Raw Energy

Loser – BIGBANG Blue Hour – TOMORROW X TOGETHER

Иногда Хан Джисону казалось, что вся его нынешняя жизнь – это не что иное, как расплата за грехи в прошлых воплощениях. Не иначе. Иного объяснения просто не находилось для того бесконечного потока проблем, что обрушивался на его голову с упорством сезонного ливня, не оставляя ни единого просвета, ни клочка сухой земли под ногами. Его вселенная ограничивалась потертой комнатушкой на самой окраине Сеула, в мансарде второго этажа, что пахла старыми книгами, пылью и тихими сожалениями прошлых жильцов. Он снимал ее у пожилой бабушки, бывшей владелицы крошечного ресторанчика, чья жизнь, казалось, тоже давно застыла в ожидании чего-то лучшего. Комната едва вмещала в себя узкий матрас на полу, гудящую, как уставший шмель, микроволновку, и небольшой письменный стол, исчерканный следами от чашек и царапинами – немыми свидетельствами ночей, проведенных в творческих муках. Биография Джисона была написана не чернилами, а оттенками серого. Вырос в провинции, в семье, где понятие «мечта» приносилось в жертву куда более приземленному «выживанию». Музыка стала его побегом, его личным коконом, в котором можно было спрятаться от унылой реальности. Он не учился этому – это жило в нем. Голос – грубоватый, с хрипотцой, способный обнажать самые потаенные струны души, и гитара – продолжение его рук, заставлявшая дерево и струны плакать, смеяться и кричать. Но его песни, его детища, рожденные в порыве вдохновения и отточенные до блеска, не видели света. Они тихо умирали в глубине ящика того самого стола, похороненные под толстой пачкой отказов. О, эти отказы!  Их было столько, что, будь у Джисона желание, а его, естественно, не было и в помине, ими можно было выстелить всю главную улицу Каннама, и еще осталось бы на пару ближайших переулков. Каждое новое письмо с вежливым «сожалеем, но…» было похоже на маленький надрез на его уверенности, пока она не истекла вся, без остатка. И вот он снова здесь. На дне. Свалился в огромную, черную, душную яму творческого кризиса, из которой, кажется, уже не было просвета. В его голове, обычно звонкой от роящихся мелодий и строк, воцарилась мертвая, гробовая тишина. Его старый ноутбук, похожий на раковину выброшенного на берег моллюска, больше не манил его. Хуже всего было то, что ему не хотелось брать в руки гитару. Ее молчание было самым громким и болезненным упреком.  Все, чего ему хотелось теперь – это жрать. Что угодно, лишь бы не этот дешевый рамен из 7eleven в соседнем доме, от которого уже тошнило. Музыка не приносила ему абсолютно ничего, кроме душевных ран. Поэтому, едва сводя концы с концами, он надевал маску – маску улыбчивого бариста в небольшой кофейне стеклянного бизнес-центра. Дорога туда была отдельным квестом на выживание: два автобуса с пересадкой, семь станций метро в толпе, пахнущей чужими жизнями и усталостью. Спасательным плотом в этом море серости был его лучший друг, Ли Феликс – студент факультета медиакоммуникаций, сияющий человек из другого, параллельного мира. Феликсу, выходцу из хорошей, обеспеченной семьи, родители оплачивали и учебу, и светлую студию в новом жилом комплексе, где пахло не пылью, а ванильной выпечкой и дорогим кофе. И, что самое главное, в холодильнике у Феликса всегда было что съесть. Джисон иногда оставался у него ночевать, просто чтобы почувствовать тепло и человеческий уют. Друг, с его солнечным нравом, много раз приглашал его пожить вместе, но Джисон упрямо отказывался. Он ненавидел быть обязанным. Ненавидел чувствовать себя должником. Его гордость была последним бастионом, который он не был готов сдать. Феликс, веря в талант друга больше, чем он сам, пытался продвигать его через соцсети, строил наполеоновские планы, пытался «пушить» хоть как-то. Но Джисон был настолько хаотичным и погруженным в свой внутренний мир, что они уже который месяц не могли создать даже простейший контент-план. Их совместные старания напоминали попытку завести старый двигатель – он чихал, кашлял, давал вспышку и глох. В особенно горькие моменты Джисону казалось, что ему стоило поступить в университет. Куда-нибудь на юриспруденцию или экономику. Он не был дураком – его ум был острым, цепким. Он просто… хотел играть. И в этом было его проклятие. Порой ему мерещилось, что он – один такой творческий идиот на всем белом свете, добровольно избравший путь саморазрушения.  Но, нет.  Был еще один – Хван Хенджин, его сменщик в кофейне. У Хенджина была своя обсессия: он был одержим рисованием. Малевал свои картины 24/7, не расставался с блокнотом, а пальцы его вечно были испачканы углем или акрилом. Но даже этот идиот учился в университете на престижной специальности «Арт-дизайн». И это еще не все. Хенджин, помимо того, что был одержимым художником, был еще и единственным сыном в крайне обеспеченной семье. Его работа бариста была скорей его ебанутой прихотью, желанием «почувствовать жизнь», чем суровой необходимостью. И это раздражало больше всего. Хан вздохнул, и звук этот потонул в гулкой тишине комнаты. Если бы у него была возможность, он бы вообще не работал. Он бы только бренчал на гитаре целыми сутками, от рассвета до рассвета, пока пальцы не сотрутся в кровь. В последнее время он думал даже о том, чтобы играть в подземных переходах. Какие-никакие, а деньги… Мысль о том, чтобы спуститься с небес творчества под землю, казалась горькой иронией. В его жизни не было абсолютно ничего хорошего, кроме музыки. Все его прошлое – сплошная полоса боли, бедности и отчаянных, но тщетных попыток выкарабкаться. А настоящее… Ну, настоящее вы и сами видите. Оно было похоже на его комнату – тесное, пыльное и с единственным окном, в которое редко заглядывало солнце. Он был похож на творение, созданное в минуту рассеянности какого-то уставшего бога. Все в нем казалось слегка недоделанным, но оттого – живым и настоящим. Черные кудрявые волосы, давно не видевшие ножниц, мягко падали на лоб, почти касаясь темных глаз, в которых жила целая вселенная усталой меланхолии. Взгляд его обычно был отсутствующим, устремленным куда-то внутрь себя, но на работе он заставлял его фокусироваться.  Стройный, даже чуть хрупкий, он казался выше своего роста за счет невероятной пластичности – его длинные пальцы, всегда будто находящиеся в движении, даже когда он просто переставлял чашки, его осанка, выданная годами занятий музыкой. На левой руке, между большим и указательным пальцем, крохотная, едва заметная татуировка – музыкальный ключ. Символ веры, который он теперь тщательно скрывал. – Добрый день! – Его лицо, всего секунду назад бывшее воплощением осеннего неба в преддверии дождя, вдруг озарилось натянутой, но до боли отрепетированной улыбкой при виде очередного гостя. Это был автоматический, мышечный спазм, вымученная гримаса вежливости, которая заставляла его выползти из глубины своих мыслей. И так каждый день – бесконечная, монотонная карусель, день сурка, где он был всего лишь фоном, статистом в костюме бариста для людей в дорогих костюмах с их вечными «один айс-американо с собой». Его душа, вся его сущность, протестовала против этой фальши шелестом незаписанных нот в кармане, но желудок диктовал свои условия безжалостно и тиранически.

****

Не то, чтобы Джисон хотел идти к Феликсу после вечерней смены. Он был эмоционально выжат, как лимон, брошенный после чаепития в мусорное ведро. Он совсем не хотел разговаривать, не хотел никого видеть, ему претила сама мысль о необходимости издавать хоть какие-то звуки, помимо скрипа подошв по асфальту. Но зато он хотел есть.  А это было веской, железобетонной, животной причиной наведаться к другу, ведь зарплату ему выплатят только через два дня, а холодильник в его мансарде уже вторые сутки подряд пустовал и гудел с тоской заброшенного склепа. Джисон шел по тропинке в парке, пиная перед собой булыжник, который был похож на него самого – неказистый, угловатый, выброшенный на обочину чьей-то неведомой стройки. В ушах у него плотно сидели наушники, затыкая собой внешний мир, как ватой. Из них на повторе, уже в миллионный раз, лились знакомые до каждой ноты, до каждого вздоха строчки.  Ему казалось, что BIGBANG, эти теперь уже почти боги корейской сцены, написали песню «Loser» специально для него, много лет назад, предсказав его рождение и все его грядущие провалы. Чтобы он мог слушать ее на повторе и в полной, смакованной мере ощущать свою полную, тотальную ничтожность. Loser 외톨이 센 척하는 겁쟁이  못된 양아치 거울 속에 넌  Just a loser 외톨이 상처뿐인 머저리 더러운 쓰레기 거울 속에 난 I'm a  Слова впивались в мозг стальными крючками. Он смотрел под ноги, на свои поношенные кеды, и видел в них того самого «моджори» – болвана, неудачника. Он ловил свое отражение в темном витрине магазина – искаженное, размытое, и видел в нем «мотон янджи» — никчемного старьевщика, собирающего по миру обноски чужих надежд. Он выдернул наушник, не в силах больше слышать этот голос, так ядовито точно бьющий в цель. Внезапно наступившая тишина оглушила его. Где-то вдали смеялись дети, щебетали птицы, шумел вечерний город – жизнь кипела, но он чувствовал себя за толстым стеклом аквариума, где все звуки доносились приглушенно, не имея к нему никакого отношения. Он уже почти дошел до скамейки у пруда, своего привычного перевалочного пункта перед визитом к Феликсу, как его внимание привлекло движение. Неподалеку, на расстеленном на траве пледе, сидел парень. Он не просто сидел – он танцевал. Вернее, его руки и плечи выписывали в воздухе четкие, отточенные движения, будто он был невидимыми нитями связан с музыкой, что звучала только в его голове. Каждое движение было наполнено такой грацией и силой, что Джисон невольно застыл, наблюдая. Это был танец-монолог, танец-исповедь. И в нем было больше искренности, чем Джисон чувствовал в себе за последние месяцы. Парень закончил движение резким, идеально сбалансированным стопом, замер на секунду, а затем его взгляд, темный, пронзительный и невероятно сосредоточенный, встретился с взглядом Джисона. Тот не успел отвести глаза, пойманный на месте преступления – на подглядывании. Вместо того чтобы нахмуриться или сделать вид, что ничего не заметил, незнакомец улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно теплой и широкой, совершенно преобразуя его серьезное, почти строгое лицо с четкими, будто высеченными скульптором чертами. Он был сложен как атлет: широкие плечи, уверенная осанка, сила, чувствующаяся в каждом мускуле даже в состоянии покоя. – Подслушиваешь? – крикнул он, и голос у него был таким же, как и танец – уверенным, глубоким, несущимся легко через пространство парка. Джисон, застигнутый врасплох, пробормотал первое, что пришло в голову, указывая на свой выдернутый наушник: – Нет... я... просто тишину слушал. Парень рассмеялся, мягко и беззлобно. – Тишина после такой музыки – это самое громкое, что может быть. «Loser», да? – Он поймал легкое изумление на лице Джисона и пояснил,  – видел, как ты вышел из кофейны в бизнес-центре. Ты всегда хмурый такой, будто несешь на плечах весь мировой груз. И в наушниках. Классика. Он свернул свой плед быстрым, ловким движением и подошел ближе. Джисон почувствовал необъяснимое желание отступить шаг, но устоял. – Я Минхо. Ли Минхо, – представился он, и в его манере было столько непринужденной уверенности, что она казалась физической силой. – Джисон, – выдохнул тот в ответ, чувствуя себя на фоне этого человеческого урагана тихим, затерявшимся островком. – Ты музыкант, Джисон? – прямо спросил Минхо, его взгляд скользнул по длинным пальцам Хана, по той самой татуировке с ключом, которую тот инстинктивно прикрыл другой рукой. – Нет. То есть... да. Но нет. Не совсем, – Джисон запутался в собственных отрицаниях, как в колючей проволоке. Минхо не стал настаивать. Он лишь кивнул, и в его глазах читалось не любопытство, а какое-то странное, глубокое понимание. – Я хореограф. Преподаю современный танец. И я знаю этот взгляд. Взгляд человека, который забыл, зачем он зажег свет внутри себя. Он виден со стороны. Эти слова прозвучали как удар колокола прямо в душу Джисона. Он молчал, не зная, что ответить. Обычно он ненавидел такие пафосные фразы, но почему-то из уст Минхо они не казались фальшью. – Ладно, не скучай тут один, – Минхо снова улыбнулся, доставая из кармана куртки телефон. – Давай контакты. Я как раз ищу нового человека для коллаборации. Перформанс, на стыке живого звука и движения. Мне нужна...сырая энергия. Непричесанная. Как у тебя. Джисон колебался всего секунду. Обычно он бы отказался. Увернулся бы, пробормотал что-то невнятное и сбежал. Но что-то в этом парне, в его прямой, почти наглой уверенности, не оставляло места для привычной защиты. Он ощущал это как протянутую руку над той самой пропастью, в которой сидел. И против всей своей воли, он протянул телефон. Они обменялись номерами. Рука Минхо была сильной и теплой. – Жди моего звонка, Джисон, – сказал новый знакомый, разворачиваясь чтобы уйти. Сделав пару шагов, он обернулся. – И перестань слушать эту песню. Ты не лузер. Ты просто заблудился. А это лечится. И он ушел, оставив Хана стоять одного в наступающих сумерках, с странным чувством легкого паралича и щемящей, едва уловимой надежды, которая, как первый росток, неловко пробивалась сквозь толщу замерзшей почвы его сердца. Впервые за долгое время в его жизни появилось что-то новое.  И это что-то звалось Ли Минхо.

****

Если Джисон был похож на пасмурный ноябрьский день, то Феликс был его прямой противоположностью – воплощением самого яркого летнего солнца. Его волосы, выкрашенные в пепельный блонд, были всегда слегка взъерошены, словно он только что вернулся с ветреной прогулки у моря. Глаза его, большие и лучистые, цвета теплого шоколада, всегда светились неподдельным интересом ко всему на свете, а в уголках уже лежала легкая сеточка морщинок – следствие его привычки постоянно смеяться и улыбаться своей широкой, открытой улыбкой, способной осветить даже самую мрачную комнату. Он был одет с той небрежной, но дорогой элегантностью, которую могут позволить себе лишь дети из хороших семей: просторная, но идеально сидящая футболка известного бренда, мягкие спортивные брюки и носки с забавным принтом – крошечными цыплятами. От него всегда пахло чем-то вкусным и уютным: свежеиспеченным печеньем, дорогим мылом и беззаботностью. Джисон притащился к Феликсу ближе к полуночи, вымотанный до состояния выжатой тряпки. Его ноги сами несли его по знакомому маршруту, словно уставшая лошадь в конюшню. Дверь открылась почти мгновенно, будто друг дежурил у глазка. На пороге стоял сам виновник спасительного приглашения, держа в руках огромный, вызывающе неаппетитный для Джисона кусок пиццы с ананасами, которые тот люто ненавидел всей душой. – Опять эта фруктовая…херня? – поморщился Джисон, скидывая на пол свои вечные кеды, которые выглядели еще более потрепанными на фоне идеальной чистоты прихожей. – У тебя вкусовые рецепторы как у инопланетянина. – А ты что, другую еду принес? – парировал Феликс, не переставая улыбаться. – Нет? Тогда не ворчи. Ладно, не пугайся, я заказал твою любимую пепперони с двойным сыром, – он сиял во все свои тридцать два ослепительно белых зуба, а его глаза лучились торжеством, словно он провернул гениальную аферу. Прежде чем Джисон успел как следует разуться, тот уже ухватил его за рукав и потащил в кухню, словно буксируя за собой большое, недовольное, но послушное облако. Кухня, как всегда, была райским уголком, полным соблазнительных запахов и предвкушения уюта. На столе, рядом с коробкой от пиццы, уже стоял стакан колы со льдом – именно как любил Джисон. А на большом телевизоре уже была запущена новая серия их любимой дорамы, заставка которой тихо играла, ожидая нажатия на паузу. – Ты сегодня долго, – заметил Феликс, кусая свой ананасовый кошмар. – Обычно на полчаса раньше приходишь. Смена затянулась? Джисон молча налил себе колы, чувствуя, как сладкая прохлада немного проясняет сознание. Он опустился на стул, сгорбившись, и принялся яростно ковырять этикетку на бутылке, словно в ней был скрыт ответ на все вопросы. Мысли о встрече в парке метались у него в голове, как пойманные в стеклянную банку мотыльки – яркие, трепетные и совершенно невероятные. Стоило ли рассказывать? Феликс точно поднимет на смех эту историю про танцующего незнакомца. – Да так... Заморочки, – буркнул он в ответ, избегая взгляда друга. Но любопытство и потребность выговориться перевесили осторожность. Он вздохнул, сдаваясь. – Вообще... Со мной сегодня один тип познакомился. В парке. Эффект был мгновенным и предсказуемым. Глаза Феликса зажглись знакомым, слегка безумным блеском охотника за сплетнями, ради которого он и пошел учиться на медиакоммуникации. Он отшвырнул злополучный кусок пиццы, как ненужный теперь реквизит, и уперся локтями в стол, придвинувшись к Джисону почти вплотную. – Парень? – прошептал он с драматическим придыханием. – Серьёзно? Настоящий, живой парень подошел к тебе, Хан Джисон, у которого на лбу написано «со мной лучше не говорить»? Как выглядел? Стройный? Высокий? Мускулистый? Сколько лет, прикинул? Имя выудил? Давай-ка быстренько найдем его инсту! – Он уже лихорадочно хватал свой телефон, его пальцы порхали над экраном, готовые к киберанализу. Джисон только и успевал, что отмахиваться от этого урагана вопросов, бормоча что-то невнятное про «нормального вида» и «хореограф, кажется». Но сопротивление было бесполезно. Феликс, как детектив из дорамы, уже вытянул из него клещами имя – Ли Минхо. – Ли Минхо... Ли Минхо... – бормотал Феликс, забивая имя в поисковую строку. – О, вот же! Это он? Джисон нехотя кивнул, глядя на аватарку. Да, это был он. Тот самый, с пронзительным взглядом и уверенной улыбкой. Через полчаса они, забыв про пиццу и дораму, уже вовсю листали инстаграм Ли Минхо. И картина вырисовывалась впечатляющая. Он был не просто «популярен». У него было полмиллиона подписчиков. Лента пестрела профессиональными съемками с мощных, энергичных выступлений, отточенными танцевальными видео в студии, где пот катился градом по рельефным мышцам, и стильными фото в дорогих, идеально сидящих на нем луках. Это был человек из другого измерения – мира яркого света, славы и уверенности. – Ничего себе, Джисон-и, – прошептал Феликс, впечатленно свистнув. – Ты вцепился когтями не в абы кого, а в настоящую звезду. Пятьсот тысяч... У него аудитория, как у небольшого телеканала! Джисон молча смотрел на экран, чувствуя, как пропасть между его затхлой мансардой и этим сияющим миром становится все шире и необъятнее. Феликс, с азартом настоящего сыщика, пустившегося по свежему следу, уже залез в подписки танцора. Их было не так много – видимо, Минхо тщательно фильтровал свое цифровое пространство, подписываясь только на тех, кто действительно вызывал у него интерес или уважение. Каждый аккаунт был как печать качества. – Ничего себе, Джисон, смотри-ка! – глаза Феликса расширились от изумления, и он с таким рвением сунул свой телефон под нос приятелю, что тот едва не опрокинул банку с колой. – Тут этот… как его? Бан Чан! Тот самый продюсер, чьи студии тебя интересовали! Тот, чьи работы ты тайком слушал, рыская по звуковым дорожкам на SoundCloud! Ли Минхо на него подписан! Взаимная подписка! Друг смотрел на Джисона с восторгом, будто тот невзначай выиграл джекпот, даже не купив лотерейный билет. – Вот это ты, дружище, отхватил… И это он сам, смотри-ка, сам с тобой познакомился? Серьезно? Просто подошел в парке? Джисон закатил глаза, но в углах его губ дрогнула едва заметная улыбка. Он отхлебнул колы, чувствуя, как сладкая газировка щиплет горло. В голове всплыло воспоминание, яркое и теплое, несмотря на всю его обычную скептичность. Возможно, в чем-то неугомонный Феликс был прав. Судьба порой преподносила странные сюрпризы. История их знакомства была такой же нелепой и случайной, какой только может быть встреча двух противоположностей. Несколько лет назад, на одном из бесчисленных и душных кастингов, куда Джисона за уши притащил его тогдашний одноклассник. Джисон, позеленевший от стресса и ненавидящий всю эту толпу напыщенных незнаек, стоял в углу, сжавшись в комок и мысленно репетировал свой провал. А прямо напротив, у стены, сидел этот самый солнечный веснушчатый блондин с лицом, словно сошедшим с рекламы счастливой жизни. Он не нервничал. Он… улыбался. И не заученной, натянутой улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, будто он оказался здесь не по нужде, а ради самого веселого приключения в жизни. Их свела вместе общая ненависть к одному и тому же менеджеру кастинга – высокомерному типу в слишком узком пиджаке, который унизительно отозвался о выступлении девушки перед ними. Джисон, бледнея от ярости, прошипел что-то себе под нос про «бездарного хама». А блондин, услышав это, не сдержал громкого, внезапно низкого и раскатистого смеха, который прозвучал в напряженной тишине зала как выстрел. После провального прослушивания, которое  оба, разумеется, не прошли, этот самый блондин подошел к Джисону, все также улыбаясь, и сказал: «Ну и мудак, а? Пойдем, я знаю тут местечко, где готовят блинчики с шоколадом размером с колесо от телеги. Мне нужно залить горе сахаром».  И, к своему собственному удивлению, Джисон пошел. С тех пор они и шли по жизни рядом: циничный, вечно всего боящийся меломан и его личный антидепрессант в виде человека-солнца. – Ёнбок-а, – несчастно, почти стонуще протянул Джисон, наконец-то выхватывая телефон из цепких рук друга. Его голос звучал как скрип несмазанной двери. – Хватит уже делать из этого национальное достояние. Он просто парень, который танцует. Но его собственные пальцы уже листали список подписок Минхо, и его взгляд, привыкший выхватывать малейшие детали, зацепился за знакомые иконки. Сердце почему-то застучало чаще. И тут оно дрогнуло, а вместе с ним дрогнула и рука, держащая телефон. Он замер, уставившись на один конкретный аккаунт. Взаимная подписка. Ли Минхо и его самого любимого, самого сакрального исполнителя, голос которого был саундтреком к его самым темным ночам и самым сокровенным мыслям.  DPR IAN. Взаимная. Подписка. Это было маленькое, никому не заметное доказательство того, что мир Минхо – этот сияющий, казалось бы, недостижимый космос – был не таким уж и чужим. Что их орбиты, пусть и на огромном расстоянии, вращались вокруг одних и тех же звезд. Это крошечное цифровое свидетельство было мостом, перекинутым через пропасть между его мансардой и той яркой, профессиональной вселенной, которую он видел на экране. И этот мост внезапно показался ему не таким уж и шатким.