Вкусно и др0чка

      Исповедь Эрика Теодора Картмана.

      

«И самое пиздатое? Он до сих пор не понял, что это не шутка. Сидит там, в углу, думает, что это просто очередной мой трюк. Что завтра всё вернётся на круги своя, и он снова сможет строить из себя праведника. Милота.

Я наблюдаю за ним, знаешь ли. Как он пытается не смотреть на меня. Как пальцы у него дрожат, когда он делает вид, что читает. Он думает, я не замечаю? Я всё замечаю. Каждый вздох, каждое движение зрачков, каждый раз, когда он непроизвольно подносит руку к шее — к тому месту, где я её касался. Его тело помнит. Оно уже моё. Мозг ещё сопротивляется, пытается выстроить баррикады, но тело-то уже сдалось. Оно признало меня. И оно хочет ещё.

Иногда мне кажется, я святой. Ну серьёзно. Я взял этого закомплексованного, вечно ноющего еврея и сделал ему предложение, от которого нельзя отказаться. Я подарил ему смысл. Теперь весь его мир вертится вокруг меня. Его ненависть, его страх, его отвращение — это же просто иная форма одержимости. Он одержим мной. Так же, как я одержим им. Просто он ещё слишком труслив, чтобы в этом признаться. Был момент, в туалете той вонючей забегаловки… когда он кончил мне в рот. Его глаза. В них не было ничего. Абсолютного. Ничего. Пустота. И знаешь, что я почувствовал? Не триумф. Нет. Не сразу. Я почувствовал… голод. Дикий, звериный голод. Я хотел разорвать его на части и съесть, чтобы эта пустота стала моей. Чтобы он навсегда остался внутри меня. Я чуть не сорвался там. Пришлось себя сдерживать. Но это к лучшему. Спешка ни к чему. У нас много времени. Целая жизнь. Я буду откалывать от него по кусочку. Сегодня — его гордость. Завтра — его принципы. А потом… потом я заставлю его самого просить меня обо всём этом. Он будет ползать на коленях и умолять меня прикоснуться к нему. Умолять о том, что сегодня вызывает у него рвоту.

И я буду давать. По капле. По крошке. Как самому послушному псу. Потому что он мой. Вся его дрожь, его ненависть, его стыд — всё это теперь моя собственность. Я коллекционирую его унижения, как другие коллекционируют марки.

Он никогда отсюда не выйдет. Потому что даже если он физически уйдёт, он уже никогда не будет прежним Кайлом Брофловски. Я в нём навсегда. Как вирус. Как шрам. Как самое тёплое воспоминание о самом ужасном дне в его жизни.

А я? Я буду просто смотреть. И улыбаться. Потому что это — самое настоящее, самое честное, что было между нами за все эти годы. И оно принадлежит только мне.»

      Эрик захлопнул толстую тетрадь с закладкой в виде той самой фотографии Стэна и Кайла, где они целуются. Чернила на последней странице ещё не успели высохнуть, а он уже довольно фыркнул себе под нос. Внутри всё бурлило от самодовольства, словно он только что одержал великую победу, достойную хроник будущих поколений.       — О да, Эрик Теодор Картман снова всех переиграл, — прошептал он, почти с придыханием, поднимаясь с кресла. — Пускай пишут в учебниках истории: «в этот день был окончательно унижен весь еврейский род».       Он надул грудь, поправил майку, которая всё равно топорщилась на животе, и с видом великого полководца направился к двери. В голове играла фанфара — его личный марш победы. На улицу он вышел так, будто под ногами стелили ковровую дорожку. Каждый шаг отдавался чувством триумфа: он сделал то, что никто другой не смог.       Небо, прохладный ветер, запах дешёвой жареной картошки из ближайшей палатки, всё это только подчёркивало его торжественное настроение. Мир был его ареной, а он — победитель.       — Еврейчику крышка, — пробормотал Эрик с широкой ухмылкой, разглядывая прохожих так, словно они все были свидетелями его величия. — Он думал, что умнее меня. Ха! А я доказал: всегда побеждает Картман.       Он даже замедлил шаг, чтобы подольше насладиться этим ощущением, сладким, как мороженое из детства, и таким густым, что можно было хлебать ложкой. Внутри не осталось ни сомнений, ни угрызений совести. Только тяжёлое, вязкое удовлетворение. Сегодня он был на вершине.       Эрик шёл по улице, раздувшийся от самодовольства. В пухлой ладони поблёскивала пластиковая бутылка «Добрый-колы», из которой он шумно отхлёбывал, не торопясь. Настроение у него было лучше некуда: всё складывалось именно так, как он хотел. В голове уже складывалась картинка завтрашнего дня: он появляется в универе, и стоит только Кайлу пересечься с ним взглядом — всё становится ясно без слов. Пусть остальные видят: Брофловски принадлежит ему, Эрику Теодору Картману. Он даже позволил себе ухмылку при этой мысли, но внезапный шум отвлёк от сладких грёз. Из-за забора дома Маршей донеслось какое-то бормотание вперемешку с глухим грохотом. Эрик нахмурился, останавливаясь и щурясь, будто пытался рассмотреть сквозь доски, что там происходит. Из-за своего двора выбрался Стэн. Он был пьян в говно: глаза мутные, волосы растрёпанный, шаги неуверенные. Увидев Эрика, он замер на секунду, будто не верил своим глазам. Но тут же лицо его исказила искренняя, почти животная ненависть. — Ты… — прохрипел он, с трудом удерживаясь на ногах. — Ты, жирный ублюдок… Что ты с ним сделал?       Эрик приостановился и, вместо того чтобы ответить сразу, демонстративно выпрямился, словно оратор перед толпой. Внутри у него всё пело от удовольствия: момент был прекрасный, почти театральный. — О, Стэнли! — воскликнул он с преувеличенной радостью, распахивая пухлые руки. — Выглядишь восхитительно. Празднуешь, я полагаю, нашу общую победу? Победу Кайла над одиночеством… благодаря, разумеется, мне. — Заткнись! — прохрипел Стэн, пошатнувшись вперёд. Его рука с силой толкнула Эрика в грудь. Тот едва не завалился назад, но удержался на ногах, лишь фыркнув с обиженным возмущением. — Ты ему мозги запудрил! — Стэн почти сорвался на крик. — Забил его голову своим дерьмом так, что он сам поверил, будто никому не нужен! Эрик отряхнулся, его глаза сузились до щелочек. — Я? Я его увёл? — Картман изобразил удивление, почти комичное. — Стэн, старик, ты сам его бросил. Ты променял его на Венди, на свои дешёвые тусовки, на травку твоего отца. Ты решил, что круто быть клёвым парнем. Ты разрушил его изнутри, Стэн. А я? Я всего лишь собрал обломки. И знаешь что? Нашёл способ их склеить. Он многозначительно подмигнул. Стэн побледнел, потом побагровел. — Что… что ты имеешь в виду? — голос его дрогнул. — Ну-ну, не делай такое лицо, — ухмыльнулся Эрик. — А то, что у нас с Кайлом теперь всё наладилось, — сладко протянул Эрик. —Даже больше, чем прекрасно. Мы ближе, чем просто друзья… намного ближе. Я просто дал Кайлу то, чего ты никогда не мог. И, о боже, какой же он благодарный, когда понимает, что его принимают таким, какой он есть. Стэн застыл, будто его прибили к земле. Секунда — и лицо перекосилось чистой яростью. Из груди вырвался крик, больше похожий на вой раненого зверя. — УБЛЮДОК!!! Удар пришёлся в живот — тяжёлый, злой. Эрик сдавленно хрюкнул, сложился пополам и грохнулся на асфальт, хватая ртом воздух. — САМ ВИНОВАТ! — захрипел Стэн, пьяно заваливаясь вперёд. Его удары были неточными, но звонкими, каждый пинок отдавался в теле Эрика. — Он МОЙ лучший друг! МОЙ! А ты… ты, жирная тварь!.. Картман охнул, перекатился на бок, но вместо того, чтобы замолчать — рванул рукой за куртку Стэна и со всей силы дёрнул вниз. Тот пошатнулся, едва не рухнув, но удержался. Эрик же, хватая ртом воздух, корчился на земле и всё равно не кричал. Вместо этого он сжал зубы и, будто назло, издал хриплый смешок. Его глаза, влажные от боли, блестели странным, маниакальным торжеством — словно каждый удар Стэна только подтверждал: он добился своего. — Ха… ну так бей, Стэнли, бей! — выдохнул он сипло, с усмешкой, кривя распухшие губы. — Чем сильнее ты орёшь, тем яснее видно, кто Кайлу нужнее… Это стало последней каплей. Стэн остановился, тяжело дыша. Он посмотрел на распластанного Картмана с таким отвращением, будто тот был чем-то слизистым. Затем он с силой плюнул ему в лицо. — Ты… мразь. Просто мразь, — прохрипел Стэн, и его голос сорвался. — Он бы так никогда… мы бы никогда… Картман замер на миг, будто растерялся, моргнул. Казалось, вот-вот отведёт глаза. Но вместо этого медленно провёл языком по щеке, слизывая плевок, и ухмыльнулся так мерзко, что это уже больше походило на гримасу. — «Никогда»? — передразнил он, растягивая слова. — Ха! Вот только не надо, Стэнли. Ты сам всё прекрасно знаешь. Слова застряли. В глазах Стена блеснула влага, не от злости, а от боли, от того, что где-то глубоко внутри он понимал: Картман ударил в правду. Он сам упустил Кайла. Стэн отшатнулся, почти спотыкаясь, и побрёл обратно к своему дому, к пьяной темноте и собственному одиночеству. Эрик резко поморщился и вытер остатки плевка рукавом куртки, словно стряхивая с себя чужую грязь. В груди жгло от ударов, дыхание сбивалось, но в глазах блестела победа. Картман мог выглядеть избитым, но он видел то, ради чего всё это затеял: боль в лице Стэна, трещину в его уверенности. И это было слаще любой победы. Эрик, морщась, дополз до ржавой лавочки у детской площадки. Каждое движение отзывалось болью — тело после встречи со Стэном гудело, словно его сбил автобус. Настроение добивало и то, что полбутылки «Доброй-колы» растеклось по земле, липкой лужицей уходя в песок. В Кармане завибрировал телефон. Эрик, уже готовый сорваться на весь мир, лениво достал его и прищурился. На экране длинная лента сообщений от Кайла. Неровные буквы, истеричные отрывки фраз. Еврей буквально ломился в его жизнь сам. Эрик ухмыльнулся, криво, болезненно. Рыбка рвалась на крючок. Эрик: А что, скучаешь? ^^ Я вот прогуливаюсь в парке, закончил все свои дела. Ты же не обиделся, что я кинул тебя в туалете после нашего первого раза? Но я бы хотел увидеться снова… вечерком. Опять у меня переночуешь? Ответ пришёл мгновенно. Кайл: Где ты сейчас. Улыбка Эрика стала ещё шире. Эрик: Неподалёку от детской площадке в парке. Жду тебя, моя прелесть <3 . Но торопись, а то я замерзну и уйду.       Он откинулся на спинку лавки, полузакрыв глаза. Знал — Кайл не выдержит. И он не ошибся. Скоро в тишине послышались быстрые, нервные шаги. Топот неуверенный, чуть шаткий. Эрик поднял голову.        Кайл стоял прямо перед ним. Волосы взъерошены, глаза стеклянные, под ними тени. От него тянуло дешёвой травкой, в этом запахе было что-то отчаянное, горькое. Кайл дрожал, от злости или от холода. Эрик довольно прищурился. Его «трофей» пришёл сам. — Ты чего расселся, как обосранный бомж? — голос Кайла был сиплым, сорванным, но в нём не было привычной ненависти. Скорее… жадный голод, тревожная решимость. Эрик поднял глаза, лениво улыбаясь, делая вид, что всё под контролем. — Просто отдыхаю. Созерцаю звёзды, наслаждаюсь жизнью, — протянул он с привычной слащавой интонацией. — А ты чего такой растрёпанный? Неужели скучал по мне?       Вместо ответа Кайл резко схватил его за щеки, сжал так, что Эрик захрипел, и жадно впился в его рот. Это не был поцелуй — это было нападение. Горячий, злой, пахнущий пивом и травой, он рвался внутрь, как будто хотел вырвать Эрику дыхание вместе с душой. Зубы впивались в губу до боли, язык бился о его, грубый и настойчивый, как раскалённый клинок. Эрик захрипел, хотел возмутиться, но вместо слов вырвался сдавленный стон, такой жалкий, что его тут же захлестнула ненависть к самому себе. Тело, предательское и тяжёлое, дрогнуло, и он почувствовал, как всё внутри натягивается до предела, готовое сорваться в бездну. Ещё секунда и он сам вцепится в Кайла, как голодный зверь. «Вот оно. Вот, блядь, оно. Я победил. Он сам пришёл. Сам, сука, потянулся. Не я уговариваю, не я подстраиваюсь — он жаждет. Меня. Моего поцелуя. Моего. Без вопросов, без моралей, без вечного нытья про справедливость. Просто хочет. Кайл Брофловски хочет меня. И это значит только одно — я выиграл.» И вдруг, запах. Горький, едкий, тяжёлый, впитавшийся в волосы, в кожу Кайла. Трава. Дешевая, мерзкая, но отчётливая. «Что за…?» — Эрик на миг опешил, в глазах мелькнуло непонимание. — «Этот уродец, который всегда строил из себя правильного и чистого… этот, кто вечно выёбывался про мораль, закон, справедливость… он обдолбан?!»        Он чуть не расхохотался прямо в поцелуй, но язык Кайла снова прорвался внутрь, не давая ни вдохнуть, ни подумать. И всё, что Эрик смог, — это захрипеть, вжимаясь спиной в холодный металл, и чувствовать, как его собственное тело всё больше предаёт его. — Встань, — выдохнул Кайл, разрывая поцелуй. Его губы блестели слюной, покрасневшие, дикие. — Встань, жирный ублюдок.       Он резко дёрнул Эрика за руку, таща в тень за ржавую горку. Эрик, ошарашенный и тяжело дышащий, плёлся за ним, чувствуя, как ноги сами несут его, будто он был привязан к Кайлу невидимой цепью. — Кайл, ты что… — попытался он вставить свою обычную ехидность, но голос сорвался, вышел хриплым, почти испуганным. — Заткнись, — отрезал Кайл, вжимая его спиной в облупленный металл. Холод пронзил даже через тонкую куртку, и Эрик дёрнулся. Колено Кайла жёстко упёрлось между его бёдер, придавливая. — Ты показал мне, как это делается. Теперь моя очередь.       Его руки, сильные и цепкие, вцепились в жирные бока Эрика, так, что кожа болезненно замялась под пальцами. Слишком грубо, слишком властно. Пальцы скользнули под мятую футболку, впились в дряблую, влажную от пота кожу. Эрик дёрнулся, рванул воздух ртом — и застонал, низко, хрипло, будто ударили в самое нутро. — Ты же сам этого хотел, Картман, — прошипел Кайл прямо в ухо, и от его горячего, пропитанного хмелем и травой дыхания у Эрика всё тело пробежало мурашками.       Металлическая молния джинсов разошлась со скрипом. Холодный воздух ударил в низ живота, и Эрик выгнулся, задыхаясь, словно его распахнули настежь. Он замер, но не от страха — от того, что каждое прикосновение Кайла отзывалось в нём шоком, вспышкой, предательской волной удовольствия. «Охуеть… Это реально происходит. Он сам. Этот ёбаный рыжий моралист сам меня жмёт и сам залез в мои штаны. Но, бля… почему для этого ему нужна трава? Почему только обдолбанный он на это решается? Он должен был бы хотеть меня трезвым! По-настоящему!Я — его главный выбор, а не чёртов косяк.»       Одной рукой Кайл держал его, словно прибив к этой ржавой железяке, а другой дёрнул за молнию. Потные джинсы Эрика трещали в швах, будто сопротивлялись, но не могли — металлический звук резанул по ушам, как издёвка. Эрик застыл. Всё внутри рванулось в разные стороны: страх, злость, и эта мерзкая, липкая волна возбуждения, от которой хотелось блевать и орать одновременно. Тело предавало его, отзывалось на каждое грубое движение Кайла, на это животное давление. Он чувствовал себя загнанным в угол. Это было неправильно. Отвратительно. И, сука, лучшее, что с ним происходило в жизни. Холодный воздух ударил по оголённой коже. Эрик вздрогнул, и его жир затрясся мелкой дрожью. И тут пальцы Кайла шершавые, холодные, они впились в его голую, потную плоть. Они не ласкали. Они мяли толстые бока, сжимали валики жира на животе, тыкали в дряблую, податливую кожу, будто проверяя её на мягкость и слойность. — Ай! — взвизгнул Эрик, но в его голосе прозвучало скорее удовольствие, чем боль. — Аккуратнее! Я же не тесто!       Кайл проигнорировал. Он наклонился, и его губы прикоснулись к Эриковой шее. Но не для поцелуя. Он с наслаждением вдохнул его запах — запах пота и дешёвой еды. Потом провёл шершавым языком по солёной коже от ключицы до уха, смакуя её вкус и текстуру. Ошеломлённый, опьянённый собственной покорностью и грубыми ласками, Эрик на миг возомнил, что ситуация возвращается под его контроль. Сквозь туман возбуждения в его жирной голове пронеслась мысль: «Ладно, еврейчик, поиграли в твои игры, теперь моя очередь.»       С низким, влажным хрипом он попытался перехватить инициативу. Его пухлые, потные руки обвились вокруг относительно тонкой талии Кайла, пытаясь с силой притянуть его к себе, в мягкие, податливые объятия своего живота. Пальцы Эрика полезли вниз, к поясу Кайла, жадно пытаясь нащупать и сжать его ягодицы через ткань джинсов. «Вот так, жид... Сейчас я тебе покажу, кто тут главный.» Это была роковая ошибка.       Реакция Кайла была мгновенной и яростной. Его лицо, всего секунду назад отрешённое, исказилось в чистой ярости. Он не сказал ни слова. Просто резко вырвался из объятий, и его сжатая в кулак рука со всей силы врезалась Эрику в щёку. ХЛОП! Звук был громким, сочным, отдача прошла по всей Эриковой тушке, заставив жир на его теле затрястись. — АЙ! БЛЯДЬ! — взревел Эрик, больше от неожиданности и унижения, чем от боли. Он отшатнулся, хватая себя за щёку, на которой уже проступал красный след. — Ты чё, долбоёб, ахуел совсем?! Я же просто... — Ты, похоже, совсем охуел, — сказал Кайл тихо, но так отчётливо, что каждое слово било по ушам, как пощёчина.       Кайл шагнул ближе, и Эрик, не успев подумать, дёрнулся назад, спиной врезавшись в ледяное железо горки. — Я тебе разрешал меня лапать? — прошипел он, склонившись почти вплотную. «Ха, ну всё ясно. Чтобы подступиться ко мне, тебе понадобилась трава. Без этого ты бы и шагу не сделал. Ты ж без кайфа трус, Кайл. И это делает тебя ещё слаще, потому что, хочешь ты или нет, ты всё равно пришёл ко мне.»       Кайл резко шагнул вперёд и с такой злостью вцепился пальцами в подбородок Эрика, что у того щёки жалобно смялись. Он заставил его поднять голову и смотреть прямо в свои горящие глаза. — Нет, Картман, — выдохнул он, тихо, но так, что в голосе звенела сталь. — Это не твой спектакль. Это я решаю, что будет. С тобой. С твоим жалким телом. Понял? Эрик хотел отшутиться, но в горле застрял только сип. Он дёрнулся, пробурчал что-то вроде: — Да иди ты на хр… Но договорить не успел. Кайл толкнул его в грудь так, что воздух вышибло из лёгких. — На колени, жирный ублюдок, — сказал он холодно, без лишних эмоций, будто отдавал приказ собаке. Эрик захрипел от возмущения, глаза расширились: — Хрен тебе, я…       Резкий рывок за волосы перебил слова. Боль пронзила голову, Картман вскрикнул и инстинктивно согнулся. Следующий удар — жёсткий пинок под колено. Нога не выдержала, и вся туша Эрика, бесславно потеряв равновесие, грохнулась на землю. Он оказался на коленях, его жирный живот нелепо повис между бёдер, а ладони судорожно упирались в землю, пытаясь подняться. Кайл склонился над ним, прижимая пальцы к его макушке. — Видишь, как легко ты падаешь, — прошипел он. — Всё твоё «величие» рушится от одного моего движения. Эрик задыхался, униженный, но в его глазах мелькнул дикий, маниакальный блеск — словно даже в этом он находил своё извращённое удовольствие. «Бляяядь… Вот же ублюдок… Как он вообще посмел? …у меня, сука, опять стоит?!» — Вот так-то лучше, — почти мурлыкнул Кайл, глядя сверху вниз, и прижал подошву к плечу Эрика, удерживая его на месте. — Сиди смирно. Эрик заскрипел зубами, лицо налилось злостью, но в глазах читалось другое. Непрошеное. Запрещённое. Его руки дёрнулись, отталкивая ногу Кайла. — Да пошёл ты, я не буду!.. Удар пришёлся чётко в грудь. Не сильный, но оскорбительный до глубины души. Воздух вырвался из лёгких, Эрик захрипел и едва не повалился назад. — Я сказал, не шевелись, — голос Кайла оставался ровным, но холодное железо в нём било сильнее крика. — И рот закрой. У него сегодня другое назначение. Резкий рывок за волосы заставил Эрика вскрикнуть, голова откинулась назад. Он дёргался, матерился, пытался вывернуться, но каждый его протест встречал мгновенный ответ: щипок, удар, грубое давление. Кайл владел ситуацией, шаг за шагом лишая Эрика всех рычагов. Его лицо горело от унижения, глаза налились слезами злости и стыда. Но тело, это предательское, жирное, дрожало от возбуждения. Каждое движение Кайла — новый удар по самолюбию, и вместе с тем новая искра в огне, от которого Эрик уже не мог отмахнуться. Он опустил руки, дыхание сбилось, сопротивление вытекло вместе с остатками гордости. Он стоял на коленях, униженный, поверженный, но внутри обезумевший от сладости этого позорного подчинения. «Ебать… кайф. Я даже в самых влажных фантазиях не представлял, что он возьмёт и сам на меня полезет. Без прелюдий, без моралей, без своей вечной еврейской правильности. Просто схватил и делает, что хочет. Это бля точно сон.» Он двинулся вперёд, снова грубо схватив Эрика за волосы, принуждая его принять нужное положение. Эрик сопротивлялся, бормоча проклятия, пытаясь отворачиваться, но Кайл был неумолим. Каждая попытка неповиновения встречала жёсткий ответ: щипок, удар, грубое давление. «Интересно, далеко ли он зайдёт? Дожмёт до конца или в какой-то момент струсит? Ха-ха, посмотрим, мистер правильность.»       Эрик прикрыл глаза и даже ухмыльнулся, чувствуя, как его собственное тело предательски дрожит от возбуждения. Внутри него всё гудело, смесь унижения, похоти и торжества. Он смаковал каждую секунду этого абсурда, потому что всё происходящее было хуже сна и лучше любой победы. Он позволил себе расслабиться, смириться с тем, что роль поменялась. Что теперь Кайл главный. И в этом, как ни странно, было что-то сладкое. Наблюдать, что он ещё выкинет, куда зайдёт, на что у него хватит наглости и смелости. Эрик замер на коленях, его массивное тело дрожало от противоречивых импульсов, ярости и невероятного, извращённого возбуждения. Он ненавидел каждую секунду этого. Он обожал каждую секунду этого. Кайл стоял над ним, дыша ровно и холодно. Его глаза, всё ещё остекленевшие от травы и алкоголя, теперь светились новой эмоцией — безраздельной властью. Он смотрел на распластанного Картмана, как на свою законную собственность. — Ну что, жирный? — его голос был тихим, но резал слух, как стекло. — Успокоился? Или нужно ещё раз тебя поставить на место? Эрик попытался что-то пробурчать, но слова застряли в горле, превратившись в невнятное хрипение. Его пухлые губы дрожали. — Молчишь? — Кайл ухмыльнулся. — Правильно. Говорить тебе не надо. Твоя задача — слушаться. Он провёл рукой по своей ширинке, многозначительно похлопывая по выпуклости. Эрик невольно потянулся к ней, движимый смесью страха, ненависти и порочного любопытства. Но Кайл резко одёрнул его, отстранившись. — А кто тебе разрешил двигаться? — его голос стал опасным. — Сиди смирно. И смотри.       Он медленно, с наслаждением растягивая момент, стал расстёгивать свою молнию. Звук молнии прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Эрик замер, затаив дыхание, его глаза расширились. Он видел каждое движение Кайла, каждую тень на его лице.Кайл не спешил. Он наслаждался моментом, властью над этим огромным, беспомощным телом у своих ног. Он снова приставил ногу к Эриковому плечу, нажимая чуть сильнее, заставляя того прочно усесться на пятки. — Тебе нравится быть таким? — Кайл наклонился чуть ближе. — Быть моим большим, жирным ковриком? Моей игрушкой? Эрик пытался выдать что-то вроде протеста, но из его горла вырвался лишь сдавленный, влажный звук. Его собственное тело предавало его, откликаясь на унижение и власть диким, животным возбуждением. — Молчишь? — Кайл ухмыльнулся ещё шире. — Значит, нравится. Он наконец достал свой член. Эрик невольно ахнул, его глаза вытаращились. Это было одновременно отвратительно и завораживающе. — Вот видишь? — Кайл провёл рукой по своему напряжённому члену, глядя прямо в глаза Эрику. — Это всё из-за тебя. Из-за того, какой ты послушный и жалкий. Он сделал шаг вперёд, приближаясь к лицу Эрика. — А теперь открой свой грязный рот, жирдяй, — его голос стал низким и властным. — И покажи, на что ты действительно годишься.       Эрик замер на мгновение, его мозг лихорадочно пытался обработать унижение, ярость и порочное возбуждение. Но его тело уже приняло решение. Он медленно, покорно приоткрыл рот. Кайл с удовлетворённым урчанием двинулся вперёд, грубо схватив Эрика за волосы и направляя его голову. Грубой толчке бедер Кайла было шоком. Эрик подавился, его глаза залились слезами. Он попыталось отодвинуться, закашляться, но Кайл железной хваткой держал его за волосы, не позволяя отступить ни на сантиметр. — Глотай, уёбок, — прорычал Кайл сверху, его голос хрипел от напряжения. — Не выёживайся. «Блять-блять-блять! Он меня задушит! Он же весь в глотку влазит! Ёбаный извращенец! Слишком хорошо...»       Его собственное тело предавало его с потрохами. Несмотря на шок, рвотные позывы и унижение, волны порочного удовольствия накатывали на него, заставляя жирный живот подрагивать, а руки беспомошно уцепиться за Кайловы бёдра не чтобы оттолкнуть, а чтобы хоть как-то удержать равновесие в этом водовороте позора. Кайл не давал ему опомниться. Он двигался грубо, резко, глубоко, используя его рот как бездушный инструмент для своего удовольствия. Каждое движение было актом доминирования, унижения, напоминанием, кто здесь главный. — Вот так... вот так, жирная сучка, — тяжело дыша, шипел Кайл, одной рукой держа его за голову, а другой сжимая Эрикову жирную щеку. — Нравится, да? Нравится быть моей личный жирной игрушкой? Эрик не мог ответить. Он мог только хрипеть, давиться и покорно принимать всё, что ему давали. Слюна и слёзы текли по его лицу, смешиваясь и капая на его огромный, трясущийся живот. Внезапно Кайл резко вытащил себя из его рта. Эрик рухнул вперёд, тяжело дыша, облизывая распухшие, онемевшие губы. — Не кончай ещё, — приказал Кайл, похлопывая его по щеке своим членом. — Я тебе не разрешал. «Да я блядь и не собирался! Хотя... чёрт...» — Встань, — Кайл отступил на шаг, смотря на него с холодным презрением. — Повернись к горке. И обопрись на неё руками. Эрик, всё ещё дрожа, попытался подняться. Его колени подкашивались, тело не слушалось. Он с трудом развернулся и упёрся руками в холодный, липкий металл. Его огромная, голая задница, выпирающая из спущенных джинсов, оказалась полностью беззащитной перед Кайлом. «Что?.. Ты, блядь… серьёзно?..» — пронеслось в голове Эрика. Сердце ухнуло в пятки. Это выглядело не как шутка, не как угроза. Кайл реально собирался это сделать. Те же самые пальцы, холодные, липкие от слюны, грубо втиснулись между его ягодиц, раздвигая их без малейшей жалости. Эрик дернулся всем телом и взвыл — от неожиданности, боли и того, что происходило на самом деле. — Заткнись, — рыкнул Кайл, и не дав ему опомниться, резко, безо всякой подготовки, сунул палец внутрь. Только слюна служили ему «смазкой». Боль была острой и жгучей. Эрик закричал в очередной раз, пытаясь вырваться, но Кайл всей тяжестью своего тела прижал его к горке, не давая пошевелиться. — Я сказал, не дёргайся! — он ввёл палец глубже, вызывая новый стон. — Расслабься, жирдяй. Твоя жопа и так достаточно широкая. — АЙ, БЛЯДЬ! БОЛЬНО! — завопил Эрик, захлёбываясь то ли слюной, то ли собственной обидой. — ВЫТАЩИ, НАХЕР, ВЫТАЩИ! Его собственное тело снова предавало его. После первоначальной резкой боли пошла странная, разливаясь теплота, заставляющая его слабеть и всё глубже прогибаться под Кайлом. Его тихие стоны постепенно сменились на предательски похожие на поскуливание. Кайл, чувствуя это, усмехнулся. — Вот видишь? — он добавил второй палец, растягивая его, причиняя боль, смешанную с невыносимым удовольствием. — Твоя жирная туша создана для этого. Чтобы на ней ездили. Он наклонился, прижавшись всем телом к Эриковой спине, и прошипел прямо в ухо: — Готовься, Картман. Волна животного удовольствия, порождённого болью и унижением, накатила на Эрика, затуманивая его сознание. Но глубоко внутри его жирной, маниакальной натуры зашевелилось что-то тёмное и властное. Ему не просто нравилось быть снизу — ему нравилось контролировать. А здесь контроля не было. Совсем. «Вот же сука... Он надо мной издевается... Как над последним говном... Нет, так не пойдёт. Так не пойдёт!» Когда Кайл снова грубо дёрнул его за волосы, прижимая к горке, в Эрике что-то щёлкнуло. Ярость, гораздо более чистая и ядовитая, чем любое возбуждение, заставила его двинуться. — ХВААТИТ! — он рванулся с неожиданной для своей тушки силой, отбрасывая Кайла назад. — Я тебе покажу, кто тут дырка! — он сипел, его пухлые пальцы впились в Кайловы плечи. — Я тебя в асфальт вдавлю, ублюдок! Это уже почти не напоминало секс. Это была драка. Грязная, животная, на грани настоящей жестокости. Они катались по гравию, царапая друг друга, пытаясь занять верхнюю позицию. Эрик, используя свой вес, почти придавил Кайла, но тот вывернулся с гибкостью змеи и впился зубами ему в предплечье. — АЙ, СУКА! — заорал Картман, дёрнувшись. «Вот же тварь! Кусается! Но чёрт... эта боль... она такая... чистая...» На секунду они замерли, тяжело дыша, сцепившись в мерзкой, потной схватке. И в этот момент Кайл, тяжело дыша, прошипел прямо в его лицо: — Нравится? Нравится, когда сопротивляюсь, жирный уёбок? Чувствуешь, как твоя жировая тушка горит?       И он неожиданно резко двинул бёдрами, напоминая Эрику, что они всё ещё соединены самым интимным и похабным образом. От неожиданности и возобновившегося трения Эрик издал жалкий стон, и его хватка ослабла. Этим мгновением Кайл и воспользовался. С рыком он перекатил Эрика на спину и снова оказался сверху, придавив его своим весом. Но на этот раз он не просто продолжил — он начал двигаться с удвоенной, яростной силой, как бы наказывая его за неповиновение. — Я сказал не дёргайся! — он вбивал в него каждое слово вместе с новым толчком. — Твоя работа лежать и принимать! Эрик, придавленный, снова почувствовал, как контроль ускользает. Но на этот раз ярость смешалась с чем-то другим — с порочным, глубоким удовлетворением от того, что его попытка бунта была так жёстко и быстро подавлена. «Вот же жёсткий ублюдок... Не даёт спуску... Совсем... Аж дыхание перехватило... Блядь... да... вот так... накажи свою непослушную жирную сучку...»       Он закинул голову назад, и из его горла вырвался длинный, хриплый стон — стон поражения, принятия и невероятного, извращённого наслаждения. Его тело, огромное и побеждённое, окончательно обмякло под Кайлом, отдаваясь на волю победителя. Бунт был подавлен. Игра была окончена. Подавленный, прижатый к холодному гравию всем весом Кайла, Эрик замер. Его бунт был сломлен, ярость вытеснена животным, покорным страхом и.… обжигающим стыдливым возбуждением. Кайл двигался теперь с методичной, безжалостной жестокостью, каждый точек был глубже и болезненнее предыдущего, каждый звук отдавался в Эриковой тушке унизительной волной. — Вот так... вот так, правильно, — Кайл тяжело дышал ему в ухо, его голос был хриплым от усилия и наслаждения властью. — Лежи и принимай. Как тебя и учили. Его пальцы снова впились в складки жира на Эриковых боках, сжимая, мня, оставляя синяки. Он откинулся назад, возвышаясь над Эриком, и принялся шлёпать его по огромной, трясущейся заднице. Громкие, сочные хлопки разносились по пустынной площадке. — Кто ты? — Кайл ударил его снова, сильнее. — Ай! Картман! — выдохнул Эрик, его щёки пылали от стыда. — Неправильно! — ещё удар. — Кто ты? — Эрик! Эрик Теодор... — Снова неправильно! — Кайл наклонился вперёд, грубо схватив его за подбородок. —Ты — моя дырявая, жирная шлюха. Моя, понял, блядь?! «Да пошёл ты! Я никогда... Ой, бля...» Он промолчал, и Кайл с силой вдавил его голову в гравий. — Я сказал, повтори! — Твоя... твоя. шлюха... — прохрипел Эрик, с ненавистью к самому себе. — Какая? — Кайл не отпускал. — Дырявая... — Эрик закрыл глаза, чувствуя, как по его вискам катятся горячие слёзы. — И? — ... жирная шлюха...       Кайл удовлетворённо хмыкнул и выпрямился, возобновив движения. Они стали ещё жёстче, ещё беспощаднее. Он словно наказывал его за каждую секунду неповиновения, за каждую каплю былого высокомерия. Эрик лежал пластом, его сознание плавало. Боль, унижение, власть Кайла над ним, всё это слилось в один сплошной огненный шквал ощущений. Он больше не пытался бороться. Его огромное, неповоротливое тело полностью принадлежало другому. И в глубине души, в самой тёмной её части, ему это нравилось. Нравилось до остервенения. — Кончай, — внезапно приказал Кайл, его голос сорвался, выдавая собственное приближающееся завершение. — Кончай, жирдяй.       Это был последний акт унижения — приказ испытать удовольствие. И тело Эрика, преданное и покорное, послушалось. С громким, жирным стоном, сотрясающим всё его существо, его накрыло. Волны судорог прокатились по его животу, он беспомощно затрясся под Кайлом, рыдая и стеная от стыда и наслаждения. Через мгновение его собственное тело дёрнулось от глухого рыка Кайла и чувства его горячего субстанции во внутри. Кайл на несколько секунд обмяк на нём, тяжело дыша, а затем без всяких нежностей поднялся. Он молча застегнул змейку, глядя на распластанного, всхлипывающего Эрика с холодным, безразличным презрением. — Вставай, — бросил он ему через плечо, уже отворачиваясь. — И убери за собой свою вонючую тушу. Надоел.       Эрик лежал на гравии, как выброшенная тушка. Всё его огромное тело било мелкой, унизительной дрожью. Слёзы, сопли и слюна размазались по его лицу. Внутри всё горело и ныло — и от грубого обращения, и от дикого, неприкрытого стыда. Он слышал, как Кайл застегнул ширинку. Звук молнии прозвучал как приговор. Потом шаги, удаляющиеся по гравию. Эрик не сразу смог пошевелиться. Его разум пытался осознать, что только что произошло. Его использовали, унизили, выбросили, как использованную салфетку. И самое ужасное, его собственная плоть до сих пор сладостно пульсировала в память о насилии. «Встать. Надо встать. Он уйдёт. Этот ублюдок... Он посмел... посмел так со мной.»       С огромным трудом, кряхтя и рыча от боли и унижения, он перекатился на бок. Его джинсы были спущены до колен, обнажая его массивную, покрасневшую и липкую от пота и других выделений задницу. Он судорожно потянул их наверх, пальцы плохо слушались. Молния заедала. — Кайл... — хрипло позвал он, но в ответ услышал лишь хлопок дверцы машины где-то вдалеке и рёв уезжающего двигателя. Его бросили. Здесь. Одного. В таком виде. Ярость, горячая и слепая, наконец прорвалась сквозь стыд и ошеломление. Он с силой швырнул в темноту камень, который больно впился ему в ладонь. — КАААЙЛ! — заорал он, и его голос сорвался на визгливую истерику. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! СЛЫШИШЬ? Я ВЫРЕЖУ ТВОЮ ЕБУЧУЮ ПЕЧЕНКУ И СЖАРЮ ЕЁ НА ЗАВТРАК!       Он орал, пока горло не стало першить, пока слёзы не перестали течь. Но вокруг была только ночная тишина и равнодушные звёзды. Его крики постепенно сменились на тяжёлые, надрывные всхлипы. Он подтянул колени к своему огромному, дрожащему животу и обхватил себя за плечи, пытаясь стать меньше, спрятаться. Но его тело, такое огромное, такое беспомощное, не давало ему убежать от самого себя. «Он использовал меня... Он сделал со мной вот это... и ушёл... Я теперь... я испорченный. Навсегда.»       Он сидел так, может, минуту, может, десять. Потом с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал, как по его внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое и липкое. Он почувствовал тошноту. Шаркая ногами, он поплёкся по направлению к дому. Его походка была перекошенной, неестественной. Прохожие, если бы они были, смотрели бы на него с омерзением и жалостью. «Никому ни слова. Никто не должен знать. Никогда. Это моя тайна. Моя грязная, вонючая тайна.»       Но глубоко внутри, под слоями ненависти, стыда и ярости, шевелился крошечный, жуткий червь. Червь, который знал, что завтра он снова будет ждать. Ждать сообщения. Ждать взгляда. Ждать того, чтобы снова быть униженным. Потому что это было самое отвратительное и самое настоящее, что он когда-либо чувствовал.