coda.

Валя верил, что отсрочит взрыв, придержав секундную стрелку. Скорость росла на оборотах. Ладони нарвало, но он хватался лишь крепче. Герой – летело последнеминутным трусам, шедшим голой грудью на гранату. Нечестная, но понятная смерть. Очень простая. Полная храброго детского счастья. А дальше – мрак. Валя прижал к губам его почерневшие пальцы. Он плутал за кулисами – словно по дремлющему летнему саду. Сквозь сон проклевывались птицы, юные, голосистые, нетерпимые к лишним минутам отдыха и тишины, и Валя вырвался в их гомон первым. Вожак предрассветных певчих. Данин смешок призрачно щекотнул ухо. Украдкой – в ней же снисходительно. То ли снежничал, то ли сострил, извечная загадка. Уже как жизнь Валя над ней корпел. Наконец – вдали от скалящихся объективов. Точно портьера тяжело рухнула и отсекла весь шум. Это был набат перед началом. Оттепель дивного нового мира. Вдох разорвал плотину, и Валя вновь захлебнулся дикой романтикой. Скулежом пораженных. Смехом. Горячими зубами. Слезным воем на недостижимое светило. Всем, что гриоты стягивали в приземленный мир. Валя перекрывал их бойкий стайный лай собственным. Гордым – потому что победным. Следом с паучьим проворством вползли камеры. Хищно скользнули по людям. Забились под влажные воротники, манжеты, в прорехи сердечных мышц. Липкие мертвые глаза. А достаточно ли ты – не ты, чтобы вписаться? Валя встречал их ухмылкой. Знал, что достаточно. Он привычкой обшарил пустые карманы брюк. Одни очертания пачки дарили опору, но Валя лишился и этой слабости. Очередной круг, новый оборот. Леденящий кровь цокот. Его бомба сладко потрескивала вдалеке, во всплеске первых ненужных наставлений. Даня ненавидел их даже сильнее, чем завираться благодарностью в ответ. Валю болтал по сторонам тот же безликий поток. Федя, скромно мелькнувший в глуби, казался выстраданным финишем. Валя добрался в три широких шага, повис на его шее, глухой к своему рвущемуся хохоту. Самому чистому. Его сжали с готовностью – и в облегчении, родную, выуженную из сплошного хаоса крупицу. Федя так же беззвучно смеялся ему в плечо. Они смаковали одно и общее. Не в полной мере – позже догонит по-настоящему. В затылке зудело обернуться и жадно нащупать Даню взглядом. Выудить из сгустившейся толпы. Мысль о победе Валя строго прятал в задвинутом ящике. Их вымученный, выборенный шанс звучать. Стабильно сорванное к концу дня горло. Судороги в пальцах. Исчерканный куплет, десятки раз высеченный с нуля. Искусанные губы, волокнистые колпачки ручек. И это был лишь вечер их рутинной вереницы. Единственное, что Валя мог, в дань общей жертвы – дождаться Даню. Робкого времени наедине. Надломить триумф пополам, как стащенную с праздничного стола краюшку. Горячая, с хрустящей трещинкой, мне, тебе. Жевать ее, швыряя гальку вниз с корнистого обрыва. Олимп, без малого, и они сверху – юные, но уже боги, палками ворошащие людской муравейник. До сегодня – последний раз, когда Валя ощущал себя неуязвимым. Он торопливо отпрянул, держа и держась за Федины плечи, чтобы их не смыло течением – назад, в череду похлопываний и поцелуев. — Мы с Даней отойдем, — Валя бросил невзначай. Будто на пару слов, перекур или согласовать на какое время бронировать студию. — Ненадолго. Подстрахуешь? Валя мечтал схватить Даню на руки, покружить и завалиться в груду коробок ближайшей служебки. Там и целоваться. Официально – как представители своей страны на Евровидении. Что ж, это будоражило. Федя сам нащупал их сокровенную границу. Тонко чувствовал, что позволено, а куда вовсе не соваться. Ловил в ночи их дымные шепотки. Они растворялись в воздухе быстрее, чем он пересекал порог. Это были домашние, изнеженные тайны, прикрытые от юрких чужих носов. Право, которое Федя уважал. Он кивнул, и Валя уронил плечи в облегчении. Их затоптали бы, может, не сразу, но неизбежно, как Даня бы не задирал павлиний хвост, не задержись рядом Федя. С ледяным терпением держащий группу на плаву. С каким бы рвением, по ряду детских причин, его ни выталкивали. Федя упрямо поднимался, отряхивался и стерег их общий покой. Даня не согласился бы – ну, разумеется, – но порой они банально его не заслуживали. — Порядок все? — спросил Федя негромко. Учуял, видимо, свое, фальшиво дрогнувшую нотку. Вечно навостренные уши. Мягкое волнение, готовое тут же отпрянуть при сопротивлении. Как прилив, едва задевающий щиколотки. Валя зажевал истерический смешок, стрельнув по сторонам глазами. Пока еще да. Он открыл рот с тонной оправданий, в которых Федя не нуждался, но так ведь было нужно – и углядел родную макушку. Даня перетек из одних рук в следующие и понесся дальше. Ближе к отбору он правда меньше ел. По заострившимся плечам, спине, иной раз – скрип зубами – талии скользили бесконечные ладони. Даня бесился, не мог не. Это читалось в бескровном напряжении губ. Оно и рядом не стояло с жаром ревности, которым тлел Валя. И вот так – тоже было нужно. С какой свободой, в пьянящем огне, казалось, и кичливой, они трогали Данины локти. Сжимали, гладили и потирали, там, где Валя считал секунды до отпрыгнуть. До того, как нежный жест выбьется за рамки допустимого – для братьев. — Порядок, — подтвердил Валя, едва разлепив губы. По-прежнему не видя никого кроме. Федя заслужил повеселиться. Отключить голову и отдохнуть перед пластом изнурительной работы. Валя желал ему этого чуть с меньшей силой, чем сократить дистанцию до Дани. Десятка два человек. Цепочка ниочемных диалогов. Улыбка, уже кровящая в уголках – и тогда Даня. Вполуха слушая вопросы, Валя держал взглядом его силуэт. Слегка сутулая хрупкая фигурка, как под гнетом – так огорошена вниманием. О Даню запросто обманывались. Скромников все любили. Таких хотелось нахваливать, трепать по холке, пока хороший мальчик сам, по долгу, не лизнет протянутую руку. Дотянись, Даня в клочья бы ее разгрыз. Валя следил, притаившись за чьим-то плечом, как нетерпимо он воевал с собой же. Со своей теменью, битком набившей межтканевое пространство. Даня сверкал ею и отводил глаза, от тех, кто так настырно лез в объятия. Боялся задеть ненароком. Очень боялся. Человеческий вихрь выплюнул Валю прямо в его сведенные брови. Стоящей кругом симфонии убавили громкость. Валя умел жонглировать словами. Целиком они в нем попросту не умещались. Пара-тройка подло норовила улизнуть. Там, где другие немели, он легко подхватывал сорвавшийся темп. Так спешил сюда, сжать Дане кисть, юркнув в балахонистый рукав, что, оказавшись нос к носу, не мог и звука выдавить. Валя, конечно, мог – в легких щемило жалостью. Каждая секунда промедления казалась преступлением. Даню рвало сгрести, уволочь в крепкой охапке. Даже если в лицо протестующе вопьются ногти. Не первый, не последний раз. Его скулы остро подчеркнула тень. Щеки будто впали сильнее – за эти двадцать минут порознь, – зацелованные кучей пустословных ртов. Краснели они только под Валиным. Даня влачил в себе бездну. Породнившуюся боль. Стыдные, нерожденные песни, его собственные, их с Валей общие. Неслышные пока ничьим ушам. В который раз Валя ужаснулся неизбежности сразиться с тьмой однажды – за свою любовь. Он аккуратно тронул пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в соседнее запястье. Привлек блуждающий Данин взгляд. Вскользь, вяло погладил висок костяшками – все силы уходили на держать нежность в узде. Посмотри на меня. Ну, я ведь здесь. Расцепи зубы. Запрячь рысьи кровавые клыки, я подхвачу. Подушечки перетекли Дане на щеку, которая, Валя усердно убеждал себя, еще блестела его поцелуем. Мгновенно ее отдернул. Все знали, что они семья. Их неусыпно изучали, эти смешки, подколки, переглядки – и все равно через пальцы. Многое сходило с рук. Валя расшатывал границу, но всегда помнил об играх со спичками и на ком ответственности больше. Придержанный выдох. Они могли и в этот раз податься с песней Дани. Это была сложная мысль. Из касты внезапных, но вечно бередивших поверхность. Валя подумал, что третьего – только возможного – провала Даня мог просто не вынести. Да, заря четвертого десятка, но он взрослел иначе. Как брошенный на линию огня ребенок. Сразу в солдатский котел, до самого первого шага. Когда-то Валя, как и все вокруг, мостил каску на его крохкий череп. Самому пришлось повзрослеть. Даня со спесью вытанцовывал высоты, для Вали, может, и непреодолимые. Сопряжение двух полярностей. Там, где Валя без одышки пер бульдозером, Данино птичье сердечко надрывалось. Иначе бы не сработались. Валя берег его мальчишескую середку. В песню вплел. Пока проба пера – естественно, можно было и лучше. И любить Даню сильнее, сочинять смелее, ссылаясь на лирический вымысел. Бывало. Даня годами так водил всех за нос над очевидным. Его кожа была теплой, пока недоступной. Будто весенняя рыхлая почва, за ночь обросшая снежной коркой. Кончики пальцев приятно покалывало. Валя спрятал за спину неугомонные руки. — Ты тут? — он позвал невесомо, едва различимо на фоне яркого галдежа. Даня взглянул осмысленнее – но нет, не тут. Даня спускался на сцену прошлогоднего отбора. Псих – затылком к камере, жюри, публике и остальному миру, – и прямо в брата пел о горькой любви. Валя видел свое с гитарой отражение в бусинах-глазах. Склонившись, пока не вытеснил из своего и Даниного поля зрения посторонних, он дернул подбородком вбок. Каплю надменно – но именно так Дане и нравилось. Быть выше и вдвоем. — И шанса не было, — Валя скорчил серьезность, и только ухмылка, дурацкая, косая, рвала его из образа. Он вальсировал на возвышении. На их глазах, с кубком, с Даней в руках, квадрат за четким квадратом. Валиной виной они здесь со многими сдружились – неоспоримыми талантами. Хорошими людьми. Есть чему поучиться. Но у них был свой язык. Инстинктивный. Непереводимый, как ранний детский лепет. Прямиком из вечнозеленого лета. Когда они гоняли других мальчишек, слабых тем, что одиночки, по школьным коридорам. С хохотом прятались за угол, тоже вдвоем – и только вдвоем. Валя зажимал рты им обоим, Даня громко задыхался ему в ухо. Боялся, но с каким весельем. Валя не удержался – и притянул его тревожным порывом. Тихо вздохнул, игнорируя гурьбу, кишащую за Даниным плечом. Они уже дышали на счет перед выступлением, почти у сцены, за спиной Феди, загородившего их от соперников и вездесущих камер. Валя без особых усилий угадывал приближающуюся панику, но это было другое. Даня был совершенно спокоен. — Дань, — Валя шепнул. Выдохом, тоже рассчитанным, задел его чувствительное ухо. — Данечка. Ну чего же ты? Вале хотелось накрыть его ломкие изгибы, врыть в себя, зализать грубые рубцы, оставленные его же и чужими непахнущими ножами. Скрыть от целого мира – все равно не поймет. Он еще справлялся. Это Даня жил установкой «они не поняли, а значит, недостойны», и его это спасало. Валя блаженно нырнул в только им зацелованную шевелюру. — Ты представляешь, как я горжусь? Беззвучное фырканье ему померещилось. Даня оттает до дома. Шампанское, бесстыже свистнутое с афтепати, но победителям все было можно. Отдельно – заваренный натруженному горлу чай. Колени, заброшенные поверх Валиных. Запястья, сплошь в поцелуях – все после того, как Даня исполнит их птичку на клавишах. Еще раз – только Вале. Она писалась ради нежной акустики. И где-то там, дальше по списку, числилось Евровидение. Даня не обнял ответом, не прислонился, утомленно, капитулируя – сдаюсь, я ведь тебя тоже, – как привык обмирать в Валиных руках. Будто курок спускал, и другой мог расслабить окаменелые мышцы. Щелчок не наступал. И Валя ждал. Сурово, весь обратившись в лисий слух. Скользкий шорох, ткань по ткани. — Да, — с хрипом выдавил Даня, и Валя мигом отпрянул. С диковатой, затаенной жаждой впился в него глазами. — Поздравляю тебя. Даня сдержанно выпутался из скрещенных на талии предплечий. Крошечный, незначимый чужому взгляду жест – но Валя растерялся. Кисти пылали его зубастым следом. Даня казался тряпичным. Не как плюшевая кукла – как пугало, заклеванное, растянутое воронами на лоскутки. Стихия сталкивала его вниз, со склона, кубарем, и никто не знал, куда. Валя глядел в ночь – и бесстрашно расцеловывал ее в обе щеки, самые тенистые, точеные уступы. Всегда. Он не боялся рухнуть и сдернуть брата следом, не после жизни под запретом чувствовать. Рывком притянув Данин локоть, Валя зажал его между их телами. Пришлось ступить ближе. Он готов был шагать вперед, первым и даже единственным, столько, сколько Даня потребует. — Не надо мне здесь, — Валя вильнул к другому уху. Звучал холодно, вполголоса, чтобы на них не обернулись, но в горле першило. Он смял чужой рукав. — Это все ты. Только ты. Вообще все. Ткань свистнула с натугой – Даня отдернул руку, как обожженную. — Как они на тебя смотрят… Как на тебя смотрю я. Валя неуклонно напирал под шепот. Чуть покружил, выискивая положение, точку пересечения взглядов – и загородил их. Подставил собственную спину под плевки, издевки, все туда, господи. Дальше – от Даниной уязвимости. — Не на меня. Не на Федю. На тебя, — Даня закусил щеку изнутри. Валя боролся с импульсом встряхнуть его. — Видишь? Пару брошенных в их сторону улыбок Валя все же не отзеркалил. Не спохватился. Знал, что должен был – по негласному чемпионскому регламенту. Слишком поздно дошло. Даня и не собирался никого слушать. Видеть – в том числе. Он затыкал галдящие, бывало, враждебно, рты новой песней, вкусным, цельным сплетением мотивов и смыслов. Ступал на сцену, как на отвоеванный трон. И ему было к лицу. Даня стоял там, с братом, с Федей – но вспоминал слезную балладу о доме. Как по кровавым слогам вымучил ее из себя. С ненавистным воем вытолкнул – боль, свой сложный, терпкий путь на обозрение – и проиграл. Вот так. Скромно жалеть его из сторонки казалось равнодушием. И Валя взялся за победу. Щелкнуть этап отбора и вытолкнуть Даню туда, под драгоценные софиты, в признание. Плевать как, плевать даже, о чем петь – пробиться бы, и пусть поет, боже, просто поет. Как Валя сам бы ни за что не смог. Не приворожил бы – к себе. Дорога, вымощенная благими намерениями. Мимо шелестнули ведущие, и Валя вывернулся, тут же привалившись плечом к Даниному. Они синхронно улыбнулись, словно под счет – им. Нарочитая вежливость. Только паркет ножками не ковыряли. Даня старался, но переживал минимум вывих челюсти. Их снова фотографировали. Валю вынудили осторожно приобнять его талию. Перебиться крошками того, как безупречно Даня умещался в руку – последний пазл в оставшуюся выемку. Самая нелепая шутка из услышанных за жизнь. Валя смеялся, громко, за обоих, чтобы сглотнуть назревающий всхлип. Все должно было быть иначе. Предвестник конца – кадр на обычный телефон. За их спинами оглушительно стрельнуло игристое, и Даня рефлекторно дернулся. Уловив заминку перед первым тостом, Валя склонился к его шее. Кругом улыбки. Кругом оскалы. Это была последняя дрожащая попытка. — Я всего лишь подавал патроны. — Хватит, — Даня гранитно осек. Продолжил вымученно гримасничать публике. Его тело знобило, Валя ощущал нарастающий тремор. Звереныш, свалившийся в яму-ловушку. Страшащийся мягкости рук человека сильнее, чем ружейной очереди в лоб. Не выносил жалости. Особенно Валиной, на раздорожье моя-твоя песня. Но грань стиралась. Моя-твоя-наша песня. Мой текст, твоя строчка, моя партия, тобой подобранный аккорд – дуальное соцветие. Федя уже не лез, задыхался в тени. Даня отвел ему отдельную роль в своей истории. Вале, как оказалось, тоже. Даня ценил его песни – безусловно. Чистейший из языков любви. Его первая страсть обменивалась с ним мыслями через вторую. Ценил – но не сильнее собственных. Выношенных, выплаканных, вылепленных. Они с Валей были непокоримой, неделимой самостью – но музыку проживали по-разному. Поток оттеснил их в глубину, алкоголь – перенял общий фокус внимания. Впервые за вечер Даня коснулся Валиных пальцев. Само собой, лишь убедившись, что никто не смотрит. Само собой, не задержавшись надолго. Четверть часа, что их разделяла, сегодня растянулась в годы. — Ты написал хорошую песню, — Даня произнес это ровно. Вышколено. Без единой шероховатости – но такие слова не давались ему легко. Валя трезво это понимал. И что на человеческий это переводится как а я не смог. Начинается. Вале и так нельзя было утверждать – по правде, оно ведь никогда не заканчивалось. Весь прошлый год они мусолили поражение, их, но нет, Данино, его личным решением. Поднимали за ужином, подытоживали за завтраком. В такси, с бритвой у зеркала, реже – при Феде, на студии, в постели, в обнимку или взбешенно откатившись по бокам. Да, несправедливо. Да, место было нашим. И песня отличная. Но если нам удастся пройти с новой – мы благодарно примем победу, правда, Дань? Конечно, Валь. Скрепляли мягким поцелуем. Даня согласно кивал, пьяненный тем же азартом, – и как обычно поступал по-своему. Они вновь замерли лицом к лицу. От навалившейся тяжести у Вали подгибались колени. Хорошая песня. Самая, блять, лучшая. — Для тебя же писал. Даня блеснул возмущением и Валя сразу понял, кто, начиная с сегодня, спит на диване с кошкой. И вряд ли со всеми целыми конечностями. — Нет, — Даня зыркнул загнанно, съежившись, как от пощечины – словно Валя был способен на эту низость. — Не смей. Священная территория песен друг другу. Валя сам поджег фитиль, который прятал от искр. Он мог бы удариться в полемику, макнуть брата в очевидное, в свой контекст, любовь, голос выстоявшей певчей, что искала приют – но Даня не нуждался в этом. Он завернулся в доспех еще в гримерке. В мысль, что его песни оказалось недостаточно. Что не был интересен людям, когда пел не об их горе, а собственной агонии. О граненном, грустном доме – но доме же. — Для них, — процедил Даня, рассек воздух, обвел столпотворение. — Под конкурс. Вале свербело прикрыть его выпяченную грудку. Преодолеть разверзшуюся пропасть – и не такие перешагивал – только в этот раз, на той стороне его не ждали. — Но не втягивай меня, — просьба, но Даня все сделал, чтобы она звучала приказом. — Только чтобы я не расстроился. Валя гордился своей вымуштрованной дисциплиной. Он просто не позволил себе быть задетым – хотя бы сейчас. Рядом с Даней, которого и так ломало. Который норовил цапнуть еще кого-нибудь – не лететь же на дно в одиночку. Даня ненавидел вранье. Как канарейка, чующая утечку, первым его угадывал, срывался с жердочки. Ненавидел, как приходилось завираться год назад, лишь бы их приняли. Да, песня о близких за границей. Я тоскую. Ложь на лжи. Он толкал микрофон Вале и терпел копошение в своих грязных перьях. Поэт, замученный цензурой. Валя изворачивался, отмазывал их как только мог, и на него велись. Даня так не умел. Хотел уметь – и ничего не презирал сильнее. Вале за жизнь не дарили чего-нибудь интимнее этой песни. — Считаешь, я вру? — он поинтересовался. Беззлобно, едва задевая поверхность. Даня молча сгребал остатки самолюбия. Только повел плечом, и этого хватило. Словно любить можно было вразрез повестке, и ни за что – параллельно. Валя кивнул себе же. Потер вспотевший лоб, откинул кудри. Короткая, жалкая передышка. Через секунду, с оскоминой, он подмигивал уже в новый объектив. Их подзывали ребята, оставленные позади соперники, с Федей в обнимку, и если Дане было побоку, что происходит извне, Вале расчет не позволял глядеть мимо и дальше. — Я всем пытался угодить. Даня отмахнулся, как от глупости. — Оставь это для интервью, Валь. Очередная подножка. Валя досчитал до десяти по вызубренной методичке. Еще раз, и тогда выдохнул. Данины зубы щелкали на рукавах, тянулись дальше, к оголенным локтям. Предупреждали нападение. Всего лишь мальчик, Валин брат, дикий, замурзанный, шипящий на зверье, которое смело сунуться в его мякоть. Он с детства грел идею выплеснуть их историю на сцену. С Евровидения на дедовом трескучем телеке. Обертки конфет, сладкая газировка, спор по инерции, их двое. В комнате, в квартире, в мире. Вусмерть обиженный Даня. Тупица, мама запретила отсылать смски – и сам же тайком строчил свои с ее раскладушки. Маршрут был перестроен – Федя там вроде неплохо справлялся. — Идем, — скомандовал Валя, выискивая, куда бы улизнуть. Пока сам не вспылил. Пока – по-настоящему – не полыхнул Даня, и так пол вечера кружащий по грани. Десять минут тихого рая. С берсерком под боком – и все еще трепетным Валиным выбором. — Я тебе уже все сказал, — Даня в который раз вырвал из хватки запястье. Валя упрямо толкнул его перед собой, дальше по траектории. Просто иди, мать твою, я тебя прошу. — А я – нет. Даня кротко плелся впереди, каждым движением, беглым жестом, дернувшейся мышцей лица выпячивая недовольство. Быть здесь, с дышащим в затылок Валей. Слушать его и, прости господи, слушаться. Валя вцепился взглядом в Данин воротник. Намек на побег – и цапнет в загривок, дотащит, провинившегося, скулящего котенка. Строго следил, чтобы его не дернуло назад, в чуть пьяную толпу. Третья по коридору дверь – прочь из зала, лопнувшего визгом поздравлений. Их третья попытка взобраться на международную сцену. И порог Даня переступил с величием. Налетел сквозняк, и рукава встрепенулись лазурными крыльями. Обычная служебка. Тошные серо-голубые стены, поверх – слой старой скотчевой шелухи. Жиденький свет лампы. Пахло мокрым линолеумом. Шебуршанием под плинтусом. Коробки разнесло по комнате, и Даня склонился над памятью одной из них. Он замер по центру. Как отмерял – в равной удаленности от четырех стен. Ферзь, рассекший границу между черными и белыми. От Дани в нем осталось мало. Всесильная фигура. С карт-бланшем на любой возможный ход. Иногда Валя смотрел – и не способен был стряхнуть оторопь. Щеколды не было и в помине. Он бесшумно попятился, подпер дверь твердой спиной – предупредить толчок извне. Боялся всполошить Даню. Лишь бы не понял – они и здесь как на ладони. Даня упорно не оборачивался. Вале в уши вернулся треск сердечного счетчика. — Ты злишься на меня? Валя первым пронзил тишину, наперед зная ответ. Злись Даня на него, он бы взорвался раньше дверного щелчка. Пускал бы нож за ножом, ядовито, без продыху, не позволяя дать ни отпор, ни абсурдное оправдание. Но Вале хотелось – пусть со стыдом – услышать «нет, это не твоя вина». Убедиться, что не топчет сейчас Данину корону с лихой ухмылкой. — Ты знаешь, на кого, — Даня немедля огрызнулся. Его горло ослабло, в нем сбивчиво клокотало. Валя резко откинулся на дверь. Резко – принял решение держать оборону насмерть, попробуй кто прорваться. Просто на всякий. Липко обтянутая тканью спина напряглась. Лопатки выпирали полыми, трубчатыми обломками. Сегодня, сцепив руки, под дробь аплодисментов, они убили ангела. Каждый понемногу приложился – чтобы некого было винить. Рот стянула горечь. Валя снова метнулся по карманам, за сигаретами, и снова не нашел. Ругнулся в мыслях. Срочно занять руки, губы со зреющей нотацией, назойливой, ненужной – равно, как и всегда. Он не сводил глаз с Даниных подрагивающих плеч. Представлял, что его подпустят, как прижмется, вымерял место для поцелуя – аккурат между косточками. Но плечи подрагивали в ярости. — Блять, — Даня коротко рыкнул. Валя отвлекся на дряхлый ящик, с грохотом подданный ногой. Вернулся взглядом – Даня стоял уже вполоборота. Задрав подбородок, он свирепо давил в уголки век. — Почему я… Будто и впрямь мог загнать предательские слезы обратно. Закупорить каналы. Сморгнуть с ресниц блеск, который рьяно из себя вытравливал. Даня рассчитывал паузы между вдохами и выдохами, холодом обманывал свой мозг. Давление, которое, Валя не колебался, было посильным, в момент сплющило его сердце. Не так, не так, не так же – в день их прохода. Порой накатывало, и Даня плакал, в руках у брата, в неслышную одиночку. Проклинал прошлый отбор, принижал всех, кто смотрел на него не Валиными глазами. Его баюкали привычкой, несли на ухо бред, бессвязный, сглаживающий всхлипы. Из раза в раз Вале только больнее становилось сцеловывать эти униженные слезы. Бедро обжег гудящий телефон. Первый сигнал – первое предупреждение. Валя ступил вперед. Коснулся Даниной талии – на пробу. Погладил уязвимый бок, робко, призраком костяшек. Сам трепетал. Крался к нему, как к лесному чуду, предлагал беззащитные пальцы. Пусть принюхается, решит: ткнуться в них или прикусить. Тепло тела. Осязаемого, людского. Даня не шелохнулся. Позволил охватить смелее, притянуть за пояс. Неторопливо, исподволь – чтобы успел отпрянуть, если что. Не пережать его, не задушить нечаянно опекой. Какой кошмар Даня бы сейчас не выстаивал, Валя не выносил быть не там. Не в нем, не с ним, не выгрызать, плечом к плечу, у демонов его священную глубину. Мальчик-воин. Он один держал этот сокрушительный удар. Валя прижался со спины, протянул руку поперек вздымающейся груди. Впечатал в свою. Вновь навалился на дверь, весом двоих, и теперь вслушивался в шорохи. Стерег, но оставался рядом. Оба дышали невпопад, не сбившись в общий ритм. Это было затишьем перед шаровым разрядом – и Валя им упивался. — Я шел за победой, — Данино выстраданное оправдание. — Ты ведь видел. Валя закивал, быстро-быстро, согласно, знал, что это останется незамеченным. Не сомневаюсь, я все, все понимаю. Он втиснулся плотнее, губами – в сухой лохматый затылок. Конечно видел. Конечно Даня вытряхнул все свои козыри, не мог иначе, какой бы обидой не захлебывался. Музыка была его душой, он не умел быть ей неверен. Валя вдохнул терпкий секрет, зарылся глубже в волосы. Одеколон выдохся за день, и Даня снова пах только собой – потом, мокрой соломой, жесткой волчьей шерстью. Загрубелые мышцы. Даня старался их расслабить, очень – не получалось. Сколько бы Валя не выцеловывал нежное место за ухом, левым, правым, не выдыхал бережно в висок. Они вместе толкали тело Дани вверх. — Все подтвердилось. — Да, — и Валя повторил, ведь Даня ждал эту реакцию. — Подтвердилось. Вселенское терпение, слой за слоем – в общем пространстве с ним. Один из сложнейших уроков, который Валя усваивал уже двадцать девятый год. Даня всегда хотел быть прав. Не прихоть даже – потребность, как голод или жажда. Сейчас он придерживал дрожащие ребра, и, Вале казалось, впервые этого не желал. — Я пою о надежде, и мы проходим, — Даня докладывал, как чью-то историю. Чужую, не свою, неинтересную. Валя уперся щекой в его нервную шею, плавно удерживая на земле, с собой. — Это легкий, понятный путь. Простой язык – через ассоциацию. Главенствующий птичкин акцент. Валя четко понимал, в чей огород метили камнем, и по-прежнему запрещал себе реагировать. Даню воротило от бестолковых глаз, видящих жизнь не так, как было нужно. Не так, как видел ее он. — Пою о том, во что верю, и всем… Плевать. Исповедь, подбить итог которой Даня не отважился. Он бы добил его. Рассек Валиной уверенностью – верно, они тебя не услышали. Не получилось донести. Или, куда мучительнее для творца, они услышали, но не придали значение. Смолчи свою неудобную боль. Важность душила признать, но Даня нуждался в них – в прожекторах. В вылупленных взглядах, которые сверкали обожанием. Фальшивым, да. Их подлинность его не волновала. У Дани была любовь, он мужал, учился вместе с ней. Она уже была ему всем. Другим позволялось глазеть из-под сцены. Валя вел их троих, Даню, Федю под локти, прикидывал, как им угодить туда – на звезды. И ни в одной вселенной к ним не дотягивались честным, непреклонным голосом. Федя прогнулся. Их с братом крайности бодались которую вечность. — Готовая формула, — Даня хлестнул и отпрянул назад, махом, с вызовом. В Валю, свою опорную декорацию. — Значит, вот так? Их тень лизнула потолок. Валя в принципе не представлял чего хуже, чем заломать брата в новую, в ближайшем будущем – и ненавистную им песню, но Даня никогда не переставал удивлять. — Чтобы звучать, я должен буду лгать? — Дань, — Валя легонько одернул. Знал, что ступил на зыбкую почву, знал, что вместо Дани сжимал керосиновую вспышку. — Выслушай меня, ладно? На этом этапе его, обычно, ссылали в голубые дали. Будто он уже там не прописался – так щедр Даня был на проклятия. Обошлось. Валя лез прямиком в дымящуюся пасть. Он шелестнул по Даниному животу, незвучно, стертыми подушечками. Мягкий. Раскрытый. Очаг человеческой ранимости. Валя влюбленно рылся в его нежном хламе, подносил к свету – и годами любовался. Его колючками. Обломками старых щитов, мечами, глупо валящимися из рук. Предсмертными четверостишиями. Там был и первый стыд. Юный страх так и сгнить в тени. Чьим-то братом – только лишь. Данин огненный приговор. Ладонь мигом стряхнули. Передавил. Даня столкнул и вторую импульсом, сорвал массирующие плечи пальцы. Прочь, вон, лезвием вычеркнуть, выжечь навязчивую ласку. Оцепенеть. Спиной – Вале в гремящую грудь, рывком, без объяснений. Там и бояться следующих слов. Валю трясло его же мурашками. — Давай выдохнем, — предложил он. Уступчиво, с готовностью отпрянуть. Поясницу подперла дверь, лево-право – завалено коробками, но Валя бы точно что-то придумал. — Пожалуйста. Даня – наперекор – с шумом втянул в себя воздух. Не тронь, ошпарит. Высокое напряжение. Понадобишься – сам подпустит. Валя, нащелкав искру колесиком, сладко затягивался мантрой. Да твой же, твой, ручной, пусть мнительный, лисенок. Дай время – он тебя все равно ждал дольше. Отбывай. Руки – армейски, вдоль брючных швов, чтобы неповадно. Чем строже запрет, тем трепетнее тянуло его нарушить. Нельзя. Данин локоть вальяжно – обманчиво – уперся ему в правое ребро. Вечеру не хватало только проверки костей на прочность. — Вдумайся, — он нагреб храбрости шепнуть в чужой затылок. Не жаль почти, и без зубов как-нибудь проживет. — Мы едем в Базель. Ты, я. Наша музыка. Жужжащий карман замыкал этот круг ада. Валя почти возненавидел жизнь. Даня мрачно помалкивал. Приласкать мину сейчас было бы безопаснее – но и толику не так интимно. Мгновенная, безболезненная смерть. Валя вел к детонатору дорожку светлых поцелуев. Никогда им – духом, рассудком, телом – не пресытится. Они были песчинками в тоннах космического мусора. Вояджер начал свой путь до их рождения и продолжит, что бы здесь, на Земле, ни приключилось. Полсотни лет, пыль в этих масштабах – и об этой трагедии не вспомнят. Да и уже цеплялся только Даня. Валин нос тенью навис над его ухом. Их новая роскошь – тронуть хотя бы выдохом. — Тебе больно, знаю, — и Даня вздрогнул. Валя давил на подживающую ранку, точно в края, твердо, с хозяйской уверенностью. Он помнил дорогу, разводил пальцы ножницами. — Я слышу. Мелкое промедление, испуг, намек на попятиться – и Даню испепелило бы, их обоих, Валя чувствовал. Без раздумий надрезал провода, и синие, и красные. Он не проговаривал, что рядом. Валя втирался Дане в шею, как в новый, беспокойный запах. Валял в нем волчьи облезлые бока, метил, как незнакомую, отбитую у вражьей стаи территорию. Любить его иначе – маска. — Но ты все смог. Сам, Дань, — Валя отдельно подчеркнул. Подчеркнет снова, шепнет вместо спокойной ночи, кофе с утра, вырвет микрофон у ведущего – а Дане будет мало. — И нас ждет Европа. Дане приходилось разжевывать, но не потому, что он был недалек. Ему требовалось побеждать, и побеждать у Вали. Видеть его затылок в поверженном поклоне. Слышать с колен тайное, клятвенное я только твой. К черту фанаток – чтобы Валя первым несся к нему с букетом и влюбленными слюнями. Он и несся. В преданном щенячьем счастье. Валя всерьез обдумывал перспективу передать ему полное авторство. Знал, что сделает это без задней мысли. Без малейшего укола обиды. Еще он знал, что, если попробует, Даня наглядно разжует, где видел это рыцарство и куда его себе можно засунуть. А настоишь – еще и продемонстрирует. — Я сам толком не верю, — Валя быстро сморгнул влажную улыбку. Не до восторга. Пока придется скромно комкать его в ладони. — Но, боже. Евровидение. И мы на нем выступим! Их поздравляли, предполагали вдумчиво, скольких усилий стоила крайняя попытка и сколько скрыли кулисы. Это был путь длиною в двадцать восемь лет, и лишь Валя бы понял следующий хмык. — С конъюнктурой, — Даня приоткрыл рот – и с хрустом захлопнул, сдержал сочащуюся желчь. — Я помню, Валь. Даня давно уже выступил. В прошлом году, позапрошлом, в разгар хвастливой, неуязвимой юности – и выборол кубок у стран. Он лишь дотягивал хвосты, стыковал реальность и воображаемый – но честно заслуженный – трофей. Тогда Валя его и потерял. — Да почему сразу… Он сразу прервал себя – и слишком поздно. Даня метнулся встать напротив. Скрестил защитно руки, прищурил цепкие, ежистые глаза. Они уже целились – куда кусать, какую слабость бередить. Телефон рвало без передышки. Валя начал принимать его за новую неотъемлемую часть тела. В нем кипело. Швыряло в первобытный шторм, выталкивающий крейсеры на сушу. Он вплотную лег поверх Даниного, губительного – и совершенно ему противоположного. Снаружи трещало, мебель, посуда, внутри – контроль и кости, когда они сталкивались стихиями. Данины щеки пылали беспорядочными пятнами. Он выбешивал рогом, упертым в лишь ему нужную правду – но все еще был Валиным чутким, ломаным Даней. Который в горячке палил без разбору во всех. Первым делом в беззубую – только в его сторону – мишень в виде Вали. Остаток обоймы он с особой, вычурной жестокостью выпускал в зеркало. Валя понимал – это его действий сейчас боятся сильнее. А если бы они сорвались на крик, в чем были опасно хороши, он сам бы себя дисквалифицировал – за абсолютное дно. — Хорошо, — утомленно потерев переносицу, Валя выпрямился. На лоб налипла красная лазерная точка, и он мастерски ее игнорировал. — С конъюнктурой. Валя кусал губу, избегал лишний раз смотреть на Даню. Тот наоборот жадно выискивал его взгляд. Вздыбленный, сердитый воробышек, которого камнем спугнули мальчишки. Валя уже предчувствовал летящую в лицо дверь, когда Даня решит поставить окончательную точку. — И что с того, раз… — Если бы моя песня прошла, — Даня перебил. Мог и без слов, одной ласковой, одновременно – самой язвительной улыбкой. — Мне бы тоже было без разницы. Он выпячивал похожую чужим, небезопасным, кого поливал грязью в месть, уткнувшись в Валино внимательное ухо. В него же ранено заходился ядом – к ним. Ко всем кроме. Искристый всплеск аплодисментов через стену, в соседнем измерении. Где еще хохотали, праздновали, насвистывали. Влюблялись в них, замечали отсутствие – пока здесь разрасталась выжженная плешь. Пока Даня корчился над своим остывшим, так и не вскрикнувшим свертком. Животный страх – но человеческая, осознанная боль. Рявкал, стенал, отплевывался, пинался, чтобы в ответ прилетело «следующий, спасибо». Он все еще должен был выйти, воспарить над сценой и во всеуслышание признать продолжение себя посредственным. Так, проходным результатом – на фоне их победной песни. Валю подташнивало. Ему казалось, он распахнул объятия началу – но это был Данин темный эпилог. Под новой оберткой. Валя опустил взгляд на их ботинки. Он поступал, как должен был, говорил, что должен был, ставил четкие, спасительные приоритеты, чтобы выбиться, выжить – и все равно, виной жгуче перетянуло грудь. — Я люблю твою песню, — Валя зажмурился. Столько раз уже повторил, что слова звучали блекло, неважно, неуместно. — Нашу, но только твою. Даня больше не нарывался на контакт, даже не смотрел. Исподлобья очерчивал треугольник – пыльный стеллаж, потолок, дверь и обратно. — Ты прав, — Валя приблизился. Даже не четверть метра, но Дане хватило, чтобы увернуться. Жест – в сторону, в шумную и далекую обоим жизнь. — Им нет дела. И я не думаю, что будет. Чудо, если они зададутся вопросом, чья это песня. Если кого-то взволнует, кто корпел над мелодией, чем все началось, какое слово вывели последним. Каждый подберет свой смысл – не его личный. Валя и не хотел им делиться. Их след может сузиться до пестрого взрывного припева. До перебивки между хитами на радио. Это было бы грустно – но обычной вещью. Валя смирился – стальные зубы индустрии. Даня, возможно, пока не преодолел и половины дороги. — Теперь мы будем любить эту, — с торжеством занесенного лезвия, Валя подытожил. Им вверили ответственность выступить. Маяк целой страны, в скором времени и Европы, упрется в них светом. В каждый неосторожный пшик, слог, сомнительный шорох будут целиться – а им было что прятать. Даня затравленно глядел перед собой. Вместо рта – тонкая ниточка. — И тебе придется это принять. Ах, мне придется. Валины уши обожгло раньше, чем Даня кивнул. Его кольнуло инерцией, как от подначки, неозвученной, несуществующей, но ведь она была. Щемящая, гордо проглоченная – была. Даня продолжил кивать. Бездумно, заевшей механикой. Вот теперь осознал, теперь точно. Спасибо, Валь, что просветил. — Ясно. — Ясно, — Валя отозвался глухим эхом. Даня немо грыз посиневшие губы. Не допустил, обогнул прелюдию, выкатил не как факт – как единственное, что не шло сейчас вразрез с его существованием: — Я еду домой. В полумраке эти слова громыхнули сильнее, чем весь сегодняшний триумф. Валя собирался прикинуться, что не расслышал – в волнении, может, и ослышался, – выдать осоловелое «в смысле – домой?», когда и его прошил ужас. — Нас ждут, — просипел он, не веря, что действительно должен оправдываться. Проговаривать это вслух. Что Даня может встать – и уползти зализывать нарыв, к которому не подпустил Валин мокрый нос. Бросить на произвол. Под град вопросов и не сочиненных пока ответов. А Валя не мог ничего. Чем крепче сжимал между собой ладони, тем отчаяннее Данино скользкое тельце вырывалось из пальцев. Прочь – из под давления, из-под защиты. Даня подскочил ближе, лбом – грубо в чужой лоб. — Нас, Валь, — он резанул этим, как приговором, Валиным, и своим спасением. Последним глотком перед смертью. Его зубы блеснули перед лицом. Сумрачный недооскал. — Но мне повезло. Я не один в этой группе. Они вливались друг в друга, намертво, до самих стеночек, и забывали разбиться на пару разных душ. И не хотелось. Когда частота выдохов сбегалась. Когда двигались в ногу, рука в руку, неделимо. Мыслями, мечтами, ртами – стыковались. Валя переставал понимать, где начинался сам, а где заканчивался Даня. Достигали определенной точки, очень интимной – и Даня яростно начинал отделятся. Снова пугался. Отторгнуть, оторвать, отречься, не думая в момент ни о своей боли, ни о Валиной. — Отмажешься, — он бросил безжалостно, в спешке, пихнув Валю в бок, чтобы добраться до высвобождающей ручки. — Наплетешь им что-нибудь, я не знаю. Злобный, полый смешок. — Что-то правильное? Ты такое любишь. Голос звучал ниже обычного. Последние слоги неестественно, странно зажевывало, и Валя понял. Если Даня сейчас не сбежит, то расплачется. Он дернул дверь, и Валя, даже не глядя, хлопнул ею обратно, с громом, гулко разнесшимся по вымершему коридору. Не рассчитал силы – у самого руки сдавали. — Им нужен ты, — Валя цеплялся за соломинку. Уже не упрямился, когда его толкнули с пути, в этом не было смысла. Он уже проиграл. Сегодня – они оба. Сколько бы в Дане ни бушевало, ни расшатывало кости, его хватило на прощальную ухмылку. Кривляние, скорее, но чего лучше и Валя бы сейчас не выдавил. А обязан был – и будь убедительнее. Ты ведь счастлив. Мечта сбылась. Гнев и проклюнувшееся сквозь Данино самодовольство. Ничем его не вытравить. С ним и схоронят. — Это хорошо, — Даня сухо подметил. Единственный приемлемый им исход. Ключ к его удовольствию. — Пусть. Валя тупо шатался в проеме. Он не хотел знать, что будет дальше. Воздух дышал жаром Даниного тела. Клочками его остервенелых выдохов. Царски расправленными плечами, с которыми он вышел – в общество, чье мнение высмеивал, и истово с ним же считался. Стих стук каблуков – ровно в паузы между ударами потухшего сердца. А Валя стоял, потерянно вдавив ручку вниз, до неестественного щелчка. Словно мог вернуть этим Даню обратно. Преградить дорогу, укрыть, стеснить надлежащей золоченой клеткой. Бред. Валя никогда не сдержал бы его прутьями.