Чагия

      Здание JYP Entertainment выглядело так, как будто его специально спроектировали для того, чтобы у города был ориентир не только географический, но и ритмический: стекло и свет, ровные линии, большое, уверенное «JYP» на фасаде. Оно стояло на Кандон-дэро, в Кандон-гу, недалеко от Олимпийского парка; кажется, даже ветер здесь дул по-другому — с отголоском стадионных репетиций. Я проверила адрес ещё раз, чтобы убедиться, что не перепутала: всё верно, 205, Gangdong-daero. Обычная строка в навигаторе, но сегодня она была похожа на код к замку, который открывает следующую дверь моей жизни.       Мимо прошли две девчонки с фотоаппаратами. Они присели у края тротуара и синхронно щёлкнули затворами, как будто пытаясь запечатлеть на снимке сам факт существования этого места.       Я вдохнула глубже: около здания пахло средством для мытья стёкол и тёплым асфальтом. Сквозь окна первого этажа мелькнуло знакомое слово «Soul…» — тот самый внутренний кафетерий, о котором так много говорили фанаты: органика, забота, «ты — то, что ты ешь». Жаль только, что теперь туда не мог зайти любой прохожий. Когда-то люди ждали здесь открытия кафе, фотографировали красную чашку, стоящую у фасада... Теперь же стеклянные створки дверей, выходящих на улицу, были наглухо закрыты и зашторены, а через внутренний вход могли пройти только те, у кого есть бейдж и разрешение. «Soul…» стало пространством только для сотрудников и артистов.       Я подошла и остановилась перед вращающимися дверями. За ними угадывались очертания вестибюля и размытые тени людей.       Сердце заколотилось где-то в горле. Ладони вспотели.       Может, ещё не поздно развернуться и уйти? Взять такси до дома, закрыться в квартире, накрыться одеялом с головой и не думать ни о чём? Особенно о том, что я в финальном шаге от настоящей жизни, о которой так долго мечтала. Смех вырвался срывающимся шёпотом.       «Хватит, Джи. Ты уже дошла сюда, что дальше — испугаться?»       Я сделала шаг. Затем ещё один. Но в голове продолжал звучать тихий шёпот сомнений: а если я не подойду? Если меня проверят — и уволят? Если сделаю ошибку? Если покажусь слабой? Если подведу Чанбина, и он во мне разочаруется?       И тут я разозлилась на себя. Достала телефон и перечитала утреннее сообщение от Бинни:       [Со Чанбин]: доброе утро, нуна ❤️ сегодня твой первый шаг, да? даже если волнуешься — ничего страшного, моё сердце уже бьётся вместе с твоим. твой голос, твоя страсть, каждое твоё маленькое движение — всё это для меня свет. сегодня, хотя бы сегодня, не бойся — поверь в этот свет. я всегда на твоей стороне. файтин 💪       Он писал это в четыре утра, когда мозг, скорее всего, уже плавился от усталости, но всё равно нашёл слова. Корявые, сбивчивые, но его. Он не сомневается во мне, значит, и я не имею права. В конце концов, самое страшное, что может случиться — это то, что меня уволят. Но это ведь не конец света! Я справлюсь.       Бросив последний взгляд на улицу, я шагнула во вращающиеся створки, холодный поток кондиционированного воздуха обнял меня, отсекая от старой жизни и подталкивая к новой.       На ресепшене меня уже ожидали.       — Доброе утро. Вы Канерва Чжо... сепхин-щи? — женщина за стойкой кое-как выговорила моё имя и поклонилась, и я автоматически ответила тем же, стараясь держать спину под правильным углом. Не слишком низко, ведь я не подчинённая перед директором, но и не слишком небрежно — я новенькая, и это имеет значение.       — Да. Я... пришла, — голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.       — Юн Соён-имнида, отдел кадров, — она протянула планшет. — Пожалуйста, подпишите здесь. Это разрешение на временный пропуск. Постоянный бейдж получите через три месяца, если всё пройдёт хорошо.       Я взяла стилус. Рука чуть тряслась, но я постаралась, чтобы подпись вышла ровной. В голове крутилась фраза «если всё пройдёт хорошо». Вежливое напоминание о том, что испытательный срок — это не формальность.       Соён кивнула, забрала планшет и достала из ящика временный бейдж в прозрачном пластиковом чехле.       — Сейчас я вас провожу и представлю команде, — сказала она, и в её голосе не было ни тепла, ни холода — просто деловая вежливость. — Ваше рабочее место на четвёртом этаже. Туалет — налево от лифта, комната отдыха — в конце коридора. Обед с двенадцати до часу, но многие едят за рабочим столом. Это не обязательно, но... так принято, когда много работы.       Я кивнула, запоминая.       Мы вошли в лифт. Соён нажала кнопку «4F», и кабина поплыла вверх почти бесшумно. Я смотрела на своё отражение в зеркальной стенке: бледное лицо, тёмные круги под глазами, которые я пыталась замаскировать консилером. Выгляжу так, будто почти не спала. Что, в общем-то, правда.       Коридор встретил меня плотным, прохладным воздухом. Здесь пахло кофе, бумагой и тонером — запах офиса, одинаковый во всех странах. Вентиляция ровно гудела, создавая фоновый шум, который, как ни странно, успокаивал. По глянцевому полу тянулись отблески ламп; за матовыми стеклянными дверями угадывались силуэты людей. Где-то звучал приглушённый мужской голос: «...нет, не так, слишком формально...»       Соён провела меня мимо нескольких дверей с табличками: «Планирование контента», «Медиа-отношения», «Креатив». Остановилась перед дверью с надписью «Международные коммуникации и переводы».       — Здесь ваш отдел, — сказала она и толкнула дверь.       Мы вошли в просторное помещение формата опен-спейс. Длинные столы, мониторы, люди за экранами. Несколько человек печатали, не поднимая головы; кто-то вполголоса говорил по телефону; в углу двое склонились над распечаткой и что-то обсуждали. Атмосфера была сосредоточенной — не напряжённой, но рабочей, без лишнего шума.       Соён негромко, но отчётливо произнесла по корейски:       — Извините, одну минуту.       Несколько человек подняли головы. Кто-то отложил ручку, кто-то снял наушники. Тишина стала плотнее.       — Представляю нового сотрудника, — продолжила Соён, и я поняла, что сейчас буду выглядеть как экспонат. — Канерва Чжосепин-щи присоединяется к команде международных коммуникаций на испытательный срок. Она будет работать с английскими материалами. Прошу помочь ей адаптироваться.       Она сделала паузу, потом перешла на английский — медленный, с акцентом, но понятный:       — Чжосепин-щи, пожалуйста, представьтесь.       Я сглотнула, сделала лёгкий поклон — не слишком глубокий, чтобы не выглядеть заискивающе, — и сказала по-корейски, стараясь не запинаться:       — Здравствуйте. Я Джозефина Канерва. Я приехала из Финляндии. Прошу позаботиться обо мне.       Несколько секунд — молчание. Потом женщина в круглых очках, стоящая около ближайшего стола, кивнула с лёгкой улыбкой:       — Вы хорошо говорите по-корейски.       Это был комплимент. Или вежливость. Или и то, и другое. Я не знала, как правильно ответить, поэтому просто поклонилась ещё раз:       — Спасибо. Я ещё многого не выучила.       Чёртова корейская скромность. Но она работает.       Соён указала на свободное место у окна — стол с чистой поверхностью, стул, монитор:       — Это ваше место. Ноутбук и доступы уже настроены. Начальник отдела Пак Сонми скоро подойдёт и всё объяснит.       Она развернулась и вышла, оставив меня одну.       Я медленно подошла к столу, поставила сумку на пол, села. Стул был удобный, высота правильная. Монитор большой. На столе — стикеры, ручка, блокнот с логотипом JYP. Всё это — новое, нетронутое — ждало меня.       Я включила компьютер и стала ждать.       Вокруг меня продолжалась работа: стук клавиш, шелест бумаги, негромкий разговор на корейском, который я всё ещё не полностью понимала. Кто-то прошёл мимо с папкой, бросил на меня быстрый взгляд — любопытный, но отнюдь не недоброжелательный. Я попыталась улыбнуться, но он уже отвернулся.       Я почувствовала себя невидимкой. И это было... нормально. Я новенькая. Иностранка. Они ещё не знают, что я умею, и не обязаны сразу меня принимать. Мне нужно заслужить их доверие.       Компьютер загрузился. На экране — рабочий стол с ярлыками: «Текущие проекты», «Командный чат», «Справочные материалы». Доступ к «Базе данных переводов» и «Руководству по стилю» был заблокирован с пометкой: «Ограничено — один месяц». Я открыла чат — там уже было несколько сообщений на корейском:       [Пак Сонми]: Чжосепин-щи, добро пожаловать. Я подойду через десять минут. Пока можете ознакомиться со Справочными материалами в открытом доступе.       Я напечатала ответ, стараясь быть максимально вежливой:       [Канерва Джозефина]: Да, начальник отдела Пак. Спасибо.       Открыла папку «Справочные материалы» — там был единственный документ: «Введение для новых сотрудников». Пятнадцать страниц общей информации: структура компании, правила внутреннего распорядка, кодекс поведения. Я начала читать, делая заметки в блокноте.       Кто-то поставил рядом с моим локтём бумажный стаканчик.       Я вздрогнула, подняла голову. Рядом стояла девушка лет двадцати пяти в бежевом кардигане. На бейдже было написано: «Юн Хаын / Контентмейкер».       — Американо, — сказала она по-корейски, кивнув на стаканчик. — Без сахара.       Она улыбнулась — не широко, но тепло. Я почувствовала, как внутри что-то расслабилось.       — Спасибо, — я обхватила стаканчик ладонями. Он был горячий, пах крепким кофе и кардамоном.       Хаын кивнула и вернулась к своему столу, не дожидаясь ответа. Это был жест заботы, но без требования благодарности или разговора. По-корейски.       Я сделала глоток. Кофе непривычно горчил, но сейчас мне нужно было именно это.       Ровно в девять Пак Сонми — женщина в круглых очках, которая говорила мне комплимент про корейский, — подошла к моему столу и коротко кивнула:       — Чжосепин-щи, пойдёмте. Планёрка.       Я встала, взяла блокнот и последовала за ней. Мы прошли по коридору в небольшую переговорную с длинным столом. Там уже сидело человек шесть: кто-то с ноутбуками, кто-то — с распечатками. Все подняли головы, когда мы вошли. Я снова поклонилась, уже автоматически.       — Садитесь, — сказала Сонми, указывая на свободное место сбоку.       Я села и попыталась принять такую же позу, как у остальных: спина прямая, руки на столе, блокнот открыт. Никакой расслабленности.       Сонми открыла ноутбук, глянула на экран и начала говорить по-корейски, быстро и чётко:       — Расписание на неделю. Внимание: завтра выходит пресс-релиз по новому альбому. Дедлайн — сегодня, шесть вечера. Минджэ-щи, как с английской версией?       Парень в серой толстовке кивнул:       — Почти закончил. Отправлю до пяти.       — Проверьте ещё раз, — сказала Сонми. — В прошлый раз вы перевели «effortless» как «легко», это неправильно. «Естественно», «без следов усилий». Понятно?       Минджэ кивнул, делая пометку.       Сонми перешла к другому — задачи, дедлайны, кто за что отвечает... Часть её фраз я не успевала понимать: слишком быстро, слишком много терминов. Записывала отдельные слова, которые удавалось поймать: «интервью», «перевод», «утверждение», «пиар-отдел».       В какой-то момент Сонми повернулась ко мне:       — Чжосепин-щи, — она перешла на английский, — сегодня вы будете наблюдать. Посмотрите, как мы работаем. Вопросы можете задавать мне или Хаын-щи. Завтра я дам вам небольшое задание. Хорошо?       Я кивнула:       — Да, спасибо, начальник отдела Сонми.       Она чуть улыбнулась — кажется, обращение «бучжан-ним» было правильным выбором.       Планёрка закончилась через пятнадцать минут. Все встали, забрали свои вещи и молча вышли. Я последовала за ними обратно в опен-спейс, чувствуя себя тенью.       Первую половину дня я провела в режиме наблюдателя. После обеда ко мне подошла Хаын и показала несколько примеров прошлых переводов — распечатки с пометками красной ручкой:       — Видите? Здесь переводчик написал «легендарное выступление», но артисту всего три года. Это неправильно. Мы заменили на «запоминающееся» и «энергичное».       Иногда я поднимала глаза и смотрела, как работают другие. Минджэ что-то сверял в двух окнах — слева корейский, справа английский. Хаын разговаривала по телефону, кивая и что-то записывая. Ещё один парень — на бейдже «Ли Чжинхо / Социальные медиа» — печатал с бешеной скоростью, будто писал диссертацию на время.       Никто не подходил ко мне. Никто не спрашивал, как дела. И это было... непривычно. Но правильно. Я новенькая. Иностранка на испытательном сроке. Они наблюдают за мной так же, как я за ними.       В половине первого Хаын встала и негромко сказала:       — Обед.       Несколько человек поднялись, взяли сумки и пошли к выходу. Остальные остались принялись доставать контейнеры с едой. Я не знала, что делать: идти с ними? Оставаться? Я вынула из сумки приготовленный дома ланчбокс — рис, курица, овощи — и осталась на месте.       Правильно ли я сделала? Не знаю. Но рисковать в первый день не хотелось.       Я возвращалась из туалета, держа в руках пустой стакан из-под воды, когда у поворота коридора чуть не столкнулась с женщиной. Высокая, стройная, в безупречно отглаженной белой блузке и чёрной юбке-карандаше. Волосы собраны в тугой низкий пучок, макияж идеален — персиковые тона, подчёркивающие фарфоровую кожу. На шее — тонкая золотая цепочка с небольшим кулоном в виде буквы «M».       — Ой, извините! — я отшатнулась в сторону и поклонилась.       Она остановилась, и на секунду я поймала её взгляд — быстрый, пытливый, скользнувший по мне сверху вниз и обратно, к лицу. Но почти сразу на её лице появилась вежливая улыбка.       — Ничего страшного, — голос был мягким, приятным. Она тоже поклонилась — ровно настолько, насколько требовал этикет. — Вы новая сотрудница?       — Да, я Джозефина Канерва. Из отдела международных коммуникаций, — я поклонилась ещё раз, чуть глубже, на всякий случай.       — А, понятно, — она кивнула, и улыбка стала чуть теплее. — Я Пак Мина, отдел кадров. Приятно познакомиться.       — Мне тоже, — я выдохнула с облегчением. Кажется, обычная встреча.       Мина перевела взгляд на мой временный бейдж — ненадолго, всего на секунду, — потом снова на меня:       — Откуда вы к нам приехали?       — Финляндия.       — Финляндия? Как интересно. Вы далеко от дома.       — Да, — кивнула я. — Но мне здесь нравится. Все очень приветливые.       — О, это хорошо. Надеюсь, адаптация проходит легко. Сеул может быть... сложным городом для иностранцев. Особенно в нашей индустрии.       — Пока справляюсь, — ответила я осторожно.       — Прекрасно, — Мина кивнула и улыбнулась: — Если понадобится помощь с документами или какими-то вопросами по адаптации, обращайтесь. Отдел кадров всегда открыт.       — Спасибо большое, — я поклонилась.       — Удачного рабочего дня, Джозефина-щи, — она шагнула мимо меня, и я услышала мягкий звук её каблуков по плитке коридора.       Я проводила её взглядом. Она шла ровно, изящно, не оборачиваясь.       В пять часов Сонми снова подошла к моему столу:       — Чжосепин-щи, как прошёл день?       — Хорошо, — ответила я. — Я многое узнала.       Она одобрительно кивнула:       — Завтра в девять приходите ко мне в кабинет. Дам тестовое задание. Небольшое. Мне нужно понять ваш уровень.       — Да, начальник отдела.       — Можете идти домой. Первый день закончен.       Я вздохнула с облегчением:       — Спасибо.       Она ещё раз кивнула и ушла.       Я собрала вещи, выключила компьютер. Попрощалась поклоном с теми, кто ещё оставался в офисе. Минджэ коротко кивнул в ответ, не отрываясь от экрана.       Я уже почти дошла до лифта, когда услышала за спиной:       — Чжосепин-щи, подождите минутку.       Обернулась. Сонми шла ко мне быстрым шагом, за ней — Хаын и Минджэ.       — Сегодня ваш первый рабочий день, — начала Сонми, и я приготовилась к тому, что сейчас будет что-то важное. — Мы идём на хвесик. Вы знаете, что такое хвесик?       Я кивнула:       — Да. Корпоративный ужин, верно?       — Да. Пойдёмте вместе.       Это не было вопросом. Это было вежливое требование, от которого нельзя отказаться, не оскорбив всех присутствующих.       — Спасибо, — я поклонилась. — Я присоединюсь.       — Хорошо, — кивнула Сонми. — Встретимся внизу в 5:50.       Я глянула на часы: 17:35. Значит, у меня есть пятнадцать минут, чтобы... что? Поправить макияж? Собраться с духом? Вспомнить правила корейского застольного этикета?       В 17:50 я спустилась вниз. У входа уже собралась группа: Сонми, Хаын, Минджэ, Чжинхо и ещё двое, которых я видела в офисе, но не знала по именам.       — А, Чжосепин-щи пришла, — сказала Хаын с улыбкой. — Пойдём.       Мы вышли на улицу и пошли по узкому переулку за зданием. Я сзади, стараясь не отставать. Никто не говорил со мной, но неловкости от этого я не чувствовала: мы просто шли.       Ресторан был маленький, со стёклами, затянутыми изнутри паром. Над входом — выцветшая вывеска с надписью, которую я не смогла прочитать. Внутри пахло жареным мясом, чесноком и кунжутным маслом.       — Сюда! — крикнула Сонми, и из-за стойки вышел пожилой мужчина в фартуке, который явно их знал.       — О, Сонми-щи! — он радостно замахал рукой. — Давно не виделись! Сколько человек?       — Семеро.       Нас провели к длинному столу в углу, где уже стояли газовые грили и стопки тарелок. Я замерла, не зная, куда сесть: в Корее место за столом имеет значение.       — Чжосепин-щи, садитесь здесь, — Хаын похлопала по сиденью рядом с собой, ближе к краю стола.       Я села. Сонми заняла центральное место — как старшая. Минджэ и Чжинхо сели напротив. Двое других — девушка и парень, имён которых я не знала — сели с краёв.       В меню никто не смотрел. Сонми заказала:       — Две порции самгёпсаль, три бутылки соджу, пиво тоже принесите.       Официант кивнул и ушёл.       Хаын повернулась ко мне:       — Чжосепин-щи, вы впервые пробуете корейскую еду?       — Нет, — я покачала головой. — Я пробовала, когда была в Сеуле раньше.       — О, правда? — Хаын оживилась. — Когда вы приезжали и зачем?       Я замялась. Не могу же я ответить: «Приезжала на операцию, трахнулась с вашим артистом, а потом он пригласил меня на работу».       — Прошлой весной, — соврала я. — Просто путешествие.       — А-а, — кивнула Хаын. — Но вы хорошо говорите по-корейски. Где учили?       — На онлайн-курсах, — ответила я. — Я ещё многого не выучила... но стараюсь учить.       Принесли мясо — толстые ломтики свиной грудинки, ещё сырые. Сонми ловко разложила их на гриль, мясо зашипело. Появился дым, запах усилился. Принесли банчаны — кимчи, намуль, салат, соусы.       Потом — бутылки соджу и пиво.       Сонми взяла одну бутылку, быстрым движением открыла её и начала разливать. Сначала — Минджэ, потом Чжинхо, потом мне. Я автоматически прикрыла рюмку двумя руками — правильный жест.       — Спасибо, начальник отдела, — сказала я.       Она кивнула с одобрением.       Когда всем налили, Сонми подняла свою рюмку:       — За то, чтобы Чжосепин-щи успешно прошла испытательный срок. И чтобы работа нашей команды шла хорошо. Вихаё!       — Вихаё! — хором ответили все.       Я подняла рюмку, отвернулась чуть в сторону (нельзя пить, глядя на старшего) и выпила залпом. Соджу обжёг горло, но я не поморщилась.       Когда поставила рюмку, Хаын тихонько хмыкнула:       — Хорошо получается.       Минджэ перевернул мясо. Жир капал на угли, вспыхивал. Он ножницами нарезал куски на более мелкие, разложил по тарелкам и подал сначала Сонми, потом мне.       — Кушайте, — сказал он.       Я взяла кусочек палочками, макнула в соль с кунжутным маслом и положила в рот. Горячо, сочно, жирно. Я зажмурилась от удовольствия.       — Вкусно! — выдохнула я.       Все засмеялись — впервые за весь вечер.       К концу первой порции мяса мы уже допили три бутылки соджу. Сонми щёлкнула пальцами, подзывая официанта:       — Ещё пять бутылок соджу!       Я едва сдержала охание. Ещё пять? Но все вокруг продолжали есть и пить как ни в чём не бывало.       Хаын заметила моё лицо и хихикнула:       — Чжосепин-щи, всё в порядке? Мы ещё только в первом заведении.       — Пер... вом? — с ужасом переспросила я.       — Да. Потом пойдём во второе. Караоке или бар, — спокойно объяснила она, будто это было само собой разумеющееся.       Я внутренне взмолилась всем богам. Второе заведение? Я уже еле держусь после трёх бутылок!       Минджэ налил мне ещё:       — Чжосепин-щи, в Корее закуска и соджу идут вместе. Если много ешь — всё нормально.       Я кивнула и выпила. Потом ещё. И ещё.       — Чжосепин-щи, сколько вам лет? — внезапно спросил Чжинхо.       Я замерла. Этот вопрос в Корее не считается грубым — наоборот, необходим, чтобы понять, как обращаться. Но для западного человека это всё равно неловко.       — Тридцать, — ответила я честно.       — О! — Хаын удивлённо приподняла брови. — Правда? Не выглядите!       Минджэ кивнул:       — Мне тридцать три. Получается, я старше. Можно неформально говорить?       — Да, конечно, — кивнула я с облегчением.       К седьмой бутылке я уже была откровенно пьяна. Голова кружилась, мир плыл, но странным образом это было даже приятно. Сонми рассказывала какую-то смешную историю про стажёра, который перевёл «hard-hitting lyrics» как «тяжело бьющая лирика», и все смеялись.       Чжинхо сделал «бомбу» — налил пиво в бокал, поставил рюмку с соджу на палочки сверху и стукнул по столу, чтобы рюмка упала и смешала напитки:       — Чжосепин-щи, выпейте один!!       Я посмотрела на пенящуюся гремучую смесь и поняла: это проверка. Если откажусь — останусь чужой.       Боже, помоги мне.       Взяла бокал. Выпила залпом. Все закричали «Ооо!» и зааплодировали.       — Чжосепин-щи, вы действительно хорошо пьёте! — восхищённо сказал Минджэ, потом наклонился ко мне: — Чжосепин-щи... имя слишком длинное. Можно как-то короче?       — Можно Джози, — предложила я. — Или просто Джо.       — Чжо, — попробовал он. — Чжо-ян?       Я кивнула. «-ян» было правильнее, чем «-щи» для короткого имени.       — Чжо-ян, — повторила Хаын с улыбкой.       Хаын подняла рюмку:       — Тогда за успех Чжо-ян!       — Вихаё!       Мы выпили. Я почувствовала тепло — не только от алкоголя, но и от того, что меня начали воспринимать. Не как иностранку-экспонат, а как человека, который сидит с ними за одним столом.       К концу ужина на столе стояло восемь пустых бутылок соджу и куча пивных бокалов. Счёт оплачивала Сонми (я даже не увидела сумму, но подозревала, что она космическая).       Мы вышли на улицу, и Сонми объявила:       — Пойдём во второе заведение! Норэбан!       Нас осталось только пятеро — двое коллег сбежали после ресторана, сославшись на семьи. Умные люди. Я должна была последовать их примеру, но вместо этого сидела в крошечной комнате караоке, где стены были обиты красным бархатом, а на столе громоздились новые бутылки соджу и тарелки с фруктами.       Минджэ уже допел что-то печальное и протяжное — судя по реакции остальных, классику. Хаын взяла микрофон следующей, пролистала меню на пульте и выбрала какую-то современную поп-песню, которую я не знала. Она пела звонко, уверенно, а Чжинхо подпевал припев.       Сонми сидела рядом со мной, попивая соджу маленькими глотками. Несмотря на количество выпитого, она выглядела абсолютно трезвой — только лёгкий румянец на щеках выдавал опьянение.       Когда Хаын закончила, все захлопали. Она протянула микрофон мне:       — Чжо-ян, теперь ваша очередь!       Я замахала руками:       — Нет, нет! Я не умею петь!       — Всё в порядке! — Минджэ подтолкнул микрофон ближе. — В караоке не нужно петь хорошо! Это не конкурс!       — Но я плохо знаю корейские песни... — я попыталась отбиться последний раз.       Сонми посмотрела на меня внимательно:       — Чжо-ян. В Корее караоке важно. Спойте хотя бы одну песню.       Это не была просьба. Это было мягкое, но чёткое указание.       Я взяла микрофон. Он был тяжёлым, влажным от чужих рук. Сердце забилось быстрее.       — Понятно... — я взяла пульт, пролистала меню. Буквы плыли перед глазами. Я знала несколько корейских песен, но большинство были либо слишком быстрые (рэп Stray Kids я точно не осилю), либо слишком высокие (IU можно даже не пытаться). Ни один артист JYP тоже не подходит, иначе меня могут принять за прорвавшуюся фанатку. Можно спеть кого-то из второго-третьего поколений других агентств.       А потом я увидела название: Taeyang — «Ma Girl».       Пальцы нажали кнопку раньше, чем мозг успел запротестовать.       На экране появился клип — молодой Тэян в белой майке, с косичками, с этой своей фирменной улыбкой. Заиграло вступление — медленное, R&B, басы.       Коллеги переглянулись.       — BigBang?? — удивлённо протянула Хаын.       Я кивнула, сжимая микрофон. Соджу придавал смелости, но одновременно размывал координацию. Я глубоко вдохнула и начала петь.       Первые строчки вышли тихо, осторожно — я проверяла себя, голос, помнят ли лёгкие, как дышать под мелодию. Но потом что-то внутри расслабилось. Я закрыла глаза и позволила голосу лечь на музыку — не давила, не форсировала, просто пела. По-корейски. Песню, которую слушала сотни раз. Песню, о которой говорила с Чанбином той ночью в такси, когда мы обсуждали Тэяна и его кристальный голос.       «Я почувствовала, что это судьба, в моём сердце...»       Голос звучал ровнее, чем я ожидала. Слова складывались сами собой, интонации ложились туда, куда нужно. Я не пыталась копировать Тэяна — просто пела так, как чувствовала.       Когда я открыла глаза на припеве, все смотрели на меня.       Минджэ сидел неподвижно, забыв про стакан в руке. Хаын приоткрыла рот. Чжинхо медленно кивал в ритм, будто загипнотизированный. Даже Сонми чуть наклонилась вперёд, сняв свою обычную маску невозмутимости.       Я допела до конца. Последняя нота повисла в воздухе, растворилась.       Тишина.       Потом — взрыв аплодисментов.       — Дэ-бак!— Хаын вскочила, хлопая в ладоши. — Чжо-ян... Вы действительно очень хорошо поёте!       — Где вы учились петь?! — Минджэ выглядел искренне ошарашенным.       Я положила микрофон на стол, чувствуя, как щёки горят:       — Э... в детстве немного училась. В музыкальной школе. Но это было давно.       — И вы фанат BigBang? — спросила Хаын.       — Да... мой биас Тэян, — кивнула я.       — Значит, вы VIP... — протянула она.       Взгляд Сонми задержался на мне на несколько долгих секунд. Затем она кивнула.       — Хороший выбор. Тэян — один из лучших вокалистов.       Мы продолжили петь. Минджэ выбрал какой-то трот, и все подпевали хором. Хаын спела балладу, от которой Чжинхо чуть не расплакался. Сонми неожиданно выдала рок-композицию с таким драйвом, что я поняла: эта женщина в молодости точно была бунтаркой.       Потом Минджэ схватил микрофон и ткнул в меню:       — Ещё одну! Чжо-ян, ещё одну песню!       Я замотала головой:       — Нет, достаточно!       Сонми наклонилась ближе, её голос был тихим, но твёрдым:       — Один раз отказаться можно. Два раза — нельзя.       Она налила мне ещё соджу. Я выпила. Взяла микрофон.       На этот раз я листала меню дольше, ища что-то, что не было бы слишком... много. «Ma Girl» прошла хорошо, потому что я расслабилась. Но что выбрать теперь?       Память остановилась на второй песне Тэяна из той ночи.       Я замерла. Это... сложная песня. Очень сложная. Высокие ноты, длинные фразы, эмоциональная глубина. Но если я когда-нибудь и учила корейскую песню до совершенства, то это была именно она.       Потому что это был Тэян. Мой биас. И я слушала эту песню сотни раз.       Я нажала кнопку.       На экране появился клип — Тэян один в пустом пространстве, обнажённый торс, приглушённые цвета. Заиграло фортепиано — медленное, грустное, пронзительное.       Коллеги переглянулись.       — О... — протянула Хаын. — Это сложно.       — Правда, — согласился Чжинхо. — Я не могу спеть. Слишком высоко.       Я не ответила. Просто закрыла глаза, вдохнула глубоко и начала.       «Не говори "прости", не говори "прости"...»       Голос вышел тише, чем у Тэяна. Я не пыталась подражать его мощи, его вибрато. Я пела по-своему: проще, честнее, с лёгкой хрипотцой на низких нотах, которая делала звук... живым.       Комната замерла, я чувствовала это даже с закрытыми глазами.       Первый припев я взяла осторожно, не форсируя высокие ноты — дотягивалась до них, но не рвала связки. Алкоголь помогал расслабиться, но одновременно мешал контролю. Приходилось балансировать.       «Твои глаза... нос... губы... твоя рука, что меня касалась»       На втором куплете я открыла глаза. Хаын смотрела на меня, прижав ладонь к губам. Минджэ замер с рюмкой соджу на полпути к губам. Чжинхо опустил взгляд, словно случайно увидел то, что не предназначалось для его глаз. Сонми смотрела, не моргая. Лицо её оставалось неподвижным — ни морщинки на лбу, ни изгиба губ. Но на мгновение её глаза расширились, веки чуть дрогнули.       Второй припев пошёл легче. Я уже не думала о технике, о нотах, о том, попаду ли. Просто пела. О боли расставания. О том, как любовь продолжает жить в мелочах — в чьих-то глазах, носе, губах. В памяти, которая не отпускает.       Я пела, и перед глазами вставали образы: Чанбин, его руки, его смех, его голос по телефону: «я скучаю... особенно ночью».       «Я буду называть это воспоминанием...»       Последняя нота. Я взяла её тихо, почти шёпотом, позволила ей уйти в тишину.       Музыка закончилась.       Я открыла глаза. По щекам текли слёзы — я даже не заметила, когда начала плакать.       Долгая, тяжёлая тишина.       Потом Хаын встала, подошла ко мне и молча обняла. Я уткнулась ей в плечо, чувствуя, как дрожат руки.       — Чжо-ян... всё в порядке? — тихо спросила она.       — Да... извините, — я вытерла глаза. — Эта песня... слишком грустная.       — Дело не в грусти, — неожиданно сказал Минджэ. Его голос был серьёзным. — Слышна была искренность. Вы пели, думая о ком-то?       Я вытерла слёзы и попыталась улыбнуться:       — Просто... я люблю Тэяна.       Сонми медленно налила соджу — мне, себе, всем остальным. Подняла рюмку:       — Чжо-ян. Вы особенная. Добро пожаловать. Искренне.       Мы выпили. Молча.       Атмосфера изменилась. Я чувствовала это — больше никакой дистанции, никакой вежливой настороженности. Что-то сломалось. Или, наоборот, построилось.       Мы допели ещё несколько песен — уже без напряжения, просто для удовольствия. Никто больше не просил меня петь. Может, понимали, что после «ENL» любая песня будет антиклимаксом.       К двенадцати мы наконец вывалились из караоке. Я нетвёрдо стояла на ногах — не столько от алкоголя, сколько от эмоционального удовлетворения. Петь вот так, на пределе чувств, всегда опустошало.       Хаын поддерживала меня за локоть:       — Добирайтесь осторожно. До завтра.       Минджэ помахал рукой:       — Чжо-ян... сегодня было действительно хорошо. Вы стали частью нашей команды.       Господи, эти корейцы. Стоит один раз с ними выпить и спеть в караоке, как они уже готовы тебя принять.       Сонми вызвала мне такси, проводила до машины. Перед тем, как закрыть дверь, она наклонилась и тихо сказала:       — Чжо-ян. У вас красивый голос. Но... будьте осторожны. Когда показываешь слишком много искренности, можно пораниться.       Я посмотрела на неё, пытаясь понять, что она имела в виду. Но Сонми уже выпрямилась, закрыла дверь и похлопала по крыше машины — сигнал водителю ехать.       Такси тронулось. Я откинулась на сиденье, закрыла глаза.       Телефон завибрировал.       [Со Чанбин]: нуна, ты жива?       Я пьяно и счастливо улыбнулась и набрала ответ:       [Я]: Еле-еле. Мы были в двух заведениях. Съели тонну мяса. Выпили... не знаю сколько. Много. И я пела в караоке.       [Со Чанбин]: ㅋㅋㅋ что пела?       [Я]: Угадай.       Пауза. Три точки «печатает...» мигали долго.       [Со Чанбин]: «Ma Girl»?       Я засмеялась вслух, поймав косой взгляд таксиста в зеркало заднего вида:       [Я]: Откуда ты знаешь?!       [Со Чанбин]: потому что я тебя знаю. и потому что мы говорили о тэяне. и потому что это твоя любимая песня из тех, что ты можешь спеть по-корейски.       Вообще-то, моя самая любимая песня — это «Hellevator», но об этом я ему не скажу.       [Я]: Умник.       [Со Чанбин]: как получилось?       [Я]: Не идеально. Но они были в шоке, что я вообще знаю BigBang.       [Со Чанбин]: ㅎㅎㅎ они не знают, что ты старая вип с 2006 года       [Я]: Эй! Я не старая!       [Со Чанбин]: извини извини ㅋㅋㅋ я имел в виду «опытная» ㅎㅎ       [Я]: Лучше.       Я добралась до квартиры около часа ночи, пошатываясь и держась за стены. Соджу всё ещё гулял по венам, превращая мир в мягкую, тёплую размытость. Я сбросила туфли в прихожей, прошла в спальню и упала на кровать, лицом в подушку.       Телефон завибрировал.       [Со Чанбин]: нуна, ты дома?       Я перевернулась на спину, глядя в потолок, и набрала ответ:       [Я]: Да...       [Со Чанбин]: ㅋㅋㅋ могу позвонить? или ты спать хочешь?       Я посмотрела на часы: 01:17. У него, наверное, ещё репетиция или запись. Но он хочет поговорить.       [Я]: Звони.       Через несколько секунд телефон зазвонил. Я приняла вызов и поднесла трубку к уху:       — Ёбосеё?       — Нуна, — его голос был тихим, чуть хриплым от усталости. — Ты правда пьяная?       — Немного, — я улыбнулась, закрывая глаза.       Он засмеялся — коротко, тепло:       — Значит, тебя приняли. Хвесик — это хороший знак.       — Да... наверное, — я вздохнула.       Мы помолчали. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. И своё — чуть учащённое, хотя я просто лежала.       — Бин, — позвала я тихо.       — М?       — Спасибо. За то, что веришь в меня.       — Нуна... — он снова замолчал, потом добавил: — Я не просто верю. Я знаю, что ты справишься. Ты самая умная, самая сильная... самая красивая женщина, которую я знаю.       Что-то дрогнуло внутри. Может, это было соджу. Может — его слова. Может — то, как он произнёс «самая красивая», будто боялся, что я не поверю.       — Бин, — повторила я, и голос сам стал тише, мягче. — Я скучаю.       — Я тоже, — ответил он сразу. — Каждый день. Каждую ночь.       — Особенно ночью? — спросила я, и сама не поняла, почему добавила этот вопрос.       Он помедлил. Я слышала, как он сглотнул.       — Да, — сказал наконец. — Особенно ночью.       Тишина стала плотнее. Я чувствовала, как моё дыхание замедляется, как по коже идут мурашки. Его голос. Даже через телефон Чанбин делал со мной что-то — будто невидимые пальцы касались моей шеи, оставляя горячий след.       — Что ты делаешь? — спросила я.       — Лежу в студии. На диване. Один.       — В темноте?       — Да.       — Я тоже лежу. В темноте. Одна.       Пауза. Его дыхание стало чуть громче, глубже. Я закрыла глаза, представляя его — растянувшегося на диване, голову запрокинул назад, телефон прижат к уху. Интересно, он тоже думает обо мне прямо сейчас? Вспоминает ту ночь?       — Нуна... — Бин сказал это так, будто моё имя было чем-то запретным. — Если бы я был рядом...       Он не закончил.       — Что бы ты сделал? — прошептала я.       Долгая пауза. Я почти пожалела, что спросила. Но потом он ответил — голосом неуверенным, но наполненным чем-то тяжёлым, горячим:       — Я бы... обнял тебя. Крепко. Чтобы ты чувствовала, что я здесь.       Его объятия. Воспоминание вспыхнуло в теле — как Чанбин прижимался ко мне всей грудью, как его руки обхватывали талию, не давая уйти. Как я чувствовала его сердцебиение сквозь кожу.       — И?       — И... — он замялся. — Просто... был бы рядом. Слушал твоё дыхание.       Я поняла, что он сдерживается. Что хочет сказать больше, но боится. Милый мой романтик. Всегда боишься сказать слишком много.       — Чанбин, — позвала я мягко. — Ты помнишь ту ночь?       Пауза.       — Каждую секунду, — сказал он тихо. — Твой голос. Твои руки на мне. То, как ты... — он осёкся. — Нуна, не надо.       — Почему?       — Потому что... — его голос дрогнул. — Потому что я не должен так думать о тебе. Ты пьяная, устала, а я...       — А ты — что?       — Я не хочу быть тем, кто пользуется моментом. — выдохнул Чанбин. — Я чувствую вину за то, что хочу коснуться себя и представить, что это ты, но... если завтра ты пожалеешь... я не смогу это пережить.       Что-то сжалось в груди. Он всё ещё боится. Боится сделать неправильный шаг. Боится потерять меня из-за своего желания. И не знает, как сильно я сама хочу его прямо сейчас.       — Бин, — сказала я мягко. — Послушай меня. Я не пьяная. Немного выпила, да. Но я понимаю, что делаю. И я... — я глубоко вдохнула, — я хочу тебя. Сейчас. В этот момент. Хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы ты был со мной, даже если только по телефону.       Тишина. Я слышала его прерывистое дыхание. Боже, даже звук его дыхания возбуждает.       — Ты правда... хочешь? — спросил он почти шёпотом.       — Очень хочу, — призналась я. — Так сильно, что не могу думать ни о чём другом.       Чанбин издал тихий звук — что-то среднее между вздохом и стоном. Этот звук прошёл по моему телу горячей волной, заставив бёдра непроизвольно сжаться.       — Нуна... я не знаю, как... — он запнулся. — Я никогда раньше не...       Бинни не договорил, но я поняла. Телефонный секс. Он не знал, что делать, как начать. Конечно, не знает. Он же мой застенчивый Двэкки.       — Тогда давай вместе, — предложила я. — Я тоже не знаю. Но я хочу попробовать. С тобой.       — С тобой, — повторил он, и в голосе появилась робкая теплота.       — Закрой глаза, — попросила я мягко. — И просто... представь, что я рядом.       Я услышала шорох, будто он устроился удобнее. Представила, как он ложится на спину, закрывает глаза, телефон прижимает к уху. Интересно, его сердце сейчас бьётся так же быстро, как моё?       — Закрыл, — сказал Чанбин тихо.       — Я тоже, — прошептала я.       Темнота за веками стала плотнее, живее. В ней начали появляться образы — его лицо, его руки, контур его тела в полумраке. Я вижу его. Так ясно, будто он и вправду здесь.       — Теперь представь... что ты лежишь рядом со мной. Совсем близко. Чувствуешь моё тепло?       — Да, — выдохнул Бин.       Я представила это так живо, что почти ощутила — тепло его тела рядом с моим, запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом пота после тренировки. Как тогда, в ту ночь.       — Протяни руку, — попросила я. — Коснись моего лица.       Долгая пауза.       — Я... я не уверен, что могу, — признался он, и голос дрогнул. — Я боюсь всё испортить.       — Ты ничего не испортишь, — заверила я. — Просто будь собой. Я хочу слышать тебя настоящего.       — Нуна... — он сглотнул. — Я так сильно хочу... коснуться тебя. Но если я начну говорить, то боюсь, что скажу что-то не то, или...       — Чанбин, — перебила я нежно. — Ты уже касаешься меня. Твой голос. Твоё дыхание. Это и есть прикосновение.       И это правда. Каждое слово, каждый выдох касались меня сильнее любых рук. Проникали глубже, оставляли след там, где не достать пальцами.       Он выдохнул — глубоко, напряжённо.       — Хорошо, — прошептал он. — Я... я протягиваю руку. Касаюсь твоей щеки. Она тёплая. Мягкая.       Моя рука легла на щёку, повторяя его слова. Я представила, что это он. Кожа под пальцами нагрелась, будто его невидимое прикосновение оставило след.       — Я чувствую, — прошептала я. — Продолжай.       — Я провожу пальцами... по губам, — продолжал Чанбин неуверенно. — Ты приоткрываешь рот, и я... — он замолчал.       Мои пальцы скользнули к губам. Я чуть приоткрыла рот, позволяя кончику пальца коснуться языка. Как бы он отреагировал, если бы увидел это? Если бы знал, что я делаю сейчас?       — Что ты делаешь дальше? — подтолкнула я мягко.       — Я хочу... поцеловать тебя, — признался он тихо. — Но боюсь быть слишком... настойчивым.       — Бин, — сказала я, и в голосе прорвалась нежность. — Я хочу, чтобы ты был настойчивым. Целуй меня. Пожалуйста.       Его дыхание участилось. Да, именно так. Не бойся.       — Хорошо, — выдохнул он. — Я... наклоняюсь ближе. Целую тебя. Сначала осторожно. Проверяя, что ты правда хочешь этого.       Я провела пальцами по своим губам — медленно, как если бы это были его губы. Вспомнила, какие они — мягкие, тёплые, с лёгким вкусом мяты.       — Я хочу, — прошептала я. — Очень хочу.       — Тогда я целую тебя... сильнее, — голос стал чуть увереннее. — Ты отвечаешь, и я чувствую, как ты... открываешься мне.       Моя рука скользнула к шее, пальцы коснулись пульсирующей точки. Сердце сильно колотилось. Я чувствовала, как кровь бьётся в жилах, как тело откликается на каждое его слово.       — Ты такой тёплый, — прошептала я. — Я чувствую, как колотится твоё сердце.       — Потому что ты рядом, — признался он. — Даже просто твой голос заставляет его биться быстрее.       Его голос тоже действовал на меня. Низкий, чуть хриплый, он вибрировал где-то в груди, заставляя всё внутри сжиматься в сладком предвкушении.       — Что ещё ты хочешь сделать? — спросила я.       Пауза. Чанбин явно боролся с собой.       — Я... не знаю, могу ли я сказать это вслух, — прошептал он.       — Попробуй, — подбодрила я. — Для меня. Я хочу знать, о чём ты думаешь.       — Я думаю о... — он сглотнул, — о твоей шее. Как я целовал её в ту ночь. Как ты дрожала, когда я касался губами того места под ухом.       Боже, я помню. Воспоминание вспыхнуло так ярко, будто это происходило сейчас — его горячее дыхание на коже, влажное прикосновение языка к чувствительной точке, от которого по телу прошла волна мурашек.       — Я помню, — выдохнула я. — Ты был таким нежным. Таким внимательным.       — Я хотел запомнить каждый твой вздох, — признался он, и голос стал мягче. — Хотел, чтобы ты чувствовала...       Что-то ёкнуло внутри. Как он может быть таким... таким настоящим?       — Бин... — позвала я. — Ты знаешь, что я думала о тебе каждый день после той ночи?       — Правда? — в голосе прозвучала робкая надежда.       — Каждый день, — подтвердила я. — Особенно по ночам. Когда не могла уснуть, я вспоминала... как ты касался меня. Как двигался. Как стонал моё имя.       Как я сжималась вокруг него. Как он заполнял меня полностью, до самого края. Как его руки держали мои бёдра, направляя движения.       Его дыхание сбилось:       — Нуна... если ты продолжишь так говорить...       — Что? — спросила я, и в голос прокралась игривость. — Что ты сделаешь?       — Я... — Бин замолчал, потом выдохнул: — Я не знаю. Я хочу... многого. Но не знаю, как это сказать.       — Тогда просто... почувствуй, — предложила я. — Что на тебе сейчас?       — Толстовка. Джинсы, — ответил он.       — Тебе удобно?       Пауза.       — Нет, — признался он тихо. — Слишком... жарко.       Ему жарко. Значит, он уже возбуждён. Эта мысль отозвалась пульсацией между ног.       — Тогда сними, — предложила я мягко. — Будет удобнее.       Я слышала, как Чанбин двигается — молния, шелест ткани. Представляла, как он стаскивает толстовку через голову, как обнажаются его плечи, грудь, живот. Его идеальное тело. Я так отчётливо видела это в темноте — каждую линию мышц, каждый изгиб. Пальцы сами сжались, будто держали край его одежды.       — Снял толстовку, — сказал он.       — И джинсы?       Долгая пауза.       — Нуна... если я сниму, то... — он не договорил.       Стесняется. Даже сейчас, даже после всего, что было между нами.       — Тогда я тоже сниму свою футболку, — прервала я. — Чтобы мы были... в одинаковом положении.       Я стянула футболку через голову, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Соски мгновенно затвердели — от холода или от предвкушения, я не знала. Наверное, от обоих сразу.       — Сняла, — призналась я.       — Боже, — выдохнул он. — Ты серьёзно?       — Очень серьёзно. Теперь твоя очередь.       — Постой, — вдруг спохватился Чанбин. — Я закрою дверь.       Ещё несколько звуков — шаги, щелчок замка. Потом — шелест джинсов, падающих на пол. Его прерывистое дыхание.       — Закрыл. И снял, — прошептал он.       Он же сейчас почти обнажённый. Только нижнее бельё. Образ был таким чётким, что я почти видела — его напряжённое тело, член, давящий на ткань боксёров, требующий свободы.       — Всё? — спросила я тихо.       — Почти, — признался Чанбин, и я услышала смущение в голосе.       — Бин, — позвала я нежно. — Я хочу, чтобы между нами ничего не было. Даже ткани. Даже расстояния. Только ты и я. Хорошо?       Пауза. Потом — шорох.       — Хорошо, — прошептал он. — Теперь... одинаковые.       Я закрыла глаза, представляя его. Полностью обнажённый. Возбуждённый. Думающий обо мне. Волна жара прокатилась по телу, заставив бёдра непроизвольно двинуться.       — Что ты чувствуешь? — спросила я.       — Холодно, — признался он. — И страшно. И... хорошо. Всё одновременно.       — Мне тоже страшно, — призналась я. — Но с тобой... это правильный страх.       Страх открыться полностью. Страх показать, как сильно я хочу его. Страх, что это станет слишком важным.       — Нуна... — его голос стал теплее. — Если бы я был рядом... я бы прижался к тебе. Обнял. Согрел.       — Тогда представь, что я обнимаю тебя, — прошептала я. — Чувствуешь моё тепло?       — Да, — выдохнул он. — Ты такая... мягкая. Я не хочу отпускать.       — Тогда не отпускай, — разрешила я.       Мы молчали, просто слушая дыхание друг друга. Это было интимнее, чем я ожидала. Не только возбуждение — что-то более глубокое, связывающее нас невидимой нитью через километры расстояния.       Постепенно я чувствовала, как что-то меняется — его дыхание становится глубже, голос — увереннее.       — Нуна, — позвал Чанбин, и тон его изменился. Стал чуть ниже, плотнее. — Могу я... сказать тебе что-то?       — Всё что угодно.       — Я хочу тебя, — выдохнул он. — Прямо сейчас. Так сильно, что это почти больно.       Наконец-то! Он перестал сдерживаться.       Моё дыхание участилось, сердце забилось быстрее.       — Тогда возьми меня, — прошептала я. — Как хочешь.       — Но ты так далеко, — в голосе прозвучало отчаяние.       Я знаю. Я тоже чувствую эту пустоту рядом. Место, где должен быть он.       — Тогда представь, — предложила я. — Представь, что я рядом. Под тобой. Что ты можешь коснуться меня... везде.       Бин застонал — тихо, но явно. Этот звук прошёлся по моему телу горячей волной, заставив низ живота сжаться в сладком предвкушении.       — Нуна... если я начну представлять...       — Начинай, — потребовала я мягко. — Расскажи мне, что ты видишь.       Пауза. Потом — его голос, уже более уверенный:       — Я вижу тебя. Лежащую передо мной. Волосы рассыпаны по подушке. Губы приоткрыты. Ты смотришь на меня... и я вижу, что ты хочешь того же.       Да. Я видела эту картину так же ясно — его тёмные глаза, полные желания, нависающее надо мной тело, напряжённые мышцы рук.       — Да, — подтвердила я. — Хочу.       — Я целую твою шею, — сказал Чанбин, и голос его стал ниже. — Медленно спускаюсь ниже. К ключице. К груди.       Моя рука скользнула вниз, повторяя его путь. Там, где проходили пальцы, кожа покрывалась мурашками, будто тело помнило его настоящие прикосновения.       — Я беру твой сосок в рот, — продолжал он, и неуверенность начала уходить. — Ты выгибаешься. Я слышу, как ты стонешь. Этот звук... он сводит меня с ума.       Мои пальцы коснулись соска — он был твёрдым, чувствительным. Я провела по нему подушечкой пальца, и тихий стон вырвался сам собой. Его рот был там. Горячий, влажный, настойчивый.       — Бин... так хорошо... — выдохнула я. — Не останавливайся.       — Я спускаюсь ниже, — его дыхание стало рваным. — Целую твой живот. Бёдра. Я хочу... коснуться тебя там. Губами. Языком.       Боже. Воспоминание ударило с такой силой, что я выгнулась — как тогда, когда его язык впервые коснулся самого чувствительного места. Как он смотрел на меня снизу вверх, проверяя реакцию. Как я не могла сдержать стоны.       — Нуна, коснись себя, — попросил Чанбин, и теперь в его голосе звучала мягкая властность. — За меня. Пожалуйста.       Моя рука скользнула между ног. Я коснулась себя — легко, почти невесомо. Я уже мокрая. От одного только его голоса. Пальцы скользили легко, без сопротивления. Я огладила промежность, надавила на клитор, и волна удовольствия прокатилась по телу.       — Касаюсь, — прошептала я.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он.       — Горячо, — призналась я. — Мокро. Мне нужно больше.       Нужен он. Его пальцы. Его язык. Его член.       — Тогда дай себе больше, — твёрдо разрешил Чанбин. — Но медленно. Я хочу слышать каждый твой звук.       Я усилила давление, принялась двигать пальцами по кругу, представляя, что это делает он. Удовольствие нарастало медленно, волнами, и из горла вырвался протяжный стон.       — Да, — выдохнул он. — Именно так. Не сдерживайся. Дай мне услышать, как хорошо тебе.       Ему нравятся мои звуки. Это подстёгивало — знать, что он слушает, представляет, возбуждается от каждого моего вздоха.       — А ты? — спросила я прерывисто. — Что ты делаешь?       Пауза. Потом — тихий звук. Влажное скольжение ладони по члену. Он трогает себя. Прямо сейчас. Думая обо мне.       — То же, что и ты, — простонал Бин, и голос стал хриплым. — Представляю, что это твоя рука. Твои губы.       Его член в моей руке. Я помнила ощущение — горячий, твёрдый, пульсирующий. Как он становился ещё тверже от моих прикосновений. Как дёргался, когда я проводила языком по головке.       — Расскажи мне, — попросила я. — Как ты двигаешься?       — Медленно. Сжимаю. Отпускаю. Снова сжимаю. Думаю о том, как ты двигалась надо мной в ту ночь. Как сжимала меня. Боже, нуна...       Я помню. Как он заполнял меня, как я опускалась на него снова и снова, как его руки держали мои бёдра, направляя ритм. Как всё внутри меня сжималось вокруг него, не желая отпускать.       Я застонала громче, ускоряя темп.       — Я помню, — прошептала я. — Помню, каким ты был. Твёрдым. Горячим. Идеальным.       Чанбин издал рваный звук — что-то среднее между стоном и моим именем. Он близко. Я слышала это по его дыханию.       — Быстрее, — велел он, и теперь неуверенности не осталось. Только желание. — Не отставай от меня, нуна.       Я ускорилась, чувствуя, как волна поднимается внутри. Это слишком хорошо. Слишком много. Тело напрягалось, готовясь к разрядке, каждая клетка дрожала в предвкушении.       — Бин, я близко, — выдохнула я.       — Я тоже, — его дыхание стало совсем рваным. — Подожди меня. Давай вместе.       Вместе. Даже на расстоянии, даже разделённые километрами, мы можем быть вместе в этом.       — Не могу... — призналась я. — Слишком хорошо...       — Ещё немного, — попросил Чанбин. Его голос стал требовательным. — Для меня. Пожалуйста, нуна.       Я закусила губу, пытаясь сдержаться, но тело не слушалось. Я балансировала на краю. Ещё секунда — и я сорвусь.       — Скажи моё имя, — велел он. — Скажи, что ты моя.       — Чанбин, — выдохнула я. — Я твоя. Только твоя.       И это правда. В этот момент я принадлежала только ему.       — Ещё раз, — потребовал он.       — Чанбин, — повторила я громче, и волна накрыла меня.       Я выгнулась, зажмурившись, чувствуя, как всё внутри взрывается белым светом. Его имя. Его голос. Его. Удовольствие пульсировало, накатывало снова и снова, не давая перевести дух. Я слышала его рваный вскрик, моё имя на его губах, и это только усиливало мой оргазм — знать, что мы кончаем вместе, в одно и то же мгновение.       Воцарилась тишина. В трубке слышалось дыхание. Тяжёлое, медленное. Я дрожала, по телу разливалась приятная истома, делая конечности тяжёлыми, а мысли — ватными.       — Нуна, — тихо, измождённо позвал Чанбин.       — Я... здесь, — ответила я с паузой — сама ещё не могла говорить ровно.       — Это было...       — Знаю, — прошептала я.       Мы долго молчали, слушая постепенно выравнивающееся дыхание друг друга. Я не хотела, чтобы этот момент заканчивался.       — Мне холодно, — признался он.       — Укройся чем-нибудь, — попросила я мягко.       — Не хочу двигаться.       Я понимала. Я тоже не хотела двигаться. Хотела остаться здесь, в этом моменте, где есть только мы двое.       — Тогда представь, что я укрываю тебя, — прошептала я. — Ложись на правый бок. Я прижмусь к твоей спине. Обниму.       Шорох — Бин подчинился. Я тоже повернулась набок, обняла подушку, представляя, что это он.       — Чувствую тебя, — прошептал он. — Твоё тепло. Твои руки. Так хорошо...       Я тоже чувствую тебя. Даже через расстояние, даже через телефон я чувствовала его присутствие — такое реальное, что казалось, стоило протянуть руку, и я бы коснулась его кожи.       — Спи, — прошептала я. — Я буду здесь.       — Не вешай трубку, — попросил Чанбин сонно. — Пока я не засну.       — Не буду, — пообещала я.       Я бы не повесила, даже если бы он не просил. Мне нужно было слышать его дыхание — как доказательство того, что произошедшее с нами только что было реальным. Что там, на другом конце города, Бин думает обо мне так же, как и я о нём.       Его дыхание замедлялось, становилось глубже. Я слушала, как он засыпает, и каждый вдох-выдох был как колыбельная.       — Нуна, — позвал он почти неслышно.       — М?       — Ты мне нравишься.       Сердце сжалось так сильно, что стало больно. Три простых слова, но они перевернули всё внутри.       — Ты мне тоже нравишься, — прошептала я, и голос предательски дрогнул.       Больше, чем нравишься. Намного больше.       — Тогда всё хорошо, — выдохнул он и затих.       Через несколько минут его дыхание стало совсем ровным, спокойным. Он уснул. Я продолжала лежать, слушая его сон. Он доверяет мне даже во сне. Это осознание было одновременно сладким и пугающим. Что я делаю? Влюбляюсь? Уже влюбилась?       Нет, я не хочу думать об этом сейчас. Просто хочу... быть в моменте.       Я осторожно завершила звонок, чтобы сберечь драгоценный заряд его телефона — вдруг позвонит менеджер или он не услышит будильник. Заботиться о нём даже в мелочах — это тоже форма любви, правда?       Положив телефон на тумбочку, я свернулась калачиком и обняла подушку. Тело всё ещё гудело от остаточных волн удовольствия, кожа была чувствительной, будто каждая клетка помнила его невидимые прикосновения.       Это было безумие. Телефонный секс с айдолом, который работает в той же компании, в которой я пытаюсь построить карьеру. Умом я понимала, что это было неправильно. Мы должны были держать дистанцию, быть профессиональными. Но я отмела эти мысли. Закрыла глаза, и на моём лице расплылась улыбка. Потому что испытанное мной сегодня подарило мне такое счастье, какого я не ощущала долгое-долгое время.       Я представила его — спящего на диване в студии, укрывшегося своей толстовкой, с расслабленным лицом и лёгкой улыбкой на губах. Спи спокойно, мой Чанбин. Я буду думать о тебе до самого утра.       И, поддавшись усталости и истоме, я тоже позволила себе провалиться в сон, где не было расстояний, условностей, правил компании, а только темнота, его голос и ощущение, что наконец-то я там, где должна быть.