохшей перхотью. Порознь от неё дымится стеклянная пепельница. Стопки с документами проминаются под сервизными тарелками, украшенными тонко нарезанным сыром и говяжьей вырезкой. Сальные пальцы мужчин ляпали стекло гранённых стаканов, наполовину залитых крафтовым бренди.              — Я был очень удивлён, — начал офицер. — По приезде сюда, мне сообщили о незапланированной экспедиции твоего отряда к заброшенному зданию на вражеской территории, где держали военнопленных. Ты умчал день в день, я не успел застать тебя. Но сильнее меня поразило, когда в тот же день твоего отбытия машины уже привезли свору выживших ребят. Ты управился меньше, чем за сутки.              — Так точно, — облокотился Стэнли на скрипучую спинку. Его ноготь в кармане шкрябал уголок сигаретной упаковки в попытке унять нарастающее желание сделать затяг.              — Только сам ты прибыл с докладом только сейчас. Почему так?              — Была необходимость транспортировки двухсотых грузов. В том числе и вражеских солдат.              — Таков был приказ твоего начальства? — глаза офицера метнулись к капитану, его мясистое межбровье сплющилось изюмом под нажимом кустистых бровей.              — Личное своеволие, — защитил своего же капитана Стэнли. — Прошу простить.              — Оставим, я хочу поднять другой вопрос. Почему действия проводились именно на той территории? У нас полно других точек, где требуется вмешательство сильных отрядов.              — Наше Правительство было очень заинтересовано в оккупации именно этой точки, ведь там держали наших бравых товарищей! — вмешался командир роты, напоминая о своей роли не только в качестве обслуживающего аксессуара, но и человека не последнего чина, очень патриотичного.              — «Некоторая» часть нашего Правительства проявила инициативу в выборе точек, если быть точнее... — поправил капитан. — Интересно, с чего бы такая тяга спасать тех, кого они за людей-то не считают?              — Неважно, команда была свыше, — вставил командир.              — Не думаю, что основная цель в освобождении военнопленных. Рядом много опорных ферм, на которых держится сельское продовольствие кукурузы, льна и риса... — медленным тоном констатировал Стэнли. — Урон по врагу будет внушительным, если лишить их поставки с этих деревень. Думаю, эти факты стали основополагающим фактором для принятия такого решения.              — Тогда довольно логичный, хоть и предсказуемый ход нашего государства... — задумчиво произнёс капитан. — Но такое затишье и отсутствие сильного сопротивления подозрительно. Те, с кем мы имеем дело, вряд ли не подготовились бы к атаке из вне. Возможно у них нет необходимости оказывать сопротивление, потому что они готовы застать нас врасплох и напасть с новой волной солдат, которые имеют план отвоевания своих земель обратно.              — «Либо же это отчаяние...» — задумчивым течением пронеслась эта мысль в голове Стэнли.              — Там сейчас пустошь. А это значит, они могут сразу и сюда двинуть, — офицер щёлкнул пальцем по зелёной головёшке одного из солдатиков, отчего тот рухнул на изрисованную карту.              — В таком случае, ради предостережения, предлагаю не увозить наш запас освобождённых сил, — имел в виду спасённых военнопленных командир роты, — а пополнить ими пустоты в наших рядах.              — Зачем? Здесь же разгуливает офицерский взвод. Весьма тесный, без пустот, — отшутился капитан, взирая на ухмылку офицера.              Тот плавно помотал головой и сказал:              — Вам всё равно придётся затыкать эти пустоты, ведь эти ребята пойдут в расход только после того, как я заберу Стэнли. Его ждёт пост младшего офицера, возглавляющего главный снайперский полк.              — Я не отправлюсь с Вами, оставляя это место не только под угрозой внешней опасности, но и внутренней... — возразил Стэнли.              — Внутренней? — оскорблённо усмехнулся командир.              — Жизнь военнопленного очень уродует психику и состояние человека. Они не сгодятся на роль солдат в данный момент времени. Даже не смогут проявить себя пушечным мясом.              — Ты предлагаешь отправить их на реабилитацию? — спрашивал командир. — Но приоритет задания — защита нашей территории, а вот забота об этих жизнях — второстепенная задача. Если бы наши враги тоже соответствовали кодексу человеческой морали, мы бы давно уже победили в этой войне. Но мы топчемся на месте только потому что вместо военных операций, нацеленных на захват территорий, мы всё тратим силы на лечение пошатанной психики тех, кому посчастливилось выжить. Это ли дорога к победе? Зализывание ран с трясущимися коленями! И это вместо благой целеустремленности, невзираемой на увечья? Те, кто пообещал отдать жизнь за победу, должны радоваться новому шансу проявить себя на поле боя, а не трястись за свою психику.               — Вы неверно меня поняли, — не выдавал усталости от этого словесного излияния крайностей Стэнли, хотя желание выпустить тяжёлый комок воздуха из груди присутствовал. — Я лишь говорю о том, что наша армия держится на политике силы. Нет смысла держать слабое звено рядом, давать им разбазаривать наше продовольствие, а также надеяться на их надёжность. Мы не можем быть уверены в том, что им не промыли мозги. Я забочусь о безопасности нашего плана по защите территории, не более.              — Весомо, — нахмурился капитан. — Делёжка продовольствия не входила в наши планы, но мы в состоянии это стерпеть. Однако промывка мозгов наших солдат действительно может сыграть с нами злую шутку.              — Всё это ерунда! — с новой, более неистовой нотой патриотизма возражал командир против Стэнли. — Армия и система воинского образования делает всё, чтобы какие-то пытки не смогли пошатнуть закоренелые принципы и воинственный дух солдата.              — Вы недооцениваете всю серьёзность внедрения чужеродной философии в незащищённый ум, — не уступал Стэнли, специально провоцируя русло спора свернуть в самый настоящий конфликт своим спокойным голосом и отрешённым от ситуации выражением лица. А далее и щепотка пренебрежения к человеческой тупости. Всё то, чего он нахватался у своего учёного покровителя. — Условия жизни военнопленного — серьёзное разрушение стойкости и непоколебимости любых принципов. Мы не знаем о методах хирургических вмешательств в душе похищенных солдат, которыми промышляют враги. Мы обязаны быть начеку, чтобы не держать подле себя вредителей.              — Не совсем понимаю. Объясни подробнее, Стэнли... — настаивал офицер, желая выслушать мнения обеих сторон.              — Моя слепая преданность — это та же настройка, которую внедряли мне с подросткового возраста. И даже моё личное осознание сего факта не даёт мне права на предательство, ведь моя преданность Вам — стало основой моей сущности. Но это только потому, что я в моменте сам позволил этому случиться. Но я не могу поручиться за остальных, ведь каждый сам выбирает, как реагировать на осознание того факта, что жизнь больше тебе не принадлежит. Это не зависит от воинской закалки, образования или армии. Это зависит от податливости к изменениям личности. Осознание приходит лишь тогда, когда до смерти испуганный солдат стоит перед человеческим врагом и возникает выбор: потерять человечность, ради сохранения жизни и почестей героя, либо же избрать смерть. И когда их выбор падает на первое, они отрекаются от своего погибшего человеческого «Я» во имя жизни и живут ради той цели, пришедшей на ум первым, лишь бы хоть как-то сгладить ношу выбора. Я выбрал службу Вам. Но «промыватели» солдатских голов тем и пользуются, что внедряют спонтанную идею в сломленный и уязвимый характер тех, кто встал перед этим выбором впервые. Они искусственно создают такое перепутье перед схваченной жертвой. Таким образом наши солдаты могли стать шпионами, вредителями нашей системы.              — Хочешь сказать, что чужие психологические фокусы куда сильнее силы воли, годами взращенной в армии? — Желваки под скулами командира извивались под кожей, подобно отвратительным червям. Волосатые ноздри раздувались в том же такте, что и его плотная и крепкая грудина. — Что тотальная непоколебимость ничего общего не имеет с воинским воспитанием? Что вес имеет только лишь свойственность характера?              — Именно это я только что и донёс до своего капитана и офицера, — на лице Стэнли даже намёка на потерю самообладания не присутствовало. Лишь раздражение, выраженное в слегка искривлённых светлых бровях, а также пренебрежение. Возможно, даже брезгливость. — Ведь даже я, взращённый исключительно ради боевых действий, вполне мог сделать иной вариант.              — Так нам повезло, что такой монстр вроде тебя, воюет с промытой башкой в нашу пользу! — глухо раздался приятельский хлопок ладонью по плечу Стэнли. Офицер продолжал. — Судя по всему, ты промытых предателей за километр учуять сможешь. Я верю в силу системы воинского образования, однако проигнорировать силу твоего опыта в таком деликатном вопросе я просто не имею права.              Им всё равно. То, что Стэнли сейчас озвучил, — мало донести словами. Это надо прочувствовать на собственной шкуре. Да, воинская закалка готовит к встрече лицом к лицу с вражеским солдатом, чтобы они оба подышали наэлектризованным воздухом, что пропитан ядом страха, но никак не к запаху жестокости расправы, холодного металла в пустой грязной комнате, корки замёрзшей чужой крови прошлого военнопленного, тяжести выбора: мучительная смерть ради чести, либо же лёгкая смерть ради себя. В такие моменты закоулки сознания будут склонять чашу весов к варианту со смертью из-за веса сомнения: «а не зря ли мои мучения? Солдат за стеной стих слишком скоро, что значит он выдал тайну. Ради чего испытывать муки теперь и мне?». Спасёт разве что вера «за все страдания при жизни — воздастся».              Стэнли видел это так. Другое дело, когда на фоне всех этих пыток, кому-то дают шанс пожить подольше. И именно этот переломный момент является подложкой для заложения фундамента нового мировоззрения, удобного для другой стороны. Если человек был достаточно податлив, чтобы идти на поводу военных настроек, то он будет достаточно податлив и на иные внедрения со стороны.              Впрочем, всё это глохнет и меркнет неинтересным фоном, когда на свет выходят истинные мотивы Стэнли. Все эти благие цели ради стороны, за которую он якобы воюет, ради плана защиты, ради заботы о военнопленных — чушь. Практически всё это бред, кроме одного факта: его преданность — основа его существа. Только не стране, не людям, не идеалам. А преданность одному единственному человеку, из-за которого пошатнулись и треснули все столбы его человеческой морали.              — Так или иначе, я уже отправил в центр запрос на твою переправку, — продолжал офицер. — Сомневаюсь, что ответ будет отрицательным, ведь генерал уже давно подумывает о повышении твоего воинского чина. Правда, мало кто идёт на твоё покровительство из-за твоей репутации, ведь всегда существует риск, что ты без проблем можешь вытеснить с должности своего вышестоящего. Но я этого не боюсь. Для тебя это идеальная возможность: легко прыгать по званиям и служить под моим внимательным командованием. Так что к моменту твоего отбытия, рекомендую тщательно прочистить это место от мусора с промытыми мозгами.              Ножки стула завопили скрипучей древесиной, когда офицер поднялся со стула, чуть ли не задевая свисающую лампу головой. За тучными плечами растеклась широкая человекообразная тень, что поглотила дверь на выход за ним полностью.              — Жду письменный рапорт о проделанной операции, Стэнли, — офицер слегка наклонился к бесстрастному выражению лица, прежде чем добавить: — со всеми подробностями и с точным подсчётом трупов. Мои люди будут перепроверять.              Формальная беседа завершилась, последнее слово осталось за офицером. Освободив капитанский кабинет от своего присутствия, а также обеспечив им тишину, он забрал громкоговорящего командира с собой. Тёмное помещение стало свободнее, дышать теперь легче. Но это было только затишьем перед бурей, пространство насыщалось углекислым напряжением.              Столовое убранство на столе сокращалось под лязг стеклянной посуды. Капитан освобождал документальную волокиту от тарелок, бережно заворачивал остатки съестного в бумагу, сбагривал бутылки, вонючие дорогим спиртным. На мгновение затормозил, а потом произнёс лишь одно:              — Закури.              Слово капитана было словно командой к долгожданному отступлению. Стэнли живо вытащил из кармана потрёпанную пачку, замученную его нетерпеливыми пальцами, распахнул картонную крышечку и вытряхнул сигарету. Даже запах табака мог уже заблаговременно успокоить этот взбудораженный нервоз, что был спровоцирован давкой незваного гостя — офицера. Зажимая зубами бумажный цилиндр, Стэнли дышал незажжённым зачатком курева. Дрожь от нетерпения и стресса была спрятана за воинской закалкой, руки идеально синхронизировались с мнимым спокойствием. Но капитан уловил чужое беспокойство, рассмотрел вибрацию крови у подчинённого под кожей. Он увидел чужой мандраж сквозь кожный покров, который расстелил полотнище мурашек будто не поверх, а с внутренней стороны.              Пальцы вытолкнули лоточек из спичечного коробка. На дне лежала последняя спичка. Стэнли выковырнул её и с серьёзной грубостью полоснул зажигательной шапочкой по зернистой поверхности, отчего та сломалась напополам. Из оскала под сиреневыми губами донеслось раздражённое цыканье, а на крутой линии переносицы собрались гневные морщинки. Стэнли обхватил острый кончик второй половинки и пытался зажечь спичку даже ценой собственной кожи на пальце, которая задевалась об шероховатую пластинку. Кончик не вспыхнул даже на шестой рывок, когда из стёртого кожного месива над костяшкой уже выступила кровь. Он будто свой палец об тёрку стирал.              Седьмую попытку предотвратил капитан. Он поднёс зажигалку к табачному кончику и открыл огонь. Стэнли подался вперёд и затянулся, а затем благодарно выдохнул серый кубарь.              — Что ему на самом деле нужно?              Стэнли ясно видел ответ, лишь ждал словесного подтверждения, для того чтобы убить все ненужные надежды на то, что он ошибся, и приступить к утилизации помехи.              — Приехал сюда под предлогом освобождения военнопленных, как и мы. Неприятное совпадение, не правда ли? Это, конечно, официальное обоснование его визита. Однако истина-то в другом… — Мужчина положил на стол табель с государственной печатью. В стенках столбцов теснились имена, входящие в состав офицерского батальона. На обороте же от руки была расписана агенда, в которой фигурировал перечень вопросов, заданных на недавнем совещании. — Заседание проходило в конференц-зале между министрами по естественным правам человека, представителями НАСА и нашим генералом. По итогам их пьянки офицеру от генерала поступил ряд не озвученных в этой комнате задач.              — Узнаю почерк, — пододвинул к себе стеклянную пепельницу Стэнли.              — Довольно элегантный, да? Это дошло мне от Ксено раньше, чем офицер прибыл сюда. Не знаю, как ему это удалось, но этот жуткий гений очень заботится о твоей сохранности.              — Не только о моей. От нашего успеха зависит, сможет ли он продолжать изучение закономерностей окаменения ласточек за счёт каких-то своих экспериментов.              — Да-да, иллюзия сплочённости команды, будто он со всем трепетом заботится не только о тебе, но и о нас.              — Давно НАСА якшаются с озабоченными по работорговле? — Стэнли постучал по основанию сигареты, сбрасывая крошечные лепестки рыхлого пепла на дно пепельницы.              — Ты о министрах по правам? Всё из-за недавно раскрывшегося инцидента, в котором начальник крупного отдела НАСА не стал отдавать специально выделенные деньги на фабричное производство заказной продукции и использовал нелегальный труд похищенных людей ради создания индивидуальных запчастей. Так что теперь они очень стараются вычистить свою репутацию. Ну, после такого-то казуса, они сейчас активно занимаются благотворительностью, помогают жертвам невольничества и борются против рабовладельческой системы. Именно поэтому, главной задачей офицера является… — он захватил внимание Стэнли продолжительным многосмысленным взглядом. Его ноготь, под которым забита земля и кожная грязь, постучал по линии жирного текста. — Пресечение траффикинга.              — Я избавлюсь от офицера.              — Не глупи, это не в твоём репертуаре. Мы уберём его по-другому. Нужно доказать бессмысленность его пребывания здесь. То бишь совершить транспортировку человека под нож Ксено. И сделать это нужно под носом у офицера. Представляешь тяжесть его провала в таком случае?              — Я понял.              — Только ты должен кое-что понимать. Офицеру нужны почести и лавры. Не просто остановить твою деятельность, но и благородно поймать преступника со всеми доказательствами. Думаю, он прекрасно понимает, что мы в этом замешаны. Чтобы поймать тебя, ему необходимо загнать твою и без того притеснённую свободу в пределы своих полномочий. Поэтому он и хочет тебя увезти. Этого не должно произойти. И не произойдёт, если из раза в раз будем доказывать его ненадобность и бесполезность здесь до вынесения решения о смене твоего чина. Справишься?              — Я же сказал: я понял, — пелена хладнокровности заслонила песчаные глаза.              — Славно, — заключил капитан, уделяя особое внимание на знак препинания, заканчивающий тему.              — Я дал иллюзию спасения некоторым выжившим к***, отправив за ними разведывательную группу, — внезапно сказал Стэнли.              — Надеюсь, они в итоге не добрались до пункта своего спасения.              — Естественно, нет.              — И что в итоге?              — Разведка дала территориальное показание. Есть ещё место, где они пытают военнопленных, если те ещё, конечно, не сдохли. Я могу наведаться туда и уже показать результаты за счёт их гостеприимства, прекрасно продемонстрировав ненужность офицера здесь.              — Неплохо, — задумался капитан. — Ты наверняка приехал сегодня не с пустыми руками. Однако офицер прекрасно дал понять, что приостановит нашу деятельность, пересчитав трупы в грузовике.              — Да, но я оставил живого подопытного в тех мешках для Ксено.              — Теперь нужно его убить, пока он не очухался.              — Я поручу это Шарлотте, — буднично ответил Стэнли.              Кручёными движениями он затушил сигарету о стеклянное дно пепельницы и поднялся со стула. Она закончилась слишком быстро, этого чертовски мало. Беззвучно выйдя в знакомый коридор, раскрывшийся уже с противоположной стороны с теми же плакатами, он, будто в закоренелой привычке, начал шастать пальцами по карманам в поисках спичек. Вытащив коробок, внутри которого не звучала знакомая стукотня тонких деревяшек, комок раздражения сплёлся под грудью, начал тянуться к переносице.                            Палата госпиталя, в которой бывший пленный только что пришёл в себя, дышала чистотой и излишней гигиеничностью. Хруст постельного белья был громче кряхтения пружин, а их белизна слепила в отошедшие от тьмы глаза. Помещение пахло чистым спиртом и резиновыми перчатками. Это было чем-то похожим на рай, особенно после пятидневных пыток в сыром и тёмном подвале.              По позвоночнику словно полоснули остриём ножа, когда Марсель попытался приподняться с махровых перин. И тогда-то он осознал влажность мокрой тряпки, что соскользнула со лба. Он приподнялся хотя бы на локтях и начал медленно оглядываться. Очень аккуратно, чтобы позвоночные шестерёнки под татуированной кожей на шее не взвизгнули от резкой боли. По долгу жмурил глаза, пытаясь вернуть очертаниям окружения чёткость. Но пыльная пелена прилипла к склере птичьей перепонкой, продолжая мылить линии. От этого немного подташнивало.              На фоне голых стен висел одинокий блестящий крест. Под ним сбагренная куча грязных кровавых матрасов. Дальше по обзору строй белоснежных кушеток, тянущихся к открытому выходу, что вёл за пределы лазарета. Когда его вялый взгляд коснулся ряда, в котором находился он сам, его плечи непроизвольно дёрнулись. На кушетке рядом сидела женщина в медицинском халате, она застыла неподвижной статуей возле его больничной кушетки. Её голубые глаза идеально вписывались в ослепительный антураж белоснежной атмосферы, но были жуткими в силу не моргающих без ресничных век. Марсель её до смерти перепугался, даже несмотря на то, что тот в два раза больше этой миниатюрной леди. Видимо дело было в отсутствии ощущения её живого присутствия, его попусту не ощущалось, хоть и находилась она в поле его зрения. Её профессиональная абстрагированность от недугов пациентов ощущалась на физическом уровне, то бишь не ощущалась вовсе. Может это его здесь нет? Может его всё-таки замучили до смерти в том сыром подвале, и он сейчас пребывает в чистилище.              Марсель осторожно кивнул в приветствии. Хотел приподнять ладонь к виску, но её бездушный голос попросил этого не делать. И всё же когда он выпрямил руку, судорога пронзила тесно сплетённые мышцы в плече, а боль спешно промчалась дальше, словно остроконечный скальпель следовал по чернильным линейным узорам, вбитым в кожу. Кровь по всей линии руки шумела, будто по костям скатывалось бесчисленное количество раскалённых ртутных шариков. Холодная кожа щёк и лба намокла, к ним липли смольные патлы. Его веки стиснули друг друга, а стенки горла напряглись от не озвученной боли.              — Ваши вещи, — из-под маски на её лице шевелились лишь морщинистые паутинки под глазами. Не нарушая больничный покой, медсестра звучала шёпотом. Только вот они здесь были только вдвоём.              — Спасибо, — в неуверенной благодарности кивнул Марсель, отрывая веки друг от друга и начиная наблюдать за её руками. Они забрали влажную повязку, а затем аккуратно сложили его форму на покрытые колени, сверху приминая тканевую стопку зажигалкой и помятой пачкой сигарет. Не нащупав в карманах ничего больше, он к ней обратился:              — Где мои документы? — еле слышно спросил Марсель.              — Офицер Дрейвен изъял, — ровным тоном отрезала она. — Сказал, чтобы Вы забрали их у него лично.               — Офицер здесь?.. — в отрезвлении распахнул ресницы Марсель. — А что с остальными?..              — После утреннего проведения медицинского осмотра, — при рассказе воздух из её рта начал долбиться во внутренности маски, — ваш капитан направил выживших на передержку в ближайшую казарму. Там они ждут дальнейших указаний. — Она взглянула в окно. Её взгляд обвёл затоптанную мёртвую тропу. — Скорее всего их отправят домой из-за ненадобности. Что насчёт Вас... Перевозка без прямого согласия солдата без веской на то причины здесь не приветствуется, поэтому Вас оставили под реабилитационным наблюдением. Так как Ваше состояние выглядит нормализованным, Вам необходимо уведомить Вашего капитана о своей боевой готовности. Если же чувствуете надобность в продолжении медицинского обследования, то рекомендую согласия не давать.              — Где я могу найти его?              — Они с утра так и не покидали конференц-зал.              — Ясно, — кивнул Марсель плавным движением головы. — Спасибо за информацию.              Женщина кивнула в ответ, после чего поднялась с места и развернулась к выходу. В створках её низенькая фигурка задержалась, а потом она предупредила: — Обед пропущен, но на полдник кухарка подаёт молоко с сытными пайками.              — Не пропущу, — спровадил он её натянутой через силу улыбочкой, а потом вздохнул.              Вытащив своё изувеченное тело из-под одеяла, его взгляд уныло прогулялся по тугой перевязи на искалеченных участках. На относительно свежих бинтах до сих пор цвели алые пятна, на них без досады невозможно было взглянуть. Он спрятал пережиток пятидневного заключения под формой, отстиранной от грязи и крови, а также натянул уставные ботинки поверх чистых носков. Эта рутина кружила голову, заставляла мышцы ныть от напряжения. И это плохо. В таком состоянии достижение цели становится очень проблематичным. Он недооценил садистскую изобретательность хозяев пыточной.              К моменту, когда он закончил переодеваться, коридор опустел. Однако снаружи людно. И холодно. Поздняя осень. Очень уж поздняя, стужа закрасила все нетронутые поверхности тонким слоем морозной корочки. Много солдатских сапог обнажили землю перед непогодой, оставив после себя голые следы. В следах шин блестела слякоть. Воздух снаружи пах холодной свежестью, отличимой от запаха выстиранного постельного белья. В щёки изредка врезались холодные осколки: то ли снег, то ли холодный дождь, то ли колкий град. Марсель поднял глаза на трубу, ползучую по зданию переговорной. Из неё к небу тёк горячий смог. Мороз свёртывал дым в серые клубы, что тяжелели и оседали где-то за этим двухэтажным сооружением.              Дверь парадной распахнулась, из размашистого выхода уверенно двигалась походка офицера. За грузными плечами скромно шагал прапорщик, а командир роты разминулся с ними без должного воинского поведения. Под его подошвой с треском ломались замёрзшие стебли. Казалось, даже откидываемая тень имела вес. Иначе не объяснить, почему она легла таким тяжёлым грузом на тело Марселя.              — За мной, рядовой, — офицер лишь коснулся взглядом нижестоящего, после чего нырнул в низкий проход в лазарет. Прапорщик же остался на улице.              — Я вообще-то не... — не успел Марсель возразить, так его собственные голые погоны сами попались ему на глаза.              Смиренно вздохнув, он проследовал за ним внутрь. И как только его шаг коснулся тёплого пола в пустом коридоре, чужой локоть пырнул его в грудину. Макушка Марселя врезалась в штукатурку с такой силой, отчего трещины разверзлись по стене остроконечными молниями. Перегруженная мышцами рука прижимала и без того покалеченное тело к стене, а пальцы скручивали его воротник до тканевого визга по швам. На любую, даже неосознанную попытку сопротивления, колено офицера рывками впечатывалось в солнечное сплетение Марселя. После двух таких ударов, он спросил:              — Правительственный наёмник это ты?              Пока Марсель мотал головой, кашель драл его горло подобно наждачной точилке. Сил отхаркивать собственную кровь не было, поэтому напряжённые стенки глотки сдерживали позывные порывы внутри, в пределах полости. Из уголков губ разве что просачивались алые бусы, которые в последствии стекали кровавой дорожкой к подбородку. Такая же пробежалась до скул откуда-то из корней, грязно смачивая неопрятные угольные пряди, что извилисто лежали на измазанных в крови висках.              — Я расстреляю тебя у стенки, если не признаешься сейчас, — в его скоротечной речи скапливалось нетерпение, меж слов не было дыхания и пауз, в которые можно было бы вставить нужный ответ. Грубый баритон пресекал любые мыслительные обороты в голове, вынуждая мозг генерировать лишь односложные ответы. — Миссия по перехвату людской контрабанды, отвечай живо, ты за этим здесь?              Молчаливый взгляд исподлобья ничего офицеру не говорил. Марсель не поддавался, не давал ему никаких словесных ответов. Лишь мотал головой в отрицании, в немом требовании прекратить этот дешёвый воинский трюк допроса с пристрастием. На вдохе Марсель всё же открыл рот, но слова не успели оказаться произнесёнными. Кулак, внутри которого будто сталь вместо костяшек, разбил губу солдата. Офицер отпустил его и отошёл от стенки. Стряхнув с себя трепещущую по коже отдачу удара, он с влюблённым любованием разглядывал результаты своего произведённого первого впечатления.              Марсель слизал вкус железа со своей же губы, сгустил кровь со слюной и сплюнул на пол. Тяжело дыша, щекоча при этом воздухом свою межрёберную пустоту, он произнёс:              — Меня предупреждали, что собачка с офицерскими погонами может начать мешаться под ногами, — его уголок губ растянул улыбку на искажённой в нахальстве гримасе. Он был готов к следующему удару за оскорбительную дерзость, но взгляд неподвижной массивной фигуры продолжал лежать тяжёлым полотном на плечах Марселя.              Офицер кипел от возмущения, прекрасно знал о том, что правительство не доверит это задание единолично генералу. Поэтому они послали от своего лица этого отпрыска, который имеет государственное вето против военнослужащих. Как же это унизительно. Соревноваться с этим отбросом в скорости поимки Стэнли Снайдера.              — Надеюсь, я ясно дал понять, что в сотрудничестве с тобой не нуждаюсь. Это то же самое, что пустить две разные породы агрессивных собак в погоню за лисом. По дороге перегрызут друг друга быстрее, чем принесут дичь.              — Не утруждайте себя дешёвыми аналогиями, офицер… — усмехнувшись, Марсель скатил свою спину по стенке книзу, расслабленно распластав колени по разные стороны. — Я работаю один. Напрашиваться под Ваше крыло не собираюсь.              — Даже не думай мешаться под моими ногами, щенок.              — Одна только просьба: — разрез его век лукаво сощурился, пока офицерские брови медленно поднимались над внимательным взглядом. Мужчина был готов его выслушать. Марсель выпятил из кулака указательный и средний пальцы в v-образной форме, постучал их рёбрами друг об друга и продолжил: — сигаретка. Есть?              Мужчина сунул руку в карман и вытащил оттуда металлический портсигар. Крышечка с лязгом оттопырилась, открывая вид на поредевший неполнотой ряд кубинских сигарилл. Вытянув оттуда одну скрутку, он протянул её молодому солдату и спросил:              — Поджечь есть чем?              — Ага, — удивлённый простой щедростью офицера, он принял в руки недешёвую табачную трубочку и приподнялся с пола.              Зажав зубами скрученный кончик, Марсель достал свою газовую зажигалку. Она не с первого раза выплюнула для него огонь, и даже не с пятого. Только с шестой попытки еле живое пламя смогло хотя бы лизнуть кончик курева и поджечь его.              — Вон там, — выходя из лазарета обратно на улицу и пересекаясь взглядом с прапорщиком, офицер с экскурсионными повадками водил ладонями по территории, — у кухарки можно один свой приём пищи обменять на лёгкие сигареты или спички.              В благодарность за наводку получил лишь звук рваного кашля, Марсель захлёбывался в табачном дыму. Улыбка офицера обнажила его крепкие зубы. По округе разверзся раскатистый хохот. Мороз пытался пробиться сквозь тёплый пар, оседающая на кожу из ноздрей и громкого рта офицера, и объять краснощёкое лицо изморозью. Но разогретая от смеха температура тела не позволяла.              — Сигариллами не затягиваются, делетантище, — стучал он по спине Марселя. — Удачи тебе тут выжить, тепличный щенок.              Мужчина со своим молчаливым послушником направились в сторону гаражного отсека, заворачивая за кузов разгрузочной машины. Оттуда люди в форме тягали человекообразные мешки, гремели гробами.              Тяжело дыша, Марсель упёрся лопатками в холодную стену, которая передала скопившийся в цементе холод и пропустила его по позвоночнику солдата.              — «Про документы забыл уточнить» — хрипло усмехнувшись, он устало запрокинул голову назад.              Премерзкий вкус у этих сигарилл. Желания повторить попытку без затяга совсем не возникало. Но и выбрасывать как-то неуместно. Пусть просто сама по себе сгорит дотла.               Марсель прикрыл глаза. На тёмном фоне закрытых век воображение вырисовывало эскизы воспоминаний, бледных и совсем неточных. Эти картины скорее ощущались физически. Послевкусие морозящих кандалов до сих пор пульсировало на запястьях, а посиневшие гематомы всё не могли отпустить ностальгию по холодной тупой боли.              От пребывания в унылом отчуждении его отвлёк хруст замёрзшей травы, чьи стебли скрипели под шагами идущего мимо солдата. Марсель открыл глаза, и иной холод, не от снега, а от опасного напряжения, ударил по его вискам. Свинец блуждал по сосудам, головокружением тёк к затылку. Хрустящие шаги накладывались на слух тяжёлой пеленой. В лицевых чертах мимо идущего солдата Марсель узнал своего освободителя. Свою цель.              Не разжимая пальцев по обе стороны скрутки, он живо натянул позвоночник струной, замирая в стойке «смирно». Однако песчаный взгляд без особого энтузиазма оценил военную выправку.              — Вольно, — произнёс Стэнли, косясь на дымящую сигариллу в руках Марселя. — Спички есть?              — Зажигалка… — нелепо отвесил Марсель, закусывая кончик сигариллы и спешно запихивая руку в карман.              — Пойдёт, — ответил Стэнли, подходя ближе.              Гравий под его ногами кряхтел, звук всё ближе и громче. Здесь. Не моргая, Стэнли с лёгкой искосью приблизил своё лицо, которое прекрасно играло фарфоровой утончённостью под холодным светом. Марсель вздрогнул. Мир вокруг исказился в неважный приглушённый фон, окружение постепенно погружалось в небытие. Это не волнение, а чистая паника. А Стэнли — угроза. Дьявольская, либо потусторонняя, Марсель не знал.              Кажется, серое небо начало распадаться не на мелкие мокрые гранулы, а на пухлые белые клочья. Но и они, вместе с холодом и шумом марша вдалеке, растворились в дымный яд. Марсель подавился, непроизвольным кашлем выплюнул табачное облако на жемчужные выступы раздражённого лица. Пепельный туман осел на золотые пряди, ручьём скатился к острым чертам.              Это всеобъемлющее затишье — голос страха собственного обнаружения. Никогда ещё чужое присутствие, пропитанное аурой недосягаемости и неприкосновенности, не теснилось с ним в пределах его же омута. Нет, такое было. Тогда в подвале. Тело и руки помнили, поэтому без какого-либо заднего зазрения подпустили на привычное им расстояние знакомые черты лица. Но сознание в панике сгребло воспоминания об этом только сейчас, отчего в пальцах растеклась слабость. Она не позволяла выбить огонёк из зажигалки, и неважно с какими усилиями Марсель царапал кожу фаланга об ребристое колёсико.              Это не просто нарушение личного пространства, а вторжение во что-то сокровенное. Стэнли не просто мучает чужую душу ожиданием огня из зажигалки, а ковыряется в противоположном нутре недоверчивым взглядом, перебирает потроха. Понадобится — он вырвет стеклянные зеркала души, глаза, чтобы изнутри найти себе ответы. Отыщет их во тьме глазничных дыр, либо же прочтёт на сосудистых узорах позади. Его дыхание ощущалось сквозняком из распахнутой двери. Будто в домашние стены пробиралась звериная сущность и с хищническим запалом осматривалась по сторонам в поисках перепуганной жертвы. Вслушивалась в тишину, пыталась уловить стук чужого сердца по дрожащим рёбрам. Дышал Стэнли глубоко, не спеша, пытаясь учуять след человеческого страха.              Зажигалка подводила. Марсель остро чувствовал чужой лимит терпения. В собственной пустоши, что зияла внутри грудной клетки, заплетался комок необъяснимого ужаса. Горячий воздух утомлённого ожиданием выдоха окатил шею Марселя, там под кожей в панике билась кровь о внутренние стенки трубчатых вен. Она бешено колотилась и от того факта, что в их дуэте дыханий ему приходилось дышать его выдохами. Он будто делал что-то непозволительное.              Стэнли непревзойдённый снайпер, он выдрессирован на терпение. Сутками способен неподвижно следить за целью. Однако только тогда, когда нет иных вариантов. В случаях полной свободы, когда чувство своеволия брало верх, а собственный авторитет в боязливых глазах солдат чётко читался испуганным дрожащим почерком, ему самому сносило голову. Он начинал отличаться от своего отполированного «Я», наружу вытекала его противоречивая черта — нетерпеливость.              Застывшая форма пепла под носом Марселя была раздавлена концом другой сигареты, торчащей из сиреневых губ.              — Закуривай.              Знакомый хват за лицо произошёл быстрее, чем прозвучал выстрел осознания из губ Марселя. Чужие пальцы впились в скулы, грубая поверхность подушечек пальцев царапала замёрзшие щёки. Они прижимали его кожу к костям, вытесняя кровь из придавленных участков. Пышнее расцветала бледная бескровность на челюсти, Стэнли сжимал её сильнее, не позволяя солдату её разжать.              Болотные глаза в хаотичном такте носились по мутной из-за дыма картине. Марсель подавлял стучащие импульсы сопротивления в своём теле, пытаясь сосредоточиться на сохранении самообладания. Младший опешил с озвучиванием своих вопросов, но во взгляде всё равно читались подавляемые зачатки недоумения.              — Я сказал тебе: закуривай.              Повторение приказа звучало хлёстко, как пощёчина перед многообещающим избиением.              Лёгкие Марселя начали вбирать в себя бесформенный поток грязного дыма. Протяжно вдыхая уплотнённый табак, который крайне не рекомендуется вдыхать в себя, он заставлял кончик ярко тлеть. Невыносимая горечь начала царапать стенки глотки, скручивать трахею. Ядовитая терпкость подобно шершавой змее спускалась ниже, задевая своей чешуёй нервные окончания задней части горла и вынуждая мышцы сокращаться в рвотных рефлексах. Смольный осадок мёдом стекал вдоль позвоночника.              Тупая боль кружила вокруг онемевших участков под пальцами, но она и рядом не стояла с кипящей кровью под переносицей и скучившейся тяжестью в груди. Нервы нижних век дёргались, под ними копилась солёная влага. Лицо под пальцами Стэнли исказилось в жалкой гримасе, оно задыхалось, начинало о чём-то там немо молить. Но равнодушный взгляд Снайдера нацелен лишь на кончик его сигареты.              Рядовому без погон несказанно повезло, что Стэнли смог затянуться за счёт чужого табака. Пальцы без особых рывков освободили запотевшие щёки, а глаза опустились на результаты своей слепоты к чужой боли. Линия бровей брезгливо скривилась, когда жертва его бесчувствия начала задыхаться в кашле.              — Купи мне спичек.              Спокойный голос плавно просочился сквозь громкий кашель и хриплые отхаркивания. Интонация не требовала молниеносного ответа, заведомо положительного и никак иначе. Стэнли терпеливо ждал, когда задыхающийся рокот утихнет. Хотел убедиться, что приказ был понят чётко и ясно.              Стушенное тело Марселя опиралось на холодную стену, ладонями он подбирал табачные ошмётки, отхаркиваемые онемевшим горьким ртом.              — Как принято? — сухо уточнил Стэнли.              — Со всей… — щипцами вытягивал эти слова из своего щемящего поддыха, — …точностью…              — Буду ждать в канцелярии, — непринуждённым голосом предупредил Снайдер, как ориентир указывая пальцем на ничем не выделяющееся от остальных окно казармы.              В стекле болотных глаз отражалась его спина, беспечно удаляющаяся за тяжеловесной дверью в здание. Марсель поднял презрительный взгляд на второй этаж и дождался, когда фигура появится в стенах коридора и дойдёт до назначенного места. Издали его плавная, но чёткая походка казалась совершенством. Словно это тот итог, к которому должен прийти каждый солдат. Его силуэт мигал в щелях пожелтевших жалюзи, стремился к крайнему окну, на который тот и указывал.              Затем Марсель опустил взгляд на свою руку. На фоне ладони, извилистой линиями судьбы, лежала его смольная мокрота. Иней прямо на глазах обволакивал собой почерневшие в смоге жилки.              — Грёбаный Стэнли Снайдер, — доносилось из грязных губ Марселя, кисло-горькая отдача слов только сильнее калечила и без того израненное горло.              Стоило ему выпрямиться, в спину врезался град колючих звёзд. Острыми концами они спускались по позвоночнику, искрами выпуская боль. Но даже так, согласно наводке офицера, он доковылял до временного пищеблока. Внутри влажный воздух прокис несвежей перловой кашей и ягодным компотом. За стеклянной линией раздачи суетилась громоздкая женщина, чья благородная сытная старость стекала морщинистыми складками по её лицу.              Марсель действительно обменял собственный полдник на спички, хотя пообещал медсестре не пропускать этот приём пищи. Измазанные в каше пальцы женщины испачкали его имя в журнале чернильной галкой, что стало окончательным приговором к его голодовке.              Выйдя из пищевого блока, он вытащил две спички и положил их в свой карман прозапас. Поднял глаза на тонкие кабеля, что ветвились между столбами, и заметил запутавшийся камень. Приглядевшись повнимательнее, он увидел птичьи очертания. Окаменевшую ласточку душили линии электропередач, та и повисла бездыханным грузом на проводах. Он с тихим сочувствием выдохнул. В грудной клетке до сих пор горели ожоги от табачной гари.              На обратном пути он увидел до сих пор дымящую сигариллу, вес которой не выдержали его зубы в порыве кашля. Тогда отдача так сильно била по перепонкам и вискам (они до сих пор ныли), что он и не заметил, как выпустил скрутку из рта. А во время гнева на Стэнли, он даже не вспоминал про неё. Голова была забита кровопролитными мыслями. Марсель затушил её мыском, а потом поднял и швырнул в мусорный контейнер по пути в канцелярию.              Зайдя внутрь, он очутился в лабиринте коридоров. В потеплевших углах ютилась плесневелая живность. Тепло батарей приятно обволакивало плечи и щёки, заставляя расслабиться. Прогулочным шагом он дошёл до канцелярии. Если бы он не проследил за Стэнли, то долго бы искал дверь, которую даже табличкой не удосужилась обозначить.              Несмотря на нездоровое знакомство, после которой тело должно шугаться и вздёргиваться всякий раз, когда выстреливают травмирующие воспоминания, Марсель спокойно дышал, спокойно шёл, спокойно стучал в дверь. Не было этого трепета перед встречей со своим страхом. Да и не боялся он его, его тревожила только взбудораженная в жилах злость.              Снайдер дал разрешение войти. Марсель прошёл в неглубокое помещение, заливистое тёплым светом. Тишина казалась здесь естественной средой, нарушение каралось чувством неуместности собственного существования. Только тиканье часов было шумной, но особенной подругой, которой позволено обрывать тихую идиллию своим мрачным тактом. Стопки документов заслоняли сосредоточенное лицо. Но когда Марсель без слов подошёл и положил спичечный коробок на край его стола, ракурс сверху открылся. Никакой реакции на чужое присутствие. Однако один неверный вдох, и этот дьявол сорвёт свой служебный намордник с лица. Последствия будут очевидны.              Из сиреневых губ была брошена сухая благодарность, словно произошедшее — само собой разумеющееся. Марсель срочно развернулся, чтобы его скривившееся в презрении лицо не было обнаружено. Вернувшись к выходу, он прикоснулся к дверной ручке, но поворачивать не стал.        — Разрешите обратиться! — резко нарушил-таки здешнюю тишь Марсель. — Разрешаю, — поднял он глаза на выпрямившееся, хорошо сложенное тело. Будь он на стороне врага, прекрасно бы подошёл на роль подопытного для Ксено. — Во-первых, я хотел бы поблагодарить Вас за спасение. Вы, наверное, меня не помните… — Я тебя помню, Марсель, — заключил Стэнли, обрывая все формальности. — Что-то ещё? — Да… Я пришёл уведомить о своей боевой готовности действовать.       — Ты-то? — Стэнли поднял брови. В его вопросительном выражении лица читалось удивление, будто он ждал от него чего-то другого. Пошебуршив пальцами меж папок, он достал личностное досье. Вся липовая подноготная про этого Марселя у Стэнли на руках. — Ты из Франции?              — Так точно.              — Оттуда и имя. Марсель. А жил, видимо, где-то в штатах. Не слышу характерного париго в твоём произношении. И что крайне удивительно: компания наших сельских американцев, а также влияние к***, которые тараторили под твоим ухом целых пять дней, никак не упразднили твой бруклинский акцент.              Марсель замялся, его поджатые губы бледнели от силы сдавливания. Он ходит по квадратным пустотам охотничьих сетей, которые моментально запахнутся, если он заденет хотя бы край лески.              — Я его подделал. Сложно подавить то, что взращивал в себе осознанно.              Марсель нескромно врал.              — Неужели? — недоверие к чужим словам выразилось взглядом, живо поднятым с бумаг на невозмутимое лицо.              Сосредоточенный взгляд снайпера был устремлён на жертву. Молниеносная реакция на малейший намёк на ложь, и вот: Марсель попался на прицел. Далее один неверный шаг, вдох или неправильно брошенная фраза — смерть. Без церемоний, без права оправдаться, без возможности защититься. Эти двое в этой комнате прекрасно понимали, что у Стэнли нет острой необходимости в оружии. Расправа голыми руками куда страшнее пули в лоб.              — Чтобы соотечественники не брезговали меня, пришлось искоренить все подмётки французского прононса. А так как я гостил в Нью-Йорке, перед уходом на службу, то активно внедрял говор жителей в свою речь.              — То есть, ты скрывал от своих товарищей своё происхождение.              — Так точно.              Взгляд снайпера вгрызался в чужое нутро, побуждал дикий ужас и инстинкт самосохранения выть. Паническая буря бушевала внутри Марселя, холодила стенки его желудка, создавала шумовую рябь и кровеносное давление в висках. Страх наступить на мину бы не так парализовал, как роль раскрытого шпиона конкретно этим человеком. Эта пытка внутри собственного тела была скрыта под холодным и непроницаемым выражением лица Марселя. Но его маска трещала по швам, осыпа́лась пылью на мыски ботинок. Эта проверка на прочность не кончалась до тех пор, пока песчаные глаза Стэнли не опустились обратно к бумагам.              — Звание столичного солдата звучнее, чем французский изгой.              — Так точно, — остужено повторил Марсель.              — Для чего ради? — не поднимал сосредоточенного взгляда с фальшивого паспорта, выискивая погрешности в синем следу печати на маркированных страницах, которые могли бы дать возможность усомниться в подлинности документа.              — Для того, чтобы стать наёмником у господина S, — его голос разрезал тишину, из порезов пространства растеклось напряжение, обусловленное ожиданием реакции на такое заявление.              Взгляд снайпера не дрогнул, но тусклая искра интереса слегка задела песчаную радужку глаз. Он поднял их обратно на лицо, на котором читалась натянутость невозмутимости теперь куда отчётливее. Хруст маски кричал всё звонче.              — Господина S? — играл ненужную партию неосведомлённости Стэнли.              — Я прошёл военную службу во Франции и прибыл сюда за рекомендательным письмом от Стэнли Снайдера, — позвоночник не выдерживал тяжести рёбер, в которых сгустились вся ложь и напряжение в этом разговоре. — Я знал, если вступлю в ряды военных сил этого подразделения, то наша с Вами встреча неизбежно случится. Поэтому прошу Вас, — кончики пальцев выпрямленной ладони, отполированные дисциплиной словно сталь под горячим молотом, чётко и надёжно примкнули к виску, — командуйте! Мне необходимо Ваше одобрение, чтобы я смог работать на...              — Ты либо переигрываешь с патриотизмом, либо ты наивный ребёнок, который не имеет представлений, чем занимается S.              — Скорее первое... — по плечам расползалась неугомонная и неконтролируемая расслабленность, а уголок губ вздрогнул кверху. — Я собираюсь быть наёмным убийцей у главы серьёзной организации, вряд ли это желание наивного ребёнка.              — А причины на то имеются? Терпеть такую грязную и опасную работу.              — Масса, включая деньги.              Стэнли замолк. Смакуя универсальный ответ, он вглядывался в плавную линию ухмылки, что была финальным штрихом на его маске абсолютной уверенности. Это было... элегантно. Стэнли знает, видит, чувствует, что этот сопляк водит его за нос. Но зацепиться не за что, он не даёт повода. Более того, заставляет самого Стэнли засомневаться в своём не сформулированном внутреннем выводе.              — Видимо у тебя действительно серьёзная цель, раз ты прошёл французскую подготовку и пустился во все тяжкие на растерзание захватчикам, лишь бы со мной повидаться. Только вот шанс моего появления здесь не то, что бы столь велик, а способов стать наёмником у S больше, чем простое моё рекомендательное письмо.              — Это был единственный известный мне способ.               — Знай ты более безопасный, стал бы так рисковать?              — Вряд ли, ведь сам факт опасностей, которые я пережил ради простой встречи с Вами, уже многое обо мне говорит.              — А если мне этих опасностей недостаточно, и я откажусь?              Стэнли не скрывал отголосок любопытства в своём вопросе. Для него не представляло сложностей пойти юноше на встречу, однако было желание испытать чужие лимиты выдержки. Марсель слишком хорошо лавирует по своим же нюансам собственного алиби. Но хоть где-то этот человек должен споткнуться об собственную ложь. Стэнли искал не в смысле сказанных слов, а в интонации. Когда последовательная цепочка его лжи разорвётся, тогда-то он и задавит его давкой провокационных вопросов, не давая возможности сплавить цепи обратно.              — В таком случае я постараюсь доказать свою востребованность, — опустил руку Марсель, не уводя глаз от траектории пересечения взглядов. — Дайте мне возможность.              — Допустим, — Стэнли черкнул своей подписью в мобилизованном предписании Марселя, после чего завернул документ в папку.              Чтобы вывести этого Марселя на чистую воду, необходимо действовать решительно и быстро. Он играет на неуверенностях своего оппонента, скачет по излишкам подозрения, направленных к нему. Он в курсе, что его подозревают.              Выложив на стол неизвестную инъекцию с прозрачной жидкостью, Стэнли плавным движением руки пригласил младшего подойти и рассмотреть поближе.              — Поздравляю, солдат. Теперь ты в моём отряде в качестве стажёра. Пройдёшь практику и выживешь, то получишь мою рекомендацию. Уже сегодня ночью у тебя будет возможность проявить себя. Основная задача состоит в том, чтобы без следа и следствия доставить живое тело вражеского солдата напрямую моему заказчику. Он учёный, который в последующем предоставит результаты своего действующего проекта своему учёному покровителю из DARPA. Это единственная вводная информация, которая тебе нужна для общей картины и принятия соответствующих самостоятельных решений. Завтра, без лишнего шума, наш отряд отправляется на вражескую территорию. Всего восемь километров к северо-востоку от твоего прошлого места заключения. Дошла информация, что там держат оставшихся военнопленных, которых мы не обнаружили среди погибших. Ты отправишься с нами. Мы обязаны показать результаты уже к утру. А дальше, под предлогом сбора трупов, мы останемся там и, — Стэнли постучал по стеклянной поверхности инъекции, маркированной под номером Х-032, — живьём захватим объект, строго соответствующий всем предоставленным критериям.              Стэнли протянул Марселю ознакомительный лист с перечнем пунктов, которые обязуют отобрать экземпляр, что будет удовлетворять стандартизацию. А именно: выносливость к Х-032, Х-042, Х-128.              — Как принята задача?              Марсель не стал уточнять лишнего, не стал спрашивать, что это за препараты, ведь вводная информация была предоставлена как исчерпывающая себя, никак иначе. Остальное — издержки ненужного любопытства, которые, очевидно, развеются по ходу операции.              Марсель выиграл эту партию. Победа на его лице красовалась высоко поднятыми бровями, линия ресниц изогнулась в хитростно-ленном прищуре. И издевательская улыбка, которую можно было бы снести якобы на благодарную при необходимости оправданий, растеклась пытливой провокацией.              — Принято предельно ясно и чётко, мой капитан.