Тщеславие

Воздух в Хогвартсе все еще пах пеплом и влажным камнем, смешанным со свежей древесиной и терпкими чарами реставрации. Прошел всего месяц с той ночи, как война закончилась, оставив после себя шрамы на стенах замка и в душах тех, кто его защищал. Руины постепенно расчищали, магия скрепляла треснувшие своды, но залатать раскол в магическом сообществе было куда сложнее. Гермиона Грейнджер, с туго заплетенными волосами и в простых рабочих мантиях, сновала между грудами камней, координируя работу добровольцев. Она отдавала распоряжения, кивала на предложения старшекурсников и старалась не смотреть на пробелы в их рядах — тех, кто не вернулся. Эта деятельность была единственным, что не давало ей погрузиться в пучину тихого ужаса и бессонных ночей. Профессор Макгонагалл, новоиспеченная директриса с лицом, высеченным из гранита скорби и решимости, нашла ее у восточного крыла. — Мисс Грейнджер, — голос Макгонагалл был усталым, но твердым. — Мне нужна ваша помощь в одном… деликатном вопросе. Гермиона отложила кипу пергаментов. «Деликатный вопрос» после войны обычно означал нечто чрезвычайно неприятное. — Конечно, профессор. Что случилось? — Состоялся суд над Люциусом Малфоем, — Макгонагалл произнесла это имя с ледяной сдержанностью. — Пожизненное заключение в Азкабане. Без возможности помилования. Гермиона кивнула. Это было ожидаемо. Часть ее, темная и мстительная, ликовала. Другая часть, уставшая от смертей, просто молча принимала это как акт правосудия. — Однако, — продолжила директриса, — это оставляет его жену, Нарциссу Малфой, в сложном положении. Ее собственное дело еще в процессе, но, учитывая ее… последний поступок, Министерство склонно к более мягкому приговору. Возможно, домашний арест. «Она солгала Волан-де-Морту. Ради сына», — промелькнуло в голове у Гермионы. — Чем я могу помочь? — спросила Гермиона, хотя внутри уже все сжалось. — Имение Малфоев опечатано до окончания всех судебных разбирательств. Миссис Малфой необходимо где-то находиться, и она категорически отказалась ехать к родственникам. Более того, — в голосе Макгонагалл появились нотки раздражения, — в качестве одного из условий ее условного освобождения до суда она обязана пройти социальную адаптацию и отработать определенное количество часов на благо общества. Под строгим наблюдением. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. — И вы хотите, чтобы этим наблюдением занялась я? — Вы — одна из самых благонадежных и сильных волшебников своего поколения. Вы знаете ее, знаете всю подоплеку. И, что важно, она вас боится. Или, по крайней мере, уважает вашу силу, — Макгонагалл поправила очки. — Она будет помогать здесь, с реставрацией. Под вашим началом. Вы будете ее куратором. Отчитываться о ее поведении будете лично мне. Гермиона хотела отказаться. Мысль о том, чтобы каждый день видеть это холодное, надменное лицо, быть ответственной за ту, чей дом стал ее личным адом, вызывала тошноту. Но она посмотрела на разрушенный замок, на людей, работающих вместе, чтобы восстановить то, что было сломано ненавистью. Идея искупления висела в воздухе, густая, как магический туман. — Хорошо, — выдохнула она. — Я сделаю это. Нарциссу Малфой привезли на следующий день. Она стояла на сквозняке главного входа, одетая в простые, но безукоризненно чистые черные мантии, в которых не было и намека на былую роскошь. Ее платиновые волосы были собраны в косу подчеркивая острые скулы и бледную, почти прозрачную кожу. В руках она сжимала простую дубовую палочку, выданную ей Министерством взамен конфискованной. Она не смотрела по сторонам. Ее взгляд был устремлен в пустоту где-то вдалеке, будто все происходящее было недостойно ее внимания. — Миссис Малфой, — позвала Гермиона, подходя. Ей странно было обращаться к ней так почтительно. Нарцисса медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза, холодные и синие, как лед, скользнули по Гермионе без единой искры узнавания или эмоции. Она молчала. — Я — ваш куратор. Отныне вы будете работать под моим руководством. Выполнять мои указания. Вы поняли? Молчание. Лишь легкое, почти незаметное вздергивание уголка губ, который мог быть как презрением, так и игрой света. — Ваша задача — помогать с сортировкой уцелевших артефактов из разрушенных крыльев, — продолжила Гермиона, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Следуйте за мной. Она развернулась и пошла, не оглядываясь. Через несколько секунд она услышала за собой тихие, мерные шаги. Так начались их дни. Гермиона отдавала четкие, лаконичные указания: «Расставьте книги по этому списку». «Отнесите эти свитки в библиотеку». «Очистите эти приборы от копоти». Нарцисса выполняла все. Безупречно, точно, с отточенными движениями, выдававшими женщину, привыкшую к магии и роскоши, но вынужденную опуститься до ручного труда. Но она не произносила ни слова. Ни просьбы, ни жалобы, ни даже простого «да» или «нет». Она была похожа на прекрасный, идеально запрограммированный автомат. Это молчание сводило Гермиону с ума. Оно было громче любых оскорблений. Оно было стеной, за которой Нарцисса прятала все свое высокомерие, весь свой страх, всю свою ненависть. Оно было ее последним бастионом. — Вы намерены продолжать эту игру? — как-то раз спросила Гермиона, когда они остались одни в тихой комнате, заваленной старыми картами. — Притворяться, что вы проглотили язык? Нарцисса подняла на нее глаза. В ее взгляде не было вызова. Не было ничего. Лишь пустота. Она медленно потянулась за следующей картой, ее длинные пальцы бережно коснулись пожелтевшего пергамента. Гермионе вдруг страстно захотелось это молчание сломать. Не грубостью, не силой. Чем-то иным. Она поймала себя на том, что рассматривает идеальные черты лица Нарциссы, изящный изгиб шеи, скрытой под высоким воротником, тонкие запястья. В этой уязвимости была опасная, ядовитая красота. Она сделала шаг вперед, нарушая личное пространство аристократки. Нарцисса замерла, но не отпрянула. Ее глаза сузились, в них наконец-то мелькнуло что-то живое — настороженность. — Хорошо, — тихо, почти шепотом сказала Гермиона, глядя на ее сжатые губы. — Не хотите говорить? Мы найдем другие способы общения. Она протянула руку и коснулась тыльной стороной пальцев щеки Нарциссы. Кожа была холодной и удивительно нежной. Нарцисса резко отпрянула, словно от прикосновения раскаленного железа. В ее глазах вспыхнул настоящий, неприкрытый шок, а за ним — мгновенная ярость. Но она снова подавила ее, отведя взгляд и выпрямив спину. Лишь легкая дрожь в кончиках ее пальцев выдавала ее. Но это было уже что-то. Первая трещина в ледяной маске. Гермиона убрала руку, чувствуя странное головокружение от собственной дерзости и от той искры, что проскочила между ними. Война закончилась. Но другая война, тихая, интимная и потенциально губительная, только что началась. И Гермиона внезапно осознала, что ей очень интересно, чем она закончится.