Холодно

И мне так холодно, холодно, холодно

Так обо что нынче греться?

В мире, состоящем из бедствий

Что было дорого - все давно порвано

Никто не помнит ничего из детства

Несмотря на весну, уши не меньше немеют

У меня ничего кроме скомканных перьев

Никто ни в чём не уверен

Лампабикт - "Холодно"

Холодный Ленинград не щадит морозным ветром. Носом уткнуться в шарф, руки в карманы и ждать-ждать-ждать. Вокзал переполнен, тесно и тяжело дышать от количества людей. Порывы почти ледяного воздуха снова скользят по лицу знакомыми движениями рук, но Саша дергает головой, уходя от ассоциаций. Протяжный гудок поезда вытягивает из толщи раздумий. Невский закусывает губу и, нахмурившись, пытается поймать взглядом нужный номер вагона. Зрение подводит, так что он щурится и медленно идет, пока толпа вокруг него встречает прибывших. Объятия, поцелуи, возгласы — сколько счастья во встречах с любимыми. А Саша идет дальше, наконец замечая фуражку на высоком мужчине. Нежность и мягкость все-таки медленно поднимаются изнутри — откуда-то глубоко, где никто не видит. В прищуре уставших глаз читается радость встречи, которую так ждал Александр. В толпе счастливых людей Миша позволяет себе плечами растолкать ленинградцев и сгрести в объятия Сашу. Теплые, сильные и надежные руки. Дыхание замирает, когда Миша проявляет такое тепло, обнимая крепко, но аккуратно, утыкаясь губами во все еще худое плечо Невского. Блокада, кажется, была так давно, но не оставила никого из них. Она всегда рядом, всегда напоминает о себе в образе худого Саши, тряски рук и отсутствия сил. — Поезд задержали, — тихо говорит Миша, совсем непонятно для чего. — Я скучал. — И я, — хрипло выдает Саша, слабо отвечая на объятия. Сил, правда, мало. И Миша это понимает, подхватывая под локоть, когда они идут к выходу. — В Москве теплее как-то, — замечает он. Саша задумчиво мычит, мысленно соглашаясь. Действительно, холодно, хотя осень только началась. Тучи над городом висят уже неделю, будто пост держат, не смея уходить. Солнце давно не выглядывало, оставляя город в привычной ему серости. Влажно и морозно. В такси едут молча. Даже не смотрят друг на друга. Мише, кажется, нормально. Он перестал быть многословным, перестал что-то рассказывать, Саша и не помнит, чтобы Москва делился какими-то личными новостями. Только политическими. Тошно. Начинающийся дождь оставляет дорожки мокрых следов на окнах машины. Саша отворачивается. Скользящие вниз капли кажутся куда интереснее серьезного Миши. Взгляд того направлен вперед, на голову водителя или на лобовое стекло — Саше не важно. Он бы не удивился, если бы Московский сел на переднее кресло, оставив Невского позади разглядывать окно. Тишина в последнее время стала их лучшей подругой. Мишу она любит, доставляет ему комфорт и спокойствие, Сашу она постоянно колит. Хочется смахнуть ее рукой, чтобы не зудела где-то на коже, не царапала легкие и не вцеплялась в сердце когтями. Даже покрывающаяся льдом Нева будет понежнее. Хочется прислониться лбом к холодному стеклу, но сил на движения нет. Невский замер, потупив взгляд в одну точку, сопровождая каплю до самого ее конца. — Приехали, — оглашает таксист, резко останавливаясь. Саша и не заметил, но Миша уже отдал ему деньги и вышел, взяв с собой свою сумку. Невский быстро собирается с мыслями, спохватившись, благодарит водителя и спешит за Москвой, который уже ждет его у парадной. Между пальцами — сигарета, уже дымится и пахнет. Саша морщит нос, останавливаясь рядом, словно Московский его не пропускает. Может, так и есть. — Снова куришь? — глупый вопрос. Очевидно, что да. Миша смотрит снисходительно. Без агрессии или резко навалившейся на него злости. Щеки красные — глаза краснее, голые кисти рук — ледяные, а с сигаретным дымом выдыхается все спокойствие Невского. — Курю, — и не поспоришь, и не упрекнешь. Саша не идет дальше, оставаясь в этом холоде. Холодно. Душа мерзнет, а кожа уже не чувствует. Кожа привыкла еще со времен блокады к холоду. Сердце вот никак не может привыкнуть. Греться, кажется, больше не о что. — Зашел бы домой, — Миша кивает в сторону двери, а Саша ждет. Терпеливо и честно, преданно, как никогда. Ждет явно не возвращения домой — ему нужно вернуться в тепло. Тучи сгущаются, когда Московский тушит сигарету, выкидывая ее в урну. Ветер делает последний сильный порыв, морозя кожу лица. Румянец на щеках стал редкостью, которую уже не приносит мрачная погода Ленинграда. — Я думал, ты куришь, — так спокойно и обыденно говорит Москва. — Думал? — Саша опешил. Миша столько всего, кажется, не знает. — Ты же курил, — напоминает он, а Невского всего передергивает. — В блокаду и после немного, — Саша и вспоминать не хочет, но Миша хочет, чтобы тот напомнил. «Ааа, точно,» — разносится по парадной, но Невский уже не реагирует. «Точно» — будто не не знал, а просто забыл. Но Москва не знал, потому что не интересовался, а ведь Невский рассказывал. Когда-то упомянул, что бросил. Упомянул тогда, когда Саша почти восстановился. Когда беспокойства о нем уменьшились. Миша, наверное, не слушал, а просто воспринимал как фоновый шум. Может ли Саша винить его? Нет, в то время Москва погряз в поднятии страны после войны. В то время они виделись часто, но будто и не виделись. Миша обнимал трепетно и нежно, когда блокаду прорвали, Миша говорил, как любит, Миша был рядом, но лишь частью себя. Часть его всегда была с государством. Саша понимает, он прикрывает глаза, останавливаясь на серой ступеньке подъезда. Вздыхает, чувствуя, как накапливается обида. Год за годом, капля за каплей. Это копится в его сердце уже долго. Свет мигает, освещение максимально тусклое, потому что две лампы из трех потухли. Обшарпанные стены, ободранные перила и грязные лестницы — вот, что осталось от парадной. Ничего парадного — только Ленинград. — Ты чего? Плохо? — Миша сразу оказывается рядом. Саша хочет что-то сказать, но ком в горле не проглатывается. Теплая рука оказывается на плече Невского, готовая придержать. Кажется, в этом самом «придержать» Саша и нуждался. Даже если он не падает — не физически, даже если голова не кружится, а взгляд ясный. Ему нужно, чтобы придержали. Особенно, если это Миша. — Все хорошо, — кивает Невский, — идем. — Чего тогда остановился, — Москва мягко ведет ладонью вниз по руке, чтобы переплести ледяные пальцы Саши со своими. — Опять замерз? — А что, согреешь? — легкая улыбка с прищуром в глазах проскальзывает на лице Саши всего на секунду. На секунду Мишина забота принесла краску, укутывая в теплое махровое одеяло. Улыбка словно не хочет уходить, уголки губ так и тянутся вверх, когда Миша крепче сжимает его руку. — Согрею, только пойдем уже, — Московский тянет его за собой к квартире Невского. Ноги плетутся сами, а спина Миши не кажется такой уж грозной и суровой. Скорее широкой и защищающей. Рука не такая твердая и резкая — она тянет к дому, их дому, мягко охватывая пальцы. — Сейчас чаю тебе сделаю, поедим что-нибудь, — продолжает Миша, а Сашу словно на свидание ведут. Чай, покушать… Вместе. Что-то домашнее и семейное — для многих обыденное, но Невский выцепляет каждый такой момент.

И покой пришёл, а за ним тоска

Говорит Москва: "Ты об этом не пой

А то всё пройдёт и боль не сведёт с ума

И куда же тогда я тебя поведу?"

Лампабикт - "Покой"

Квартира встречает темнотой и мяуканьем. Нева встречает гостя с опаской в глазах, долго смотрит — пристально и проверяюще, не доверяет. Миша руку подносит к мордочке, но встречает шипение. — Руки помой, — просит Невский, — может, твои грязные пальцы ему не нравятся. От тебя еще сигаретами несет. Нева не любит запах сигарет. Всегда сторонился Невского, когда тот, пытаясь задушить голод, что-то закуривал. От табака там было, конечно, мало. Просто что-то, но пахло. Нева каждый раз уходил подальше, желательно в другую комнату, где Саша с пустым взглядом не выкуривает сигарету. Миша скрывается в уборной, а Саша надевает теплые тапочки, не чувствуя пальцев ног. Обувь тонкая — летняя еще. Осень такое не приветствует, обмораживая конечности, а Невский то и не чувствует особо. Ну, холодно и холодно — привык. — Шур, сделаешь мне кофе? — слышится крик из ванной. Невский отвлекается от разглядывания Невы, который трется о его ноги. Подозрительно ласковый. Но такое бывает, когда приезжает Миша, Нева почему-то сразу жмется к Саше, либо прячется. — Сделаю, — сигареты, а теперь и кофе, — ты ел сегодня? — Ел, — сухо. Саша поджимает губы, будто его отшвырнули. Не ел ведь, Невский по голосу слышит, что Московский врать не хочет. Но зачем-то делает это. Зачем? Чтобы Саша не докопался, чтобы не нравоучал? Достает турку из ящика. Дверка скрипит — хорошо, что не отваливается. Саша не намерен этим заниматься. Сзади слышатся шаги, на которые Невский даже внимания не обращает, хотя прислушивается. Зачем? Он не знает, но разум словно остерегается. — Давай все-таки что-нибудь поедим, — предлагает Саша. Готовить не хочется, а заглядывать в холодильник — тем более. Времена тяжелые, даже у Невского в квартире еды мало. Саша не помнит, как приготовил еду. Кажется, это было в тишине, или Миша снова рассказывал что-то о политике. Саша все это знает из газет, так что в какой-то момент мозг перестал воспринимать. Фоновый шум. И чем же Саша лучше Московского, если также не слушает. Хочет уши закрыть, но забыть о политике на секунду. Забыть о государственном строе, о пропаганде, плакатах, коммунизме. Хочется закрыть уши и почувствовать объятия. И чтобы Миша рассказал, как у него дела. Саше не хватает банальных разговоров о погоде, о новом купленном пиджаке, о том, что Миша услышал смешную шутку на работе и еще долго улыбался из-за нее. Москва вообще улыбается? Саша не помнит. Москва — нет. Миша — вроде бы да. — Как у тебя дела? — Саша вдруг оборачивается от плиты, наблюдая, как Московский за столом пьет кофе. Горький, крепкий, невкусный. Хочется сморщиться, Невский даже не пробовал его — и без этого знает. — Я же рассказываю, — Москва выгибает брови, — вчера новых кадров посадили на места. Новые кадры Сашу не волнуют. Он сдувает непослушный волос, лезущий в лицо, отводя взгляд. — А чувствуешь себя как? — снова крохотная попытка на более близкий разговор. — Нормально, — Миша начинает хмуриться, отпивая еще один просто огромный глоток горячего напитка. Вот бы он его разлил, айкнул от боли, а потом попросил бы Сашу помочь. Саша бы ему застирал рубашку. Помог бы намочить обожженное место холодной водой. А Миша бы немного морщился и шипел от боли. Саша резко дергается. Взгляд расширяется, а дыхание замирает. Мише не надо обжигаться. Что за бред. Невский делает шумный вдох, граничащий с паникой. Что за мысли… Он разворачивается к плите, вцепляясь пальцами в край стола. — Все хорошо? Нет. — Да, — голос хриплый от испуга собственных мыслей. Просто дай мне эмоцию. Искреннюю. Шаги сзади кажутся оглушающими. Пышки подгорают. Муку жалко, стоило дорого, масло — тем более. Нежные руки ложатся на талию, но это кажется таким резким и неожиданным, что Саша вздрагивает. — Шур? — неприятное имя. Невский вздыхает, чувствуя себя в тесной коробке. Тесно, душно и тошно. Все вокруг становится давящим, а Москва, стоящий позади, становится последней каплей. — А ты как себя чувствуешь? Вопрос на вопрос, вот только Невский хочет ответить развернуто. Рассказать, что больше так не может. Как — так? Он не знает. Просто хочет все вернуть. Ему не нужна империя, не нужна власть, не нужен прежний строй. Ему нужен Миша. Тот Миша, любящий Миша, который может написать письмо с тысячей эпитетов для Романова, который останется с ним разговаривать до ночи обо всем, что им вздумается. — Нормально, — Саша сдается. Порыв чувств и обиды оказывается подавлен и снова закрыт в глубине самого сердца, которое так и хочет разорваться. — Я же вижу, — а Миша снова так нежен и аккуратен. Снова обнимает со спины, кладя подбородок на худое плечо. — Что-то случилось. Саша терпеть не может Москву. Он просто хочет, чтобы тот определился. Либо холод, либо тепло — что-то одно, а не постоянные перемены. Невский устал от перемен, он просто хочет стабильности, но этот мир, эта страна больше не вызывает никакой уверенности. — Просто устал, — Саша поворачивает голову, чтобы оставить поцелуй на щеке Москвы. Нежно и трепетно, укалываясь о щетину и морщась. — Чем же ты занимался, если устал? — Миша словно ластится, обнимая расслабленно и так тепло, что кончики пальцев перестают быть ледяными. — Работал, — пожимает плечами Невский. Переворачивает слегка подгоревшие пышки, хмурясь, но Московский смотрит на них, видя разочарование на лице Саши. — Я как раз люблю, чтобы хрустело, эту партию я съем. А даже как-то спокойно становится. И тоскливо. Потому что они сядут за стол и снова замолчат. Снова между ними будто пропасть. Снова будто из окна сквозит холодным воздухом на всю квартиру, а это просто Москва приехал. Но та крупица любви, которую он подарил сейчас, приносит покой, так правильно и аккуратно граничащий с тоской, нависшей в этой серой квартире. И снова из тепла в холод и обратно. Контрасты убивают, особенно когда речь об эмоциях. Для Саши эмоции всегда были важны. Не может он постоянно носить маску, даже будучи столицей. Все равно вечером, наедине с любимым, хочется вылить свои чувства, рассказать о переживаниях, поделиться удачами и послушать, как дела у дорогого и близкого человека. Но теперь ни «как дела», ни «посидеть до ночи». Теперь молчание, и даже не приятное — а давящее. Приятно молчать было раньше, когда все темы обсудили, когда насытились друг другом, когда просто хочется окутаться тишиной, прижавшись друг к другу. Миша ест. Действительно, забрал себе слегка подгоревшие, запивая все горьким кофе. Поглядывает иногда на Сашу, который за 10 минут осилил только одну пышку. Не лезет, внутри и так много всего. От чувств до кома в горле. И ничего не высвободишь, ничего не подавишь. Оно стоит, словно засор, который отравляет организм. И поговорить не о чем. О работе — легко, Миша только о ней и может. Но остальное? Саша бы столько всего рассказал, да не хочет. Не для Москвы все эти слова. — Как всегда вкусно, Шур, — между делом произносит Миша, заставляя под ребрами что-то трепыхаться. — Даже подгоревшее. — Приятного аппетита, — с улыбкой произносит Саша. Его хватает и на вторую пышку и полностью выпитую кружку чая. — Спасибо, — тарелка пустеет быстро, пока Невский решает прибрать следы готовки.

***

Душ он принимает теплый. Почти горячий, чтобы наконец обожгло. Этого порой не хватает, вечный холод становится мукой. Трет кожу мыльной водой, разгоняя кровь по телу, но, кажется, безрезультатно. Махровое полотенце приятно ложится на плечи, когда дверь в ванную открывается без стука. — Ты чего? — Саша смотрит на себя в зеркало, позади замечая Мишу, который что-то ищет на полках. — Забыл вещи, — Московский забирает свою рабочую рубашку, закидывая ее на голое плечо. Тот сам до Саши был в душе, так что с коротких волос стекает вода, а на щеках легкий румянец от пара. — Чего не оделся? — вопрос игнорируется, Миша подходит ближе, через зеркало заглядывая Невскому в глаза. — Мы могли бы ходить в душ вместе, — рука ложится на плечо, а взгляд неотрывен. Легкая заигрывающая улыбка расцветает на лице Миши вместе с азартом в алых глазах. — Я же обещал согреть тебя. Согреть? Москва меньше всего похож на того, кто согреет Невского. Но Саша отвечает поднятыми уголками губ. — Обещал, — разворачивается, не беспокоясь о полотенце, когда кладет ладони Мише на шею. Ведет вверх, скользит пальцами по румяным скулам и наконец оставляет поцелуй в уголке губ. Миша подхватывает его на руки легко — даже подбрасывает, когда Саша оказался легче, чем он думал. Вздыхает тяжело, но ни слова о своих переживаниях за Невского не произносит, оставляя серьезный разговор на потом. Сейчас душ, который они даже не примут, лишь воду горячую включат, чтобы пар согревал их. Московский прижимает Сашу к стене, за бедра держит мертвой хваткой, пока Невский может лишь ноги вокруг его талии обвить. Поцелуй становится глубже, помогая забыться. Возбуждение медленно заполоняет тело, заставляя забыть о былой напряженности в каждой частичке. Миша губами к шее прижимается, пока рукой аккуратно дотягивается до кольца мышц. Проникает сразу двумя пальцами в податливое нутро, слыша протяжный выдох сверху. Засос за засосом оставляет на груди, зубами в кожу впивается, языком проводит до линии челюсти, прекрасно зная, как Саша любит прелюдии. Порой только их достаточно, чтобы довести его до исступления. Вот и сейчас у того ноги дрожат, но хватка вокруг талии Миши слабее не становится. Палец добавляет, кусая мочку уха. У Саши сердце грохочет в груди, дыхание сбивается, когда узел внизу живота затягивается сильнее. Миша пальцами до простаты достает, заставляя вскрикнуть и откинуться головой на плитку стены. — Я готов, — просит, зная, что больно будет. Но хочется Московского внутри ощутить, чтобы горячая плоть изнутри распирала, чтобы в голове осталась лишь пустота и покой, заменяя собой постоянную тревогу. Миша подчиняется. Пальцы вынимает, целуя Романова в губы. Язык проникает в рот, пока Саша доверчиво отдается каждому движению Москвы. Выгибается в спине, помогая насадиться, когда горячая головка наконец проникает внутрь. Больно, но Саша, кажется, этого и хотел. Боль терпима, она лишь перекрывает все оставшиеся эмоции, которые сейчас так не нужны. Миша медлителен — ждет, когда Невский привыкнет и кивнет, чтобы тот двигаться начал. — Все хорошо? — прекрасно, но у Саши слезы по щекам стекают, а первые всхлипы срываются с губ. — Прошу, двигайся, — молит он, ожидая, когда ощущения полностью заполнят его. Когда член выбьет из головы любые мысли, оставив за собой грубое и грязное наслаждение. Первый толчок болезненный, но уже спустя секунду боль смешивается с приятной негой, разливаясь по телу. Движения становятся грубее, шлепки кожи о кожу заполоняют ванную. Саша стонет несдержанно, отдаваясь каждой эмоции.

***

Тепло и мягко. Саша глаза рукой протирает, ощущая засохшие дорожки от слез у себя на щеках. Темнота окутывает комнату, в голове беспорядок, а перед глазами Миша. Голый под одеялом отвернулся к окну. Саша разглядывает крупные шрамы на спине, чувствуя, как усталость сегодняшнего дня не позволяет ему что-либо ощутить. Действительно стало пусто, как Невский и хотел. Утренняя встреча и секс вечером выбили остатки сил. Саша сильнее в одеяло кутается, желая лишь Мишу обнять и уснуть, но что-то заставляет его не двигаться. Миша кажется скалой, а не прежним мягким наедине с Сашей человеком, к которому прижаться можно и уснуть, забыв обо всем. Саша вздыхает, ненавидя себя за воспоминания. Былого не вернуть, но нечто, похожее на мечты и надежды, продолжает мучить его голову. Нужно просто уснуть, чтобы на следующий день снова с Мишей в тишине позавтракать, а потом проводить его на поезд — работа не ждет.