Чагия

      Будильник взорвался звоном в семь утра, и сначала я хотела убить его. Потом себя. Потом снова его.       Голова болела так, будто кто-то методично, изнутри вбивал гвозди в мой череп. Рот был сухим, как пустыня Гоби. Свет из окна резал глаза, хотя шторы были задёрнуты. Это было не просто похмелье — это была месть соджу за всё хорошее, что я когда-либо делала.       Я с трудом села, держась за голову обеими руками, будто стараясь удержать череп от раскола. В мозгу начали медленно, мучительно всплывать воспоминания о вчерашнем дне — сначала размытые, потом всё отчётливее, как проявляющаяся фотография.       Офис. Коллеги. Хвесик. Восемь бутылок соджу на семерых, которые исчезали со стола с ужасающей скоростью.       Караоке.       Я замерла, всё тело напряглось.       О нет.       Нет-нет-нет.       BigBang. Я спела BigBang. Не одну песню — две. И расплакалась под «Eyes, Nose, Lips» как последняя идиотка, перед людьми, с которыми работаю первый день. Слёзы текли по щекам, пока я пыталась допеть припев, а они все сидели и смотрели — кто смущённо, кто сочувственно, кто непонятно как.       — Блядь, — прошептала я в пустую комнату, и голос прозвучал хрипло, чуждо.       Это было не просто «спела песню на караоке». Это было признание. Я сказала им — нет, не сказала, я, блять, прокричала в микрофон, что я VIP. Фанатка группы с репутацией, покрытой пятнами размером с Юпитер. Группы, чей лидер полгода назад выходил из зала суда после обвинений в употреблении наркотиков. Во второй раз за его карьеру. Да, его оправдали. Да, доказательства были сомнительными, а обвинения — притянутыми за уши. Но в Корее тень остаётся даже после того, как возвращается свет. Тень липнет к одежде, к репутации, к имени — и не смывается годами.       А я, дура безмозглая, призналась в этом людям, от которых зависит моя карьера. Повесила на себя этот ярлык добровольно, под алкоголем и эмоциями, не подумав о последствиях.       Репутация в Корее — это всё. Не талант, не опыт, не связи — репутация. А VIP считается одним из самых проблемных фандомов в индустрии. Агрессивные, слепо преданные, оправдывающие любые скандалы. Те, кто атакует журналистов, травит антифанов, устраивает войны в комментариях.       И я буквально повесила на себя этот ярлык.       Дрожащими пальцами я схватила телефон, разблокировала экран — яркость ударила по глазам, ослепляя на секунду, — и проверила корпоративный чат. Листала переписки, ожидая худшего. Ничего. Слава богу, хоть не написала что-то пьяное и непристойное в общий чат. Никаких сообщений в духе «люблю вас всех» или «вы лучшие коллеги». Хотя бы это.       Потом проверила личные сообщения.       От Чанбина — ничего.       Первая мысль была: «слава богу». Вторая, секундой позже, обожгла изнутри досадой. С одной стороны, это хорошо — может, он тоже в шоке от того, что мы сделали. От того звонка. От того, как легко мы оба перешли черту, к которой не должны были даже приближаться. С другой стороны, тишина давила сильнее похмелья. Потому что тишина всегда означает одно из двух: либо человек думает, либо жалеет.       А потом меня накрыло следующее воспоминание.       Телефонный звонок.       Его голос — низкий, сначала неуверенный, но потом осмелевший и всё более хриплый.       Слова, которые говорили друг другу в темноте, разделённые километрами города, но такие близкие, что казалось, будто он здесь, рядом, дышит мне в ухо.       И то, что мы делали.       — О боже, — я уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как вспыхивают щёки, как жар разливается по шее.       Я занималась телефонным сексом с артистом компании, в которой работаю. В первый рабочий день. После того, как напилась на корпоративе. После того, как расплакалась на караоке и призналась, что я — фанатка проблемной группы.       Если это не профессиональное самоубийство, то... я не знаю, что это. Это даже не выстрел себе в ногу — это подрыв всего здания, в котором я нахожусь.       Но самое страшное, самое непростительное было в том, что я не жалела. Даже сейчас, с головой, готовой расколоться, с тошнотой, подступающей к горлу, с ужасом перед последствиями — я не жалела ни о единой секунде того разговора.       Потому что это было настоящим. Не игрой, не фантазией, не случайностью. Близким. И честным. Особенно когда он сказал: «Я не знаю, что делаю, но я хочу это делать с тобой».       А то, как он назвал моё имя в конце? В его голосе было всё: нежность, желание, благодарность...       Разве после этого я могу подвести Двэкки?       Я провела ладонями по лицу — кожа была горячей, липкой от пота — и заставила себя встать. Ноги подкашивались, голова кружилась, но я держалась за стену и шла. Душ. Кофе. Одеться. Не думать. Просто функционировать. Как робот: один шаг за другим.       В душе я встала под горячие струи воды, закрыв глаза и прислонившись лбом к контрастно-холодной плитке. Пыталась смыть не только запах алкоголя, но и накатывающую панику. Что, если кто-то узнает? Что, если на моём лице написано всё, что мы делали? Корейцы же умеют читать между строк, они же мастера невербальных намёков, они видят то, что не сказано вслух...       Стоп. Дыши, Джи. Вдох-выдох. Никто не узнает. Это был всего лишь телефонный разговор. Наедине. В моей квартире, за закрытой дверью, в темноте. Просто... очень личный телефонный разговор. Никаких свидетелей. Никаких доказательств.       Приведя себя в порядок, я оделась в строгую белую блузку и чёрные брюки — максимально нейтрально, максимально профессионально. Никакой яркости, никакого намёка на вчерашнюю эмоциональность. Волосы собрала в низкий хвост, туго, чтобы ни один локон не выбивался. Консилер нанесла в три слоя, скрывая круги под глазами, которые были катастрофическими — тёмные, фиолетовые, выдающие и похмелье, и бессонную ночь.       Отчасти мне помог кофе. Я сделала его крепким, почти горьким, и пила обжигающими горло глотками, чувствуя, как он проходит по пищеводу. Ощущение оказалось целительным: тошнота перестала подступать к горлу, а дрожь в руках унялась. Я глянула на часы: 8:15. До начала работы — сорок пять минут. Достаточно, чтобы доехать, собраться с мыслями, закрепить на лице каменное выражение и войти в офис человеком, который контролирует ситуацию.       План был простым: работать. Только работать. Никаких личных разговоров. Никаких воспоминаний о караоке. Если кто-то упомянет Бэнгов — улыбнуться вежливо, нейтрально, как будто это было сто лет назад, и перевести тему.       А про Чанбина вообще не думать.       Совсем.       Ни разу.       Как будто его не существует.       Я взяла сумку. Проверила, всё ли на месте: кошелёк, карточка, телефон, ключи. В последний раз глянула на себя в зеркало. Бледная, но собранная. Ни следа эмоций. Хорошо. Так держать.       В метро я старалась не думать. И это было сложнее, чем кажется, потому что мозг, подлый ублюдок, сразу начинал думать именно о том, о чём думать запрещено. Я смотрела в окно на тёмные тоннели в змеящихся по стенам проводах и освещённые жёлтым людные станции, на отражения людей в стёклах вагона... Разбирала по кусочкам корейские слова на рекламе косметики и языковых курсов. Заставляла себя сосредотачиваться на отголосках разговоров и переводить их на английский. Словом, делала всё что угодно, лишь бы не возвращаться мыслями к вчерашнему. Но воспоминания о караоке просачивались, как вода сквозь трещины в плотине. Медленно, неизбежно.       Я вспомнила, как Хаын обняла меня после песни. Крепко, по-настоящему, прижав к себе, пока я всхлипывала ей в плечо.       Это ведь было из жалости, а не потому, что я расплакалась, как дура? Не потому, что она меня приняла? В Корее обнять плачущего человека — это вежливость, знак того, что ты не бессердечный мудак, но никак не дружба. Я не должна думать, что мы теперь близки. Это была просто... человечность. Базовая порядочность.       Минджэ тогда сказал, глядя мне в глаза: «Вы стали частью команды». Но что, если это было просто пьяной болтовнёй? Что, если утром он даже не вспомнит, что говорил? Или вспомнит и пожалеет, что сказал слишком многое и слишком рано незнакомке, которая может оказаться кем угодно?       Но больше всего меня беспокоила Пак Сонми и её последние слова: «Будьте осторожны, Чжо-ян. Когда показываешь слишком много искренности, можно пораниться».       Это было предупреждение или просто общий, ни к чему конкретно не относящийся совет?       Двери метро открылись на Олимпийском парке — с шипением и механическим голосом объявления. Я вышла и слилась с толпой, движущейся к улице — молчаливая толпа в наушниках, каждый в своём мире. Снаружи моросил лёгкий дождь. Даже не дождь, а водяная взвесь, оседающая на коже холодными каплями. Я раскрыла зонт и пошла по знакомой дороге к зданию JYP.       Оно стояло на месте, такое же стеклянное и уверенное, отражающее серое небо. Будто ничего не изменилось. Но для меня изменилось всё.       Вчера я входила сюда новичком, который ничего не знает и полон надежд.       Сегодня — человеком, который уже наделал ошибок, но ещё не знает, насколько они критичны.       На ресепшене меня снова встретила Юн Соён. Она кивнула мне с вежливой улыбкой:       — Доброе утро, Чжосепин-щи.       — Доброе утро, — я поклонилась, держа спину прямо, и прошла к лифту.       Внутри было пусто. Я смотрела на своё отражение в зеркальных стенах, умноженное на четыре стороны. Лифт плавно остановился на четвёртом этаже. Двери беззвучно открылись, и я шагнула в коридор.       Те же запахи: кофе и бумаги, тонера от принтера, кондиционера, лёгкого цветочного освежителя. Те же матовые двери с табличками. Но теперь я знала, что за ними — люди, которые видели меня пьяной, плачущей, поющей о боли расставания, как будто это моя личная трагедия, а не просто песня.       Я толкнула дверь отдела, и она открылась с тихим скрипом.       Опен-спейс был полупустым — только Минджэ за своим столом, в больших чёрных наушниках, сосредоточенно печатал что-то, пальцы летали по клавиатуре. Когда я вошла, он поднял голову, снял один наушник и кивнул с лёгкой улыбкой:       — Доброе утро, Чжо-ян.       Обычное приветствие. Никакого смущения. Никакого намёка на вчерашнее. Никаких подколов в духе: «как голова?» или «выжили после соджу?».       — Доброе утро, Минджэ-щи, — я поклонилась, держа руки вдоль тела.       Может, я и правда зря переживаю? Может, для них это было обычным хвесиком, каких сотни, и они уже забыли, что я там пела и плакала?       Я прошла к своему столу — он был таким же, как я оставила вчера, только стопка бумаг лежала чуть по-другому. Включила компьютер и, пока он загружался, тихо жужжа вентиляторами, проверила на телефоне корпоративный чат.       [Пак Сонми]: Чжо-ян, доброе утро. Когда придёте, зайдите ко мне в кабинет. Дам первое задание.       Сердце ухнуло вниз, будто я пропустила ступеньку на лестнице.       Первое задание.       Настоящее. Не наблюдение за работой других. Не чтение корпоративных справочников и инструкций. Не «освойтесь сначала». Задание.       Я сделала глубокий вдох, встала, вышла из опен-спейса и пошла по коридору. Остановилась перед дверью с табличкой «Пак Сонми, начальник отдела международных коммуникаций», подняла руку.       Дверь была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев — три коротких стука.       — Войдите.       Я вошла, закрыв за собой дверь. Сонми, всё в тех же круглых очках, сидела за столом, держа в руках чашку зелёного чая, от которой тонкой струйкой поднимался пар. Она выглядела свежей, собранной, выспавшейся — словом, полной противоположностью мне.       — Доброе утро, начальник отдела, — вежливо поклонившись, поприветствовала её я.       — Доброе утро, Чжо-ян, — она кивнула на стул напротив, не поднимая глаз от документов. — Садитесь.       Я послушно села, выпрямила спину, сложив руки на коленях.       Сонми отпила чай, посмотрела на меня поверх очков:       — Как самочувствие?       Вопрос прозвучал невинно, почти заботливо, но в уголках её губ играла лёгкая усмешка.       — Нормально, спасибо, — соврала я, не моргнув.       — Хорошо, — она открыла папку на столе, достала несколько листов. — Вчера вы произвели... впечатление на команду.       Моё сердце пропустило удар, замерло на секунду, потом забилось быстрее.       Впечатление. Какое впечатление? Хорошее? Плохое? «Эта новенькая — психованная»? Сонми продолжила, не дав мне времени запаниковать:       — Все говорят, что вы хорошо поёте. И что вы искренний человек.       Искренний. Я медленно перевела дыхание. Это комплимент? Или корейский эвфемизм для «эмоционально нестабильная»?       — Спасибо, — выдавила я, потому что надо было что-то сказать.       Сонми кивнула, как будто моя реакция её удовлетворила:       — Поэтому я решила дать вам первое настоящее задание. Серьёзное.       Она достала из папки несколько листов — я увидела английский текст, распечатанный аккуратными колонками, — и протянула мне:       — Интервью с Им Наён-щи из TWICE для Grammy.com. Наён-щи давала интервью на корейском, Минджэ-щи переводил на английский. Мне нужно, чтобы вы проверили его перевод. Не как редактор — у нас есть редакторы, — а как носитель языка. Убедитесь, что у текста правильный тон, что западная аудитория поймёт контекст, что нет культурных несостыковок или фраз, которые странно звучат для англоязычного читателя. Это не финальная версия, — я всего лишь хочу проверить ваши навыки, — но, пожалуйста, отнеситесь к нему со всей серьёзностью. Мне нужна полная отдача.       Я взяла тёплые от её рук листы и прочитала первую строчку: «K-pop idol Im Nayeon is a trailblazer...»       — Дедлайн — сегодня, шесть вечера, — добавила Сонми, глядя мне в глаза. — Вопросы есть?       Я подняла голову от текста:       — Если я найду... несоответствия... как мне поступить?       Её взгляд стал чуть острее:       — Отметьте их. Предложите альтернативу. Обоснуйте, почему ваш вариант лучше.       Она сняла очки, протёрла их салфеткой — медленно, методично — и добавила:       — Чжо-ян, это серьёзная работа. Grammy.com — престижная платформа. Их читает западная индустрия. Ошибки недопустимы. Даже маленькие. Даже те, которые кажутся незначительными. Одно неправильное слово — и весь текст звучит по-дилетантски. Справитесь?       Я кивнула, сжав листы чуть сильнее:       — Да, начальник отдела.       — Хорошо. Идите работать.       Я встала, поклонилась, аккуратно держа бумаги, чтобы не помять, — и вышла из кабинета. Закрыла за собой дверь и на секунду прислонилась к ней, выдыхая.       Первое задание. Проверить работу Минджэ.       Это... это поощрение? Или способ проверить меня? Или — и это пугало больше всего — способ столкнуть меня с ним? Посмотреть, как я справлюсь с тем, что найду ошибки старшего коллеги, более опытного, корейца, который здесь дольше?       Вернувшись на место, я развернула листы на столе и уставилась на всё ту же первую строчку.       «K-pop idol Im Nayeon is a trailblazer...» Trailblazer... уместно ли... или...       Стоп.       Я же понятия не имею, как пишет Грэмми.       Я преподаватель английского, а не журналист. Я знаю академический стиль, деловую переписку, художественную литературу. Но музыкальную журналистику? Западные медиа? Их тон, их подход, их предпочтения?       Это пробел, который нужно восполнить.       Я отложила листы с переводом Минджэ в сторону. Открыла браузер, набрала «Grammy.com interviews» и начала читать. Первую статью. Вторую. Пятую. Десятую. Углублялась в текст, впитывала ритм, структуру, выбор слов. Как они начинают интервью — с громкого заявления или с тихого вступления? Как описывают артистов — возвышенно или приземлённо? Какие эпитеты используют, каких избегают?       Незаметно пролетел час. Потом второй. Я делала заметки в блокноте — быстро, коротко, только ключевыми словами:       «Разговорный тон, а не академический», «Преуменьшение, а не преувеличение», «Личные детали, а не просто факты», «Активный залог, динамика», «Короткие предложения вперемешку с длинными создают ритм».       Я запоем читала статью за статьёй, сравнивала формулировки, подчёркивала паттерны. Они никогда не пишут «легендарный исполнитель» в первом абзаце — слишком пафосно. Они пишут проще: «исполнитель, который...» и дают фактам говорить самим за себя. Они не используют «изумительный», «невероятный», «феноменальный» без иронии — эти слова обесценились, стали пустыми. Они предпочитают точность эмоциям.       К половине первого у меня в голове начала складываться картина. Журналисты Грэмми пишут легко, почти небрежно, но за этой лёгкостью скрывается точность. Они не кричат о достижениях артиста — они позволяют достижениям говорить самим за себя. Они избегают пафоса, но сохраняют уважение. Будто Грэмми — это друг, который разбирается в музыке, а не критик, который пытается произвести впечатление.       — Чжо-ян! — окликнула меня Хаын, и я вздрогнула, оторвавшись от экрана. Глаза жгло, потому что я слишком долго, не моргая смотрела в монитор. Блокнот был исписан заметками, перевод Минджэ всё ещё лежал сбоку, нетронутым.       — Пойдём на обед?       Обед. Я посмотрела на часы — половина первого. Я потратила четыре часа только на то, чтобы понять, как мне вообще подходить к этому заданию?!       Нет, мне точно нужен перерыв.       — Да, конечно, — я с облегчением вышла из системы.       Надо подышать. Может, свежий воздух прочистит голову, и я вернусь с ясным пониманием того, что делать дальше?..       Мы молча спустились вниз на лифте — Хаын что-то печатала в телефоне, я смотрела на медленно меняющиеся цифры этажей: 4... 3... 2... 1. Вышли на улицу. Дождь закончился, но облака всё ещё висели над городом, серые и тяжёлые, как свинцовое одеяло. Воздух был влажным, пахло мокрым асфальтом и озоном.       — Я знаю одно хорошее место, — сказала Хаын, пряча телефон в карман. — Недалеко. Дешёвые кимпаб и суп. Нормально?       — Отлично, — я кивнула, потому что мне было всё равно, куда. Главное — выйти из офиса, где каждая непрочитанная строчка документа напоминала о тикающих часах.       Мы минут пять шагали по узким улочкам между зданиями. Хаын молчала. Не напряжённо, а просто, будто давала мне пространство. Или сама думала о чём-то. Легко ступая по асфальту, она шла чуть впереди и иногда оглядывалась, проверяя, не отстаю ли я.       Щиктан оказался крошечным — четыре столика, шаткие стулья и прилавок, за которым стояла пожилая хозяйка с улыбкой до ушей и фартуком в пятнах.       — Хаын-а! — закричала она радостно, всплеснув руками, и они быстро обменялись по-корейски несколькими фразами. Слова летели так быстро, что я поймала только «друг» и «иностранка». Аджумма посмотрела на меня с любопытством, одобрительно кивнула и, показывая на меня, что-то сказала Хаын.       Мы сели за столик у окна, который накрывала поцарапанная пластиковая скатерть. От неё веяло временем. Аджумма принесла нам суп с тофу — горячий, ароматный, с плавающими на поверхности кружочками зелёного лука — и кимпаб, порезанный на аккуратные кусочки.       — Спасибо, что пригласили, — сказала я, беря палочки.       — Не за что, — Хаын улыбнулась, размешивая суп и наблюдая, как поднимается пар. Потом, как бы между делом, не глядя мне в глаза, добавила: — Чжо-ян, вы вчера... вы очень хорошо пели.       Моя рука с палочками замерла на полпути ко рту. Кусочек кимпаба опасно завис в воздухе.       — Спасибо. Извините, что расплакалась, — выдавила я, опуская его обратно на тарелку. — Это было... непрофессионально.       — Нет-нет! — она быстро замахала руками, чуть не уронив ложку. — Это было... искренне. Здесь, в Корее, мы это ценим. Когда человек показывает настоящие чувства, это... это хорошо.       Я не была уверена, правда ли это. Потому что в Корее также ценят контроль, сдержанность и умение держать лицо. Но я не стала это комментировать и наконец отправила в рот кимпаб. Он был вкусным, и я жевала медленно, не глядя на Хаын.       Та подула на горячую ложку с супом, отпила, потом сказала тише, глядя в миску:       — Просто... будьте осторожны с тем, что показываете. Искренность — это хорошо, но иногда... люди могут использовать её против вас.       Моё сердце забилось чуть быстрее. Я осторожно спросила:       — Вы о ком-то конкретном?       Хаын быстро подняла глаза, потом снова уставилась в миску:       — Нет. Просто... совет. От старшей коллеги. Я хочу, чтобы вы... чтобы у вас здесь всё было хорошо.       Мы молча доели обед. Хаын заплатила за нас обеих — достала кошелёк быстрее, чем я успела дотянуться до своей сумки. «В следующий раз ты угостишь, Чжо-ян». Аджумма проводила нас улыбкой и напутствием: «счастливо!».       На обратном пути Хаын вела себя куда живее: болтала о погоде, о том, что в выходные хочет поехать к родителям в Инчхон, о новом кафе с американскими десертами, где она хочет попробовать чизкейк. Обычный разговор. Безопасный. Лёгкий.       Может, она действительно не стала думать обо мне иначе после вчерашнего? Может, для неё это было просто... человеческим моментом, а не поводом для суждений?       Хотелось бы надеяться.       За разговорами мы вернулись в офис. Вот лифт, вот коридор, вот дверь отдела. Я снова села за стол, взяла перевод Минджэ и блокнот с заметками. Теперь, когда я понимала стиль Грэмми, текст читался по-другому. Ошибки — нет, не ошибки, а несоответствия — становились очевидными. Я уставилась на документ, с которым мне сейчас придётся воевать, прислушалась к себе, настраиваясь на работу. Голова всё ещё болела — точнее, тупо ныла в висках. Сонливость накатывала волнами, придавливая к стулу. Я уронила лицо в ладони, закрыла глаза. Мне нужна секунда. Глоток воздуха перед глубоким нырком.       — Чжосепин-щи!       Мягкий голос. Знакомый. Я подняла голову и, моргая, пыталась сфокусировать взгляд.       Около моего стола стояла Мина.       Я быстро встала, чуть не опрокинув стул, поклонилась:       — Доброе утро, Пак Мина-щи.       — Уже день, — она мягко улыбнулась, подошла ближе. Лёгкий, но дорогой запах цветочных духов окутал меня. — Как вы? Уже освоились?       — Да, спасибо. Начальник отдела Пак дала мне первое задание, — ответила я, пытаясь звучать уверенно, профессионально.       — О, как хорошо! — Мина оживилась, глаза блеснули. — Значит, вы быстро вписались в команду. Я рада. Знаете, не все новички получают настоящие задания так быстро. В первую неделю они обычно просто наблюдают.       Она поудобнее перехватила папку, которую держала на весу:       — Кстати, слышала, вчера у вас был хвесик с отделом. Надеюсь, всё прошло хорошо?       Как она узнала? А хотя чего я удивляюсь? Наверное, в компании как в любом офисе — все всё про всех знают. Сплетни же распространяются быстрее, чем официальные новости.       — Да, очень хорошо. Все были очень приветливы, — я кивнула, стараясь не показать удивления.       — Это замечательно, — Мина одобрительно кивнула. — Хвесик — важная часть адаптации. Это не просто выпивка, это... ритуал. Способ показать, что команда вас принимает. Значит, вы произвели хорошее впечатление.       Она посмотрела на распечатки интервью, лежащие на моём столе:       — Не буду вас задерживать, вижу, вы заняты. Серьёзная работа, да? — она улыбнулась теплее. — Если что-то понадобится — вы знаете, где меня найти. Отдел HR всегда открыт для сотрудников. Особенно для новых. Мы здесь для того, чтобы помогать.       — Спасибо большое, Пак Мина-щи, — я поклонилась снова.       Мина кивнула, по-матерински заботливо улыбнулась и ушла.       Я села обратно, глядя ей вслед. Кажется, у меня здесь есть как минимум один союзник. Человек, который не осуждает, не смотрит косо, а просто... поддерживает.       Это придало мне сил, и я взялась за работу.             Вот и первый абзац:       «K-pop idol Im Nayeon is a trailblazer, with many firsts attached to her name...»       Я подчеркнула «trailblazer» красным. Технически это слово перевели правильно — «первопроходец, новатор». Но за утро я прочитала двадцать интервью, и ни разу не в первом абзаце мне не встретился именно этот термин. «Grammy» выбрали бы что-то проще, скромнее. Например, «pioneer» — тоже «первопроходец», но без драматизма.       Я написала на полях: «Рекомендую "pioneer". "Trailblazer" слишком пафосно — Grammy.com предпочитает understatement, особенно во вступлении.»       Дальше:       «The seven-track record highlights the singer's unyielding character...»       Я нахмурилась, читая фразу снова и снова. «Unyielding character» — непреклонный, несгибаемый характер. В английском языке это слово имеет двойной оттенок. С одной стороны — сильная, твёрдая. С другой — упрямая, негибкая, не идущая на компромиссы. Западная аудитория прочтёт это как «она не умеет уступать», что может быть воспринято как недостаток, особенно для женщины-артистки. Хорошей альтернативой здесь будет «unapologetic» — «непримиримая», но в хорошем смысле. Уверенная в себе, не извиняющаяся за свой выбор.       Я написала: «Заменить на "unapologetic nature". "Unyielding" несёт негативный подтекст в англ. — упрямство, негибкость. "Unapologetic" передаёт силу без негатива. См. статью о Lizzo (март 2023).»       Дальше был абзац о сольном дебюте Наён в 2022 году:       «Nayeon had to show perseverance on her way to the new EP...»       Грамматически — правильно. Стилистически — формально. Слишком академично, слишком сухо для интервью с поп-звездой. Грэмми же пишет легко, почти разговорно, как будто ты пьёшь кофе с журналистом, а не читаешь научную статью.       Я зачеркнула фразу и предложила: «Nayeon certainly had to persevere...» — убрала «show», которое делает предложение конструкцией «пришлось показать упорство», а не «проявить его естественно». «Show» звучит как перформанс, а не как естественное качество.       Каждая правка требовала времени. Я не просто исправляла слова — я объясняла каждое изменение, ссылаясь на примеры из статей, которые читала утром. Сонми ведь сказала: обоснуйте. Значит, мало написать «лучше так» — надо показать, откуда я это взяла, почему я в этом уверена.       Время летело. Я подняла голову — уже пять часов. До дедлайна оставался час. Я ещё даже не дочитала половину.       В ушах зазвенело, а мысли вдруг стали вязкими, медленными — именно когда нужна была скорость. Ну быстрее же, Джи! Надо быстрее!       Пальцы болели, глаза слезились, в висках стучало, но я продолжала. Читала абзац, вспоминала утренние статьи, находила несоответствия, исправляла, обосновывала...       Следующий абзац. И ещё один.       Минджэ переводил слишком буквально — брал корейскую фразу и переводил её слово в слово, не адаптируя под английский ритм, под западное восприятие. Он отличный переводчик, но отнюдь не носитель языка. Он не чувствовал тех тонких коннотаций, которые англоязычный человек, выросший на подобных текстах, улавливает автоматически.       К концу первой страницы у меня было семь правок.       Ко второй — пятнадцать.       Без пяти шесть я второпях дописала последнюю пометку, откинулась на спинку стула и посмотрела на документ. Он был весь в красных метках.       Так. И что теперь с этим делать?       Мне не давали покоя мысли о субординации.       Минджэ старше, опытнее, он здесь дольше. Если я отдам это Сонми, он потеряет лицо.       Но если я не отдам — если скажу «всё хорошо» — я провалю задание. Потому что текст не хорош. Он правильный грамматически, но не стилистически. Западный читатель почувствует фальшь. Не сможет объяснить, почему, но почувствует. И Грэмми больше не попросит JYP о материалах.       В Финляндии никто не обиделся бы. Исправить работу — значит, улучшить результат. А в Корее важнее сохранить гармонию, чем сказать правду.       Но Грэмми-то не заботится о корейской гармонии! Им нужен текст, который не будет звучать как переведённый с корейского. И, возможно, Сонми дала мне это задание не просто так. Она сказала: как носитель языка. Значит, она ожидала, что я найду то, чего не видит кореец.       Я глубоко вздохнула и встала. На часах было ровно шесть.       Профессионализм превыше личного. Даже если это означает нажить врага в первую рабочую неделю. Руки слегка дрожали, когда я стучала в дверь.       — Войдите.       — Чжо-ян, — она кивнула на стул. — Садитесь. Покажите, что получилось.       Я протянула ей документ. Она взяла, надела очки, начала читать. Молча. Иногда кивала, иногда что-то подчёркивала карандашом. Я сидела напротив, сжав руки на коленях так сильно, что побелели костяшки пальцев. Время тянулось так, что каждая секунда казалась вечностью.       Наконец, Сонми оторвалась от документа, сняла очки и положила их на стол:       — Вы нашли ошибки Минджэ-щи.       Это не был вопрос. Это была констатация факта. Я сглотнула:       — Я... да. Но это не ошибки, просто... альтернативные варианты, которые лучше подходят для западной аудитории, и...       — Чжо-ян, — она прервала меня жёстко, но не грубо. — Не оправдывайтесь и не преуменьшайте свою работу. Ошибки есть ошибки. Вы их нашли, предложили альтернативы и обосновали, почему ваш вариант лучше. Это хорошая работа. Профессиональная работа.       — Но... — замялась я.       — Что вас смущает? — пытливо и строго глянула на меня Сонми. — Боитесь осуждения Минджэ-щи?       Она постучала пальцем по документу:       — Это не должно быть вашей проблемой. Вы сделали то, что я просила — проверили перевод глазами носителя языка, — и сделали это хорошо. Не вините себя за то, что делаете работу качественно. Я дам Минджэ обратную связь и укажу на недостатки.       — Но... Минджэ-щи старше и опытнее... — сказала я неуверенно.       — И поэтому он должен делать меньше ошибок, — сказала она ещё жёстче. — Опыт — это не индульгенция. Это ответственность. Если он опытный переводчик, он должен знать эти нюансы. А если не знает — должен учиться. У него нет привилегии ошибаться только потому, что он здесь дольше.       Она вернула мне документ:       — Утверждаю ваш вариант. Внесите правки в чистовик. Мы должны отправить финальную версию в Grammy.com до семи. Я уже написала им, что материал будет сегодня.       — Да, начальник отдела, — я взяла документ, встала, поклонилась.       Когда я выходила, она окликнула меня:       — Чжо-ян.       Я обернулась.       Сонми смотрела на меня внимательно, и в её взгляде было что-то вроде... сочувствия? Или понимания?       — Здесь, в Корее, не всегда легко делать правильные вещи. Иногда понятия правильного и удобного различаются из-за особенностей культуры. Но если вы здесь для того, чтобы делать карьеру, а не для того, чтобы всем нравиться — продолжайте в том же духе.       Я кивнула, не зная, что ответить, и вышла.       На своё место я вернулась, чувствуя странную смесь облегчения и... чего? Не вины. Точно не вины. Я сделала свою работу хорошо, Сонми это признала, задание принято. Но что-то всё равно скребло где-то на границе сознания — не паника, скорее... раздражение.       Я внесла правки, как и просила Сонми. Краем глаза я видела, как Минджэ поднялся и вышел. Некоторое время спустя он вернулся, явно раздражённый, и сел за свой стол, ни на кого не глядя. Однако потом я случайно встретилась с ним глазами, и он кивнул мне:       — Чжо-ян, хорошо поработали сегодня.       Голос был ровным и вежливым. Лицо — нейтральным, как маска.       — Спасибо, Минджэ-щи, — ответила я.       Он снова уткнулся в монитор, и я поняла, что разговор окончен.       Я тоже уставилась в экран, но мысли текли не туда, куда нужно.       Вчера Минджэ хвалил иначе. Добавлял что-то тёплое: «очень хорошо», «так держать», «это было непросто, но вы справились». Маленькие фразы, которые делали похвалу настоящей. Сейчас он просто констатировал факт. Как робот, читающий с карточки.       Я откинулась на спинку стула, скрестив руки.       Серьёзно? Взрослый мужчина дуется, потому что я указала на ошибки в его работе?       В Финляндии это было бы абсурдом. Если кто-то находит способ улучшить текст — отлично, спасибо, давайте сделаем материал лучше. Эго не замешано. Результат важнее чувств.       Но я-то не в Финляндии.       Я украдкой глянула в его сторону. Минджэ печатал, не отрываясь от экрана. Спина прямая, как линейка. Плечи чуть напряжены — я видела, как ткань рубашки натягивается. Челюсть сжата.       Ладно. Он обижен. И что?       Хаын проходила мимо его стола с документами в руках и что-то тихо сказала. Минджэ ответил односложно — я видела, как его губы шевельнулись, — не повернув головы, не подняв глаз. Хаын замерла на секунду, потом быстро прошла дальше, прижав папку к груди.       Когда она проходила мимо меня, наши взгляды встретились. Она едва заметно качнула головой и отвела взгляд.       Я снова вернулась к документу на экране, но снова не смогла сосредоточиться. Потому что я слышала, как это работает. В Корее «сохранить лицо» важнее правды. Я могла быть права сто раз, но если Минджэ решит, что я его публично унизила — он запомнит. И когда мне понадобится его помощь — а в офисе она всегда нужна — он может не отказать напрямую, но найдёт способ усложнить. «Извините, сейчас занят». «Не уверен, что это входит в мои обязанности». «Давайте в следующий раз».       Устроит мне тихий саботаж. Вежливый, но эффективный.       Чёрт.       Я потёрла переносицу. Бабушка говорила: «Полагайся на себя, а не на других». Хороший совет. Но она не работала в корейском офисе, где всё построено на связях, на взаимопомощи, на том, что команда либо принимает тебя, либо нет.       Я могу справиться одна. Я всегда справлялась одна. Но зачем усложнять себе жизнь, если можно... подождать? Дать ему остыть. Дать ситуации разрядиться.       Это не слабость. Это стратегия.       Я не собираюсь извиняться. Я не сделала ничего плохого. Но я также не собираюсь форсировать конфронтацию, пытаясь «прояснить ситуацию» или «поговорить по душам». Если он хочет дуться — пусть дуется. Это его выбор, его энергия, его проблема.       Я сделала свою работу. Хорошо. Профессионально. Сонми довольна. Это главное.       А Минджэ... ну, добро пожаловать в корейский офис, Джи. Иногда приходится работать с людьми, которые тебя не любят.       И, чёрт возьми, это не было моим выбором. Я не хотела усложнять отношения. По сути, это за меня сделала Сонми!       Вечером, когда я собиралась уходить, Хаын подошла и тихо сказала, глядя куда-то в сторону:       — Чжо-ян, вы не переживайте. Минджэ-щи... ему нужно время. Он хороший человек. Просто... гордый.       — Я не переживаю, — ответила я честно, застёгивая сумку. — Я сделала свою работу. Если он хочет обижаться — это его право.       Хаын посмотрела на меня с лёгким удивлением, потом улыбнулась — чуть грустно:       — Вы... другая. Не как большинство новеньких.       — В хорошем смысле или плохом?       — Не знаю пока, — призналась она. — Но... интересно наблюдать.       Она поправила ремешок сумки на плече:       — Просто будьте осторожны. Иногда в Корее быть просто правой — недостаточно. Иногда важнее, как ты права.       Я кивнула:       — Понимаю. Спасибо за совет.       Хаын улыбнулась теплее и ушла, оставив меня стоять одну в пустеющем офисе.       Я посмотрела в сторону стола Минджэ. Он уже ушёл — стул задвинут, монитор выключен, стол убран.       Ладно. Пусть остывает.       Я не собиралась терять сон из-за его обиженного молчания. У меня были дела поважнее — например, дожить до конца испытательного срока, не облажаться на важных проектах и разобраться, что, чёрт возьми, происходит между мной и Чанбином.       По сравнению с этим холодная война с коллегой казалась... управляемой проблемой.       Неприятной, но управляемой.       Я могу с этим жить.       В лифте, когда двери закрылись и я осталась одна, я достала телефон. Экран загорелся. Четыре сообщения от Бина.       [Со Чанбин]: нуна, ты жива?       [Со Чанбин]: как прошёл день?       [Со Чанбин]: наверное, занята. напиши, когда освободишься       [Со Чанбин]: я волнуюсь ㅎㅎ       Дышать стало легче, словно тугой узел в рёбрах ослаб. Я набрала ответ:       Я: Жива. День был... интересный. Ты где?       Ответ пришёл почти мгновенно:       [Со Чанбин]: в студии. один. хочешь поговорить?       Телефон завибрировал — входящий звонок. Я приняла его, прижала трубку к уху:       — Ёбосеё?       — Нуна, — его голос был тихим, чуть хриплым от усталости. — Как ты?       — Устала, — призналась я, выходя из лифта на первом этаже. — Но нормально. А ты?       — Тоже устал. Весь день в студии. Чан-хён гоняет нас, как собак, — он усмехнулся. — Но это хорошо. Альбом скоро выйдет, нужно довести его до идеала.       Я вышла на улицу. Дождь закончился, но асфальт ещё блестел от влаги. Воздух пах озоном и мокрой землёй. Я пошла в сторону метро, держа телефон у уха:       — Бин, у меня сегодня была... ситуация на работе.       — Что случилось? — голос сразу стал серьёзнее.       Я рассказала — коротко, без лишних деталей. Про интервью для Grammy.com, про то, как Сонми дала мне проверить перевод Минджэ, про все правки, которые я нашла. Про то, как Сонми одобрила мой вариант и сказала, что даст ему обратную связь.       — И теперь он дуется, — закончила я, останавливаясь на углу в ожидании зелёного света. — Весь вечер был вежливым, но холодным. Как робот.       Пауза. Я слышала его дыхание, тихий шум вентиляции в студии.       — Нуна... — начал он осторожно, — ты говоришь, что Сонми-щи дала тебе проверить его работу?       — Да.       — И ты нашла много ошибок?       — Не ошибок, — поправила я. — Несоответствий. Стилистических нюансов, которые западная аудитория воспримет неправильно.       — Понимаю, — кивнул он, хотя я этого не видела. — И ты указала на них? На все?       — Конечно. Сонми сказала — обосновать каждое изменение. Я так и сделала. Это была моя работа, Бин.       — Да, это твоя работа, — согласился он мягко. — Но... нуна, Минджэ-хён ведь старше тебя? По возрасту и по времени в компании?       Я внимательно огляделась, переходя дорогу:       — Да. Ему тридцать три, он здесь три года. Я — второй день. Но при чём тут это? Я была права. Сонми это подтвердила.       — Я знаю, что ты была права, — голос Чанбина был терпеливым, почти учительским. — Но в Корее важно не только, что ты делаешь, но и как. Особенно когда речь идёт о старших коллегах.       Пальцы сами сжались в кулаки. Челюсть свело — от желания возразить немедленно, сейчас же:       — То есть, я должна была промолчать? Отдать плохой перевод, чтобы не задеть его самолюбие?       — Нет, не промолчать, — он быстро поправился. — Но, может быть... можно было сделать иначе. Например, сначала поговорить с ним напрямую. Показать правки, объяснить, почему ты думаешь, что твой вариант лучше. Дать ему возможность самому исправить перед тем, как Сонми-щи увидит.       Я остановилась посреди тротуара. Люди обходили меня, кто-то недовольно цокнул языком, но я не двигалась.       Дать ему возможность самому исправить.       — Но у меня не было такой возможности, — возразила я, и голос прозвучал чуть резче, чем я хотела. — Сонми дала задание мне. Проверить перевод, который Минджэ уже сделал и сдал на проверку, и предложить изменения. И я выполнила задание. Я бы не успела сделать как ты предлагаешь. И я не обязана защищать самолюбие Минджэ, если это вредит качеству материала.       Пауза была долгой. Слишком долгой.       Потом Чанбин тихо выдохнул:       — Нуна, я понимаю. Правда. На Западе так и работает — результат важнее чувств. Но здесь... здесь немного по-другому.       — По-другому как?       — Иерархия важна. Не потому, что это правильно или неправильно. Просто... так устроена система. Когда младший указывает старшему на ошибки публично, даже если он прав — это унижение. Для старшего. Он теряет лицо перед командой.       Я прикусила губу:       — Но я не хотела его унизить. Я просто делала свою работу.       — Я-то это понимаю. Но он не знает твоих намерений. Он видит только результат: новенькая иностранка нашла кучу ошибок в его работе, и теперь начальница говорит ему, что её вариант лучше.       Что-то сжалось внутри. Неприятное, колючее.       Чёрт, Бин. Мне и так было не по себе, зачем было усложнять ситуацию?..       Я заставила себя двинуться дальше, спустилась по ступенькам в метро. Голос Чанбина продолжал мягко, без осуждения:       — Я не говорю, что ты неправа. Ты сделала хорошую работу, нуна. Профессионально, качественно. Но в Корее... иногда нужно думать не только о задаче, но и о людях, с которыми работаешь. Об их чувствах. О том, как они воспримут твои действия.       Я молчала, проходя через турникет. Поезд как раз подъехал — двери открылись с шипением, я зашла внутрь, села на свободное место.       — Нуна? — позвал Бинни тихо. — Ты злишься на меня?       — Нет, — ответила я честно, глядя на своё размытое отражение в тёмном стекле напротив. — Не злюсь. Просто... думаю.       — О чём?       — О том, что ты прав.       Я услышала, как он удивлённо выдохнул:       — Правда?       — Да, — я провела рукой по лицу. — Мне это не нравится. Но ты прав. Я могла сделать иначе. Могла подойти к Минджэ первой, показать, какую работу мне дала Сонми, сказать: «Послушай, я нашла несколько моментов, давай вместе посмотрим». Дать ему шанс сохранить лицо.       Пауза.       — Но я не подумала об этом, потому что привыкла работать по-другому. Где результат важнее эго. Где если ты нашёл ошибку — хорошо, спасибо, давайте исправим и двигаемся дальше.       — На Западе так, — согласился Чанбин. — Здесь — нет.       Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза:       — Знаешь, что самое раздражающее?       — Что?       — То, что моя бабушка всегда говорила: «Делай свою работу хорошо, и всё будет в порядке». Но здесь этого недостаточно. Здесь нужно ещё и... и управлять тем, как люди тебя воспринимают. Учитывать их чувства, даже когда ты права.       Чанбин тихо рассмеялся:       — Добро пожаловать в Корею, нуна.       Я тоже усмехнулась — устало, но без злости:       — Спасибо за урок культурной адаптации, учитель Со.       — Всегда пожалуйста, — он говорил с улыбкой, я слышала это в голосе. — Нуна, ты справишься. Просто... дай Минджэ-хёну время. А в понедельник попробуй поговорить с ним. Но не извиняйся — ты ничего плохого не сделала. Просто объясни, что ты не хотела его задеть. Что уважаешь его опыт. А действуешь именно так потому, что ты так привыкла.       — Даже если это будет немного ложью?       — Не ложью, — поправил Чанбин. — Дипломатией. Дай ему тоже тебя понять.       Я открыла глаза, посмотрела в окно. Поезд мчался сквозь тоннель, огни станций мелькали за стеклом.       — Бин, а ты... ты сталкивался с таким? Когда нужно было выбирать между правотой и гармонией в команде?       Долгая пауза. Потом он тихо сказал:       — Постоянно, нуна. Я не лидер, но как продюсер я часто должен говорить участникам, даже Чану, что в том или ином месте партия недоработана, что нужно переделать то или иное. Иногда они спорят, особенно Хан-а — он упрямый. И мне нужно быть твёрдым, но не жёстким. Настаивать на своём, но так, чтобы он не чувствовал, что я его критикую.       — И как ты это делаешь?       — Сначала хвалю то, что хорошо. Потом говорю, что можно улучшить. Предлагаю вместе попробовать другой вариант, — он помолчал. — Иногда получается. Иногда всё равно ссоримся. Но на следующий день мы сидим вместе, едим и смеёмся. Потому что он знает — я не против него самого. Я за музыку.       — Это тяжело?       — Очень, — он вздохнул. — Особенно когда я знаю, что прав, но вижу, что другой человек обижен. Хочется сказать: «Ну что ты как ребёнок, это же работа». Но нельзя. Потому что мы живём вместе, работаем вместе, каждый день видим друг друга. Если испортить отношения — всё развалится.       Поезд начал замедляться — моя станция.       — Мне нужно выходить, — сказала я. — Спасибо, Бин. За то, что объяснил. И за то, что не сказал, что я идиотка.       Он засмеялся — тепло, мягко:       — Ты не идиотка. Ты просто... учишься. Я тоже учился. До сих пор учусь.       — Учишься чему?       — Балансу, — просто ответил он. — Между тем, чтобы быть честным, и тем, чтобы сохранить мир. Это самое сложное.       — Ты хорошо справляешься, — сказала я, вставая.       — Не всегда, — признался он. — Но стараюсь. Нуна, отдыхай. Завтра пятница. Ты почти дожила до выходных.       — Ты тоже отдыхай.       — Обещаю. Спокойной ночи, нуна.       — Спокойной ночи, Бин.       Я отключила вызов, вышла из вагона. Поднялась по эскалатору на улицу. Вечер был тёплым и влажным. Город светился огнями, люди спешили по своим делам.       Я медленно шла к дому, прокручивая разговор в голове.       Дипломатия.       Бабушка бы фыркнула. Она бы сказала: «Зачем тратить время на то, чтобы умасливать чужое эго? Сделала работу хорошо — и достаточно».       Но бабушка не жила в Корее. Не работала в системе, где связи между людьми важнее индивидуальных достижений. Где «быть правой» и «быть принятой» — разные вещи.       А Чанбин живёт. Он знает эту систему изнутри. Он балансирует в ней каждый день — между честностью в музыке и сохранением гармонии с людьми, с которыми делит студию, сцену, жизнь. Между тем, чтобы настаивать на своём как продюсер, и тем, чтобы не сломать отношения с теми, кто ему доверяет.       Ему виднее.       Я вошла в свой подъезд, поднялась на лифте, открыла дверь квартиры. Сбросила туфли в прихожей, прошла на кухню. Налила воды и выпила её залпом.       В понедельник поговорю с Минджэ.       Не извинюсь — я действительно не сделала ничего плохого. Но объясню. Скажу, что уважаю его опыт. Что не хотела задеть. Что мы в одной команде.       Дипломатия.       Я усмехнулась сама себе.       Учись быть кореянкой, Джи. Шаг за шагом. Даже если с разрезом глаз не повезло.       Телефон опять завибрировал:       [Со Чанбин]: нуна... мы можем ещё поговорить?...       [Со Чанбин]: о вчерашнем       [Со Чанбин]: я не знаю, что сказать, но       [Со Чанбин]: я не жалею       Я почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, прогоняя холод.       Он не жалеет. Я тоже не жалею.       Пальцы печатали сами, быстро, не давая мозгу возможности включиться и всё испортить осторожностью:       [Я]: Я тоже не жалею.       [Со Чанбин]: правда?       [Я]: Правда.       Три точки появились. Исчезли. Снова появились.       [Со Чанбин]: тогда... можем ли мы       [Со Чанбин]: я имею в виду       [Со Чанбин]: блин, я не умею в слова       Я улыбнулась — первый раз за весь день по-настоящему, а не из вежливости:       [Я]: Дыши. Что ты хочешь сказать?       Он долго не отвечал. Я даже успела переодеться в домашнее.       [Со Чанбин]: можем ли мы увидеться? не на работе. где-нибудь. скоро.       Я уставилась на сообщение, перечитывая его снова и снова.       Увидеться. Не на работе. По-настоящему. Наедине.       Это опасно. Это против правил — не писаных, но все их знают. Артисты и сотрудники не встречаются. Не лично. Не тайно. Это может разрушить мою карьеру, если кто-то узнает. Фотография, слух, случайный свидетель — и всё, конец. Я стану той, кто нарушила границы. Той, кто использовала своё положение. Той, о ком будут шептаться в коридорах. Но пальцы уже печатали ответ, прежде чем мозг успел запротестовать и включить осторожность:       [Я]: Хочу. Но это опасно.       [Со Чанбин]: я знаю. но я всё равно хочу.       [Я]: Тогда давай. Но осторожно.       [Со Чанбин]: всегда. обещаю.       Пауза.       [Со Чанбин]: нуна?       [Я]: Да?       [Со Чанбин]: спасибо. за то, что ты есть. и за то, что ты видишь меня.       [Со Чанбин]: знаешь, что я чувствовал, когда ты повесила трубку?       [Я]: Что?       [Со Чанбин]: пустоту. как будто ты была рядом всё это время, а потом внезапно исчезла. я лежал один в темноте и думал: боже, она на другом конце города. я не могу просто встать и пойти к ней. не могу обнять. не могу убедиться, что она в порядке.       Глаза защипало. Я зажмурилась, прижала телефон к груди на секунду, вдохнула глубоко — один раз, второй. Потом подняла экран обратно и печатала, пока слёзы не начали мешать видеть буквы:       [Я]: Я чувствовала то же самое. Хотела, чтобы ты был рядом. По-настоящему. Не только голос в телефоне.       [Со Чанбин]: когда мы встретимся... я не знаю, что сделаю первым делом. наверное, просто обниму. крепко. и не отпущу минут пять.       [Я]: Только пять?       [Со Чанбин]: ладно, десять ㅎㅎ       [Я]: Лучше.       [Со Чанбин]: а потом... я хочу услышать твой голос. не через телефон. вживую. хочу видеть, как ты улыбаешься, когда говоришь. как меняются твои глаза, когда ты смеёшься.       [Я]: Я хочу видеть тебя. Не на экране. Хочу смотреть на тебя так долго, как захочу.       [Со Чанбин]: тогда давай скоро. я не могу ждать долго.       [Я]: Куда мы можем пойти? Где нас не увидят?       [Со Чанбин]: я подумаю. знаю пару мест. безопасных.       [Я]: Ты часто водишь девушек в «безопасные места»? ㅋㅋ       [Со Чанбин]: ЭЙ!! нет!! я просто... иногда мне нужно прятаться от камер, когда хочется побыть одному.       [Я]: Шучу, Бин. Я тебе доверяю.       [Со Чанбин]: правда?       [Я]: Правда.       Пауза.       [Со Чанбин]: спокойной ночи, нуна. сладких снов. я знаю, что ты мне снова приснишься.       [Я]: Спокойной ночи, Бин. Ты и так не выходишь из моей головы, так что присниться — это меньшее, что ты можешь сделать.       [Со Чанбин]: ㅋㅋㅋ справедливо. до завтра.       [Я]: До завтра.       Я положила телефон на тумбочку, выключила свет, легла под одеяло. Комната была тёмной, тихой. За окном шумел дождь — тихо, монотонно, словно колыбельная. Я закрыла глаза и позволила себе думать о нём. О его голосе. О его смехе. О том, как он боится быть навязчивым, но всё равно пишет.       О том, что через несколько дней мы увидимся. По-настоящему. Наедине.