Raw Energy

God’s Menu (神메뉴) –  Stray Kids

Возвращаясь домой после встречи с тем самым хмурым бариста, Ли Минхо не чувствовал усталости. Его тело, обычно требующее после тренировки покоя, было наполнено странной, вибрирующей энергией. В голове, вместо отточенных связок и графиков репетиций, крутился один и тот же образ: большие, темные глаза, полные незащищенности и какой-то дикой, невысказанной тоски. Хан Джисон. Минхо всегда доверял своей интуиции. Она была его внутренним компасом, который привел его к самым важным решениям в жизни. А сейчас этот компас ясно указывал на этого потерянного, колючего парня. В нем было то, что Минхо ценил больше всего – искренность. Та самая, непричесанная, сырая правда, которую уже давно не встретишь в отполированном до блеска мире шоу-бизнеса. Он не стал ждать. На следующее утро, размявшись у станка в своей просторной, залитой солнцем студии с панорамными окнами, он взял телефон. Его пальцы, привыкшие к точным, выверенным движениям, без колебаний набрали номер, сохраненный под именем «Хан Джисон // Сырая энергия».

****

В это самое время Джисон как раз пытался заставить себя встать с матраса. Вчерашняя встреча, цифровой детектив с Феликсом и позднее возвращение домой оставили после себя чувство сюрреалистичного похмелья.  – Приснилось же, – убеждал он себя, уставившись в потолок, испещренный трещинами, складывавшимися в причудливые узоры неудач. – Точно приснилось. И тут зазвонил телефон. Тот самый номер. Сердце Джисона провалилось куда-то в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Он схватил аппарат так, будто это была живая граната. – Алло? – Его голос прозвучал сипло и сонливо. – Джисон? – Раздался в трубке тот самый голос. Глубокий, уверенный, с легкой, едва уловимой улыбкой где-то внутри. Его невозможно было спутать ни с кем другим. – Говорит Минхо. Из парка. Джисон сел на кровати, словно его током ударило. Он молчал, не в силах выдавить из себя ни звука. – Я не разбудил? – спросил Минхо, и в его тоне не было ни капли сомнения, что он мог сделать что-то не так. – Нет... Я уже... встал, – соврал Джисон, смотря на запыленные лучи солнца, едва пробившиеся в комнату. – Отлично. Значит, помнишь наш вчерашний разговор о коллаборации? Так вот, звезды сошлись быстрее, чем я думал. – Минхо говорил легко, будто обсуждал погоду. – У меня сегодня днем встреча на студии у одного продюсера. Бан Чана. Может слышал о нем? Он реально крутой. Джисон перестал дышать. Бан Чан. Его имя было в числе тех немногих современных продюсеров, чье творчество он превозносил до небес и ненавидел от зависти одновременно. Человек, который превращал звук в чистую магию. – Я... – попытался что-то сказать Джисон, но язык не слушался. – Я договорился, что мы заедем, – продолжал Минхо, не обращая внимания на его немоту. – Он как раз в поиске свежего звука для нового проекта. Я сказал, что у меня есть на примете один уникальный инструмент с живыми струнами внутри. Имел в виду тебя, если что. Джисон почувствовал, как по спине бегут мурашки. Уникальный инструмент. Его так еще никто не называл. – Я... я не знаю... У меня смена... – слабо попытался он запротестовать, инстинктивно хватаясь за знакомое алиби. – Уже договорился с твоим баристой-начальником, – парировал Минхо, и Джисон представил, как этот человек одним звонком и парой уверенных фраз снес все преграды на своем пути. – Сказал, что ты нужен для важного культурного проекта. Он не против. Так что собирайся. Через два часа я заеду за тобой. Только, пожалуйста, не надевай эти свои грустные кеды. Это же встреча с Бан Чаном, а не поход в ближайший GS25. И прежде чем Джисон успел найти новые возражения, придумать новые страхи, Минхо закончил разговор. – Увидимся скоро. И да, захвати свою гитару. Не смей отнекиваться. В трубке раздались короткие гудки. Джисон сидел на краю матраса, сжимая в руке телефон, который вдруг стал весить как гиря. Его мир, еще минуту назад состоявший из четырех обшарпанных стен и предсказуемой рутины, вдруг перевернулся с ног на голову. Ли Минхо ворвался в него не просто как человек, а как ураган, сносящий все на своем пути. И теперь ему предстояло ехать к самому Бан Чану. С гитарой.

****

Звонок оборвался, оставив в ушах Джисона оглушительную тишину, густую и плотную, как вата. Он сидел на краю матраса, сжимая в руке телефон, который обжигал ладонь, словно раскаленный уголь. «Через два часа... Бан Чан... Захвати гитару...». Слова Минхо звенели в его висках, как набат, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Это была ловушка. Прекрасная, блестящая, но ловушка. Он не был готов. Его песни – это жалкие, неотесанные алмазы, годные лишь для того, чтобы пылиться в ящике. А Бан Чан? Он работал с настоящими звездами, отточенными бриллиантами. Минхо ошибся. Он принял его трепетное пламя за пожар. Он почти решил было написать Минхо отказ. Сотню раз набрал и стер смс с разными вариантами «извините, я не смогу» – от вежливо-делового до истерично-панического. Но тут его взгляд упал на гитарный футляр в углу. Покрытый слоем пыли и тихого стыда. Он подошел и медленно, почти ритуально, расстегнул защелки. Внутри лежала его стальная подруга, ее гриф казался ему и знакомым до боли, и чужим одновременно. Он провел пальцами по струнам. Глухой, нестройный звук отозвался эхом в пустой комнате. И вдруг, сквозь толщу страха, прорвалось что-то другое. Колючее, острое, забытое.  Жажда.  Та самая, что заставляла его ночами бренчать на раздолбанной гитаре в подъезде, пока соседи не стучали по батареям. Жажда быть услышанным. – А что, если...? – прошептал он сам себе. – Всего один раз. Всего на минуту. Войти в тот самый свет. Руки сами потянулись к гитаре. Он не играл. Он просто держал ее, чувствуя знакомую тяжесть на коленях, шероховатость грифа под пальцами. И этот простой контакт что-то переключил внутри. Паника не ушла, но к ней добавилась адреналиновая дрожь. Дрожь охотника, застывшего перед прыжком. Он резко встал, стряхивая оцепенение. Два часа. У него было два часа, чтобы перестать быть Хан Джисоном – неудачником с окраины, и хотя бы попытаться стать Хан Джисоном – тем самым уникальным инструментом. Он не стал выбирать одежду. Надел то, что было наименее поношенным – черные джинсы и простую серую футболку. Единственной уступкой стало то, что он все же не надел «те самые грустные кеды», а выбрал потрепанные, но чистые черные кеды-конверсы. И да, он взял гитару. Ровно через два часа под окном его мансарды раздался короткий, уверенный гудок. Джисон выглянул в запыленное стекло. Внизу, на узкой улочке, залитой солнцем, стоял черный, брутального вида внедорожник. За рулем сидел Минхо в черной футболке и солнцезащитных очках, отражавших небо. Он выглядел так, будто сошел со страницы глянцевого журнала о красивой жизни, и его присутствие здесь, среди вечно сушащегося белья и спутниковых тарелок, казалось сюрреалистичным зрелищем. Сердце Джисона снова заколотилось. Дверь автомобиля открылась, и Минхо, широко улыбаясь, помахал ему рукой. – Заходим, не задерживаемся! – крикнул он, его голос легко преодолел шум улицы. Джисон сделал глубокий вдох, крепче сжал ручку футляра с гитарой и шагнул навстречу своему страху. И, возможно, навстречу своей судьбе. Дверца автомобиля захлопнулась, поглотив его, и черный внедорожник плавно тронулся с места, увозя его из мира серой повседневности – в сияющий, пугающий и невероятно манящий мир большой музыки.

****

Дорога до студии пролетела в нервном тумане. Джисон молча смотрел в окно, сжимая ручку гитарного футляра так, что кости белели. Минхо, напротив, был спокоен и невозмутим, лишь иногда бросая на него короткие, оценивающие взгляды. – Расслабься, – наконец сказал он, ловко лавируя в потоке машин. – Они не кусаются. Ну, почти. Чанбин может попытаться, но у него слишком маленькие зубы. Джисон лишь сглотнул комок в горле, не находя слов для ответа. Шутки Минхо казались ему странными и неуместными, как у случайно пришедшего клоуна на похороны. Студия оказалась не в пафосном небоскребе Каннама, как он ожидал, а в уютном, немного богемном квартале. Само место дышало творчеством: кирпичные стены, покрытые граффити, уютные кофейни и толпы молодых людей с гитарами за спиной. Минхо без стука толкнул тяжелую звуконепроницаемую дверь, и Джисона окатила волна... абсолютного хаоса. Из мощных мониторов неслась сложная, многослойная инструменталка – взрывная, с тяжелым битом и меланхоличным синтезаторным арпеджио. Перед пультом, в огромных наушниках, сидел парень в простой черной толстовке и, яростно качая головой в такт, что-то помечал в блокноте. Это был Бан Чан. Вживую он казался моложе и... энергичнее, чем на фотографиях. А посередине комнаты, прямо на ковре, совершал какие-то резкие, взрывные движения другой человек. Невысокий, с широкими плечами и цепким, хищным взглядом. Он отрабатывал рэп-читку, его тело было идеальным инструментом, подчеркивающим каждый слог, каждый акцент. Это был известный Джисону рэпер – Со Чанбин. Даже в расслабленном состоянии он излучал мощь и уверенность бойца. Увидев Минхо, Чанбин прервался на полуслове, и его суровое выражение лица мгновенно сменилось широкой, лучезарной улыбкой. – А, наш хореограф-нарушитель явился! – провозгласил он, раскатистым басом, который, казалось, вибрировал в груди. – Где пропадал? Опять бездомных котят с улицы собираешь? Только тут Чан заметил Джисона, застенчиво жмущегося в дверном проеме. Он снял наушники, и его взгляд, живой и пронзительно-умный, мгновенно сфокусировался на новом лице. В студии воцарилась пауза. Минхо хлопнул Джисона по плечу, слегка подталкивая его вперед. – Знакомьтесь. Это тот самый уникальный инструмент, о котором я говорил. Джисон. Джисон, это Бан Чан, гений-садист, который заставляет меня перетанцовывать один и тот же кусок по сорок раз, – он кивнул на Чана, который фыркнул, – а это Со Чанбин, его гроза, телохранитель и по совместительству тот, кто выбивает из наших артистов деньги за аренду студии. – Приятно познакомиться, – прошептал Джисон, и его голос прозвучал до жалости тихо и сипло. Чанбин оценивающе посмотрел на него с ног до головы, его взгляд задержался на гитарном футляре. – Инструмент, говоришь? – Он сделал несколько преувеличенно медленных шагов навстречу, скрестив руки на груди. Его присутствие казалось физически большим, заполняющим все пространство. – Надеюсь, он настроен. А то наш продюсер, – он кивнул на Чана, – терпеть не может фальши. Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была ошибка. Сейчас они поймут, что он пустышка, и Минхо будет выглядеть дураком. Но тут Бан Чан подошел ближе. Его взгляд был не осуждающим, а любопытным, изучающим. – Расслабься, – сказал он, и его голос был неожиданно мягким, с легкой хрипотцой. – Мы тут все когда-то начинали. Минхо, когда впервые пришел ко мне, от волнения забыл все движения и станцевал школьный вальс. – Это был contemporary! – возмутился Минхо. – Падал ты contemporary, – парировал Чанбин, и оба они рассмеялись – громко, заразительно, снимая напряжение. Джисон понял, что их «издевательства» – это форма дружеского ритуала, проверка на прочность и знак принятия в свой круг. Они не хотели его унизить. Они... знакомились. – Ну что, посмотрим на тот самый raw talent? – Чан уселся за пульт и жестом пригласил Джисона в центр комнаты. – Минхо бредит твоей энергией. Не подведи его. И меня. Я сегодня три часа бился над этим битом, он жаждет живого вокала. Все взгляды устремились на Джисона. Сердце бешено колотилось. Руки вспотели. Он чувствовал себя лабораторной крысой. Но где-то глубоко внутри, под грудой страха, зажглась крошечная, упрямая искра. Искра злости. На себя. На свою трусость. Искра, которую зажег Минхо, назвав его уникальным. Он медленно, почти механически, открыл футляр, достал гитару. Дрожащие пальцы нашли привычные позиции на грифе. Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза на секунду, пытаясь отключиться от всего: от мощной аппаратуры, от оценивающих взглядов, от собственной неуверенности. И заиграл. Первые аккорды прозвучали тихо, неуверенно. Но это была его музыка. Та самая, что рождалась в тишине его комнаты, пропитанная болью отказов и горькой кофейной гущей. Он начал петь. Голос с первой же ноты был тем самым – грубоватым, с надрывной хрипотцой, голым и беззащитным. Он пел о своей мансарде, о бесконечных отказах, о тишине, что поселилась в его гитаре. Он не видел их реакций. Он боялся. Он просто играл и пел, выворачивая душу наизнанку перед незнакомыми людьми, доверившись интуиции Минхо. Когда последний аккорд затих, в студии повисла гробовая тишина. Джисон боялся открыть глаза. Первым заговорил Чанбин. Его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной иронии. – Вот черт... – выдохнул он. – Он же... настоящий. Бан Чан медленно поднялся из-за пульта. В его глазах горел не знакомый уже интерес, а неподдельный, жадный огонь творца, нашедшего именно ту краску, которой не хватало на его палитре. – Еще раз, – сказал он тихо, но твердо. – С начала. Только... давай добавим вот сюда вот этот лайн-синт. И... – он повернулся к микшерному пульту, – Чанбин, замри и не дыши. У меня идея. Твой рэп... тот, что ты отрабатывал. Он должен ворваться после второго припева. Как удар ножом. Резко, жёстко, контрастом. Чанбин, обычно тот еще задира, на мгновение застыл, а затем лицо его озарилось понимающей ухмылкой. – Понял. Как холодная вода на раскаленную сковородку. Джисон стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Его не выгнали. Его... слушали. Ему давали указания. С ним работали. Минхо, до сих пор молча наблюдавший со стороны, мягко подошел и положил руку ему на плечо. – Не тупи, – тихо сказал он, и в его голосе звучала не команда, а поддержка. – Он не каждому такое предлагает. Лови момент. Это прикосновение и слова вывели Джисона из ступора. Он кивнул, сглотнул комок в горле и снова поставил пальцы на лады. На этот раз его движения были чуть увереннее. Он сделал глубокий вдох, поймал знакомую ноту синтезатора и начал. Он играл ту же песню, но теперь она звучала иначе. Ее не окружала давящая тишина его комнаты – ее обволакивал мощный, живой звук студии. Его голос, все еще хриплый и надрывный, теперь не тонул в пустоте, а вплетался в сложную музыкальную ткань, созданную Бан Чаном. Он пел, и казалось, что с каждым словом из него выходит та боль, тот страх, что копились годами. Он не пел для них. Он выпевал из себя все то, что годами хранил в ящике стола. И когда он дошел до второго припева, случилось то, чего он никак не ожидал. Чанбин, до этого замерший у стены, сделал шаг вперед, поднес к губам воображаемый микрофон, и его голос, низкий, мощный и заряженный невероятной энергией, врезался в мелодию, как таран. Это было идеально. Идеально по энергии, по смыслу, по контрасту. Его рэп не ломал песню – он давал ей новый виток, новое дыхание, превращая личную исповедь в гимн преодоления. Когда все стихло, в студии повисла новая, уже совершенно иная тишина – тишина потрясения, восхищения и полного, абсолютного профессионального удовлетворения. Бан Чан медленно откинулся на спинку кресла, провел рукой по лицу и выдохнул: – Ох... Вот это да. Вот это по-настоящему. Он посмотрел на Джисона не как на диковинку, а как на коллегу. – Парень, у тебя есть на примете еще штук пять таких песен в том же ящике? Потому что мы только что записали демку твоего будущего сингла.

****

Эмоции, которые переполняли Джисона, были настолько сильными и разнородными, что напоминали взрывную смесь в колбе безумного ученого.  Неверие гудело в висках белой пеленой.  Гордость, острая и сладкая, щипала глаза, заставляя их предательски блестеть. Страх – старый знакомый – еще не отпустил совсем, отползая в самый темный угол сознания, но уже не властвуя над ним.  А еще была благодарность.  Дикая, всепоглощающая благодарность к Минхо, который не прошел мимо, к Бан Чану, который увидел в его боли музыку, к Чанбину, который своим рэпом подхватил и вознес его историю. Он стоял, все еще сжимая в потных ладонях гриф гитары, и не мог вымолвить ни слова, лишь кивал на слова Чана о демке и будущем сингле. Мир перевернулся с ног на голову за один час. Минхо, наблюдавший за этим преображением с тихой, удовлетворенной улыбкой, наконец нарушил момент. – Ладно, гении, – сказал он, хлопая в ладоши. – Сеанс черной магии окончен. Мой протеже на грани голодного обморока, а у него и так в щеках ветер гуляет. Чан, Бинни, вы с нами? Чанбин уже листал меню доставки на телефоне. – Я всегда за! После такой работы нужно закрепить успех пятнадцатью порциями тандури. – Я пас, – покачал головой Бан Чан, уже погружаясь в сведение только что записанного трека. – У меня теперь в голове этот бит, и он требует жертв. Но вы, ребята, идите. Джисон, это серьезно. Очень серьезно. – Он на секунду оторвался от экрана, и его взгляд был абсолютно серьезным. – Завтра же пересылай мне все свои наработки. Джисон снова мог только кивать, как китайский болванчик, чувствуя, как голова идет кругом. Через несколько минут они уже вышли на залитую вечерним солнцем улицу. Воздух пах жареным миндалем и свободой. Минхо потянулся, с наслаждением выпрямляя спину. – Ну что, голодный гений, куда душа желает? Мое угощение. Ты сегодня заработал. И тут в Джисоне что-то перещелкнулось. Острая, истеричная потребность поделиться этим безумием с единственным человеком, который поймет это на атомном уровне. С Феликсом. – Минуточку, – его голос прозвучал сдавленно. – Мне нужно... я просто... – Он почти вырвал телефон из кармана, его пальцы дрожали так, что он с трудом нашел нужный чат. И понеслось. Он начал печатать с такой скоростью, что буквы сливались в одно месиво. Он не писал сообщения – он изливал на цифровой алтарь свою душу потоком сознания, смайликами и криками. hani: ФЕЛИКС. hani: ЁНБОК. hani: ЁНБОКККК. hani: ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ. hani: ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. hani: ОН РЕАЛЬНО СВЯЗАН С БАН ЧАНОМ. hani: Я БЫЛ У НЕГО НА СТУДИИ. hani: Я ИГРАЛ. Я ПЕЛ. hani: А ЕЩЕ ТАМ БЫЛ СО ЧАНБИН. hani: ОН ЧИТАЛ РЭП ПОД МОЮ МУЗЫКУ. hani: ПОД МОЮ. МУЗЫКУ. hani: БАН ЧАН СКАЗАЛ ЧТО ЭТО БУДУЩИЙ СИНГЛ. hani: ОН ПОПРОСИЛ МОИ НАРАБОТКИ. hani: Я СЕЙЧАС УМРУ. hani: ЭТО СОН. hani: УЩИПНИ МЕНЯ. hani: НЕТ НЕ НАДО. hani: Я НЕ ХОЧУ ПРОСЫПАТЬСЯ. hani: КАК ЖЕ ТЫ МОГ БЫТЬ ПРАВ. hani: ОН ПРИШЕЛ КО МНЕ САМ. hani: КАК. hani: ПОЧЕМУ. hani: ЧТО ПРОИСХОдит. hani: AAAAAAAAAAAAAAAA Он отправил это безумие, и, тяжело дыша, поднял глаза на Минхо. Тот смотрел на него с невозмутимым спокойствием и легкой ухмылкой. – Друг? – угадал он. Джисон кивнул, все еще не в силах говорить. – Ну, я надеюсь, он уже вызывает скорую от восторга, – рассмеялся Минхо. – А теперь идем. Ты должен подкрепиться. Пусть весь этот восторг усваивается с хорошим стейком. И он тронулся с места, уверенно ведя за собой Джисона – уже не потерянного мечтателя, а человека, в чьей жизни только что произошло чудо.  Телефон в его руке взорвался вибрацией и безумным трелем, как рация на линии фронта. Он едва не выронил его, глядя на поток сообщений, которые неслись одно за другим, заполняя экран сплошной стеной из восклицательных знаков, падающих в обморок смайликов и криков, написанных капслоком. sunny: ?????????????????? sunny: ДЖИСОН sunny: ЧТО ЗА ЧТО??? sunny: КАКОЙ СИНГЛ??? sunny: СО ЧАНБИН??? sunny: ОН ЖЕ БОГ sunny: ТЫ ИГРАЛ ДЛЯ НЕГО??? sunny: АААААААААААААА sunny: Я СЕЙЧАС ВЗОРВУСЬ ОТ ЗАВИСТИ И ГОРДОСТИ sunny: КАК ТАК ТО??? sunny: РАССКАЗЫВАЙ ВСЕ sunny: КАЖДУЮ ДЕТАЛЬ sunny: КАК БАН ЧАН ВЫГЛЯДЕЛ? ЧТО ГОВОРИЛ? sunny: ОН ПРИКОЛЬНЫЙ? ОН СТРОГИЙ? sunny: ТЫ ЗАПИСАЛ ЧТО-ТО? ДЕМКУ? ДАЙ ПОСЛУШАТЬ sunny: НЕ МОЛЧИ sunny: ОТВЕЧАЙ sunny: Я УМРУ Джисон засмеялся – коротко, срывающе, почти истерично. Этот знакомый, сумасшедший энтузиазм Феликса был тем якорем, который вернул его с небес на землю. Только на землю, которая теперь казалась не унылой и серой, а цветущей и полной красок. Он судорожно начал печатать, пытаясь ухватить суть, пока Минхо вел его по оживленной улице к какому-то неприметному, но, как он сразу понял, культовому месту среди местных. hani: Не взрывайся. Я серьезно. Я еще не могу поверить. hani: Они оба... нормальные. Смеются, шутят. Чанбин грозный с виду, но он сразу начал прикалываться. hani: Чан... он просто гений. Он услышал что-то в моем бреде. hani: Он сказал «сыграй еще раз» и добавил свой бит. hani: А потом Чанбин врезался с рэпом... Ёнбок, это было что-то нереальное. hani: Они сказали, что это демка для сингла. hani: Я сейчас с Минхо, идем есть. У меня ноги подкашиваются. Ответ пришел мгновенно. sunny: С МИНХО??? sunny: ТЫ СЕЙЧАС С ЛИ МИНХО ИДЕШЬ НА СВИДАНИЕ???? sunny: ПОСЛЕ ТАКОГО??? sunny: ДЖИСОН sunny: ЭТО НЕ ПРОСТО УДАЧА sunny: ЭТО СУДЬБА sunny: ОН ТВОЙ ТАЛИСМАН sunny: ТВОЯ ЗВЕЗДА sunny: НЕ СРАМЬСЯ sunny: ВЕДИ СЕБЯ ДОСТОЙНО sunny: НО НЕ СЛИШКОМ sunny: РАССЛАБЬСЯ sunny: ХОТЯ НЕТ sunny: СОБЛЮДАЙ ЭТИКЕТ sunny: КАКОВО НА ВКУС ЕГО РЕШЕНИЕ ЗА ТЕБЯ ЗАПЛАТИТЬ??? Джисон снова фыркнул, пряча улыбку в воротник куртки. Он посмотрел на спину Минхо, который шел впереди, уверенно лавируя в толпе. Его широкие плечи казались щитом, прикрывающим от всех невзгод. – Феликс сказал, что ты мой талисман, – пробормотал он, догоняя Минхо. Тот обернулся, одна бровь изящно поползла вверх. – Талисман? – он усмехнулся. – Я предпочитаю думать о себе как о продюсере талантов. Но талисман звучит... мило. Твой друг, видимо, эксперт по классификации. Он толкнул дверь в небольшой, уютный ресторанчик, откуда тут же повалил дразнящий аромат жареного мяса и пряностей. – Здесь лучший ханъёныль в округе, – заявил Минхо, как факт, не терпящий возражений. – После такого дня тебе нужен белок. И, возможно, легкая степень алкогольного опьянения, чтобы это все наконец уложилось в голове. Они сели за столик в углу. Джисон все еще чувствовал себя как во сне. Все было слишком громким, слишком ярким, слишком реальным. Он снова взглянул на телефон. Феликс прислал гифку с танцующим хомяком. sunny: ЛАДНО, Я УСПОКАИВАЮСЬ. sunny: НЕМНОГО. sunny: НАСЛАЖДАЙСЯ СВОИМ СВИДАНИЕМ С ТАЛИСМАНОМ. sunny: Я ПОЙДУ ВЫТОПЧУ ВСЕ ПОЛЫ В СВОЕЙ СТУДИИ ОТ ВОСТОРГА. sunny: ТЫ ГЕНИЙ. sunny: Я ВСЕГДА ЗНАЛ. sunny: ТЕБЕ НЕ СБЕЖАТЬ. Джисон отложил телефон и посмотрел на Минхо, который уже изучал меню с видом полководца, планирующего решающую битву. – Спасибо, – выдохнул Джисон, и в этом слове поместилось все: и за студию, и за веру, и за этот ужин, и за то, что он просто подошел тогда в парке. Минхо отложил меню. Его взгляд стал серьезным. – Не благодари. Я просто открыл дверь. Войти в нее пришлось тебе самому. И ты вошел. – Он слегка улыбнулся. – А теперь хватит сентиментальностей. Выбирай, что будешь есть. Твой личный талисман голоден как волк. И впервые за долгие-долгие годы Джисон почувствовал, что его будущее – это не серая, унылая стена, а миллион распахнутых дверей. И он был готов заглянуть в каждую.

****

После обеда, который прошел в легком, непринужденном разговоре в основном о музыке, город окончательно погрузился в вечерние огни. Минхо предложил прогуляться, чтобы переварить не только стейк, но и бурю событий этого дня. Они вышли на набережную, где свет фонарей отражался в темной воде длинными, дрожащими столбами. Воздух был прохладным и свежим, пах рекой и далеким дымком. Возбуждение постепенно уступало место глубокой, спокойной усталости – приятной, как после долгой, продуктивной тренировки. Джисон молча шагал рядом с Минхо, чувствуя, как его плечо иногда почти касается плеча спутника. От этого легкого, случайного прикосновения по коже бежали мурашки. – Ну что, – нарушил тишину Минхо, – твой внутренний критик уже заткнулся или еще ноет, что все это не по-настоящему? – Он в шоке. Лежит в углу и тихо плачет от счастья. Я ему не мешаю. – Правильная тактика, – засмеялся Минхо. – Лучше дать ему время на адаптацию. Завтра он проснется и начнет выискивать подвох. Будь готов. – Я всегда готов к его истерикам, – Джисон посмотрел на воду, на огни другого берега. – Это мой старый друг. Они дошли до смотровой площадки и остановились, опираясь на перила. Тишина между ними была уже не неловкой, а комфортной, наполненной общим пониманием. – Спасибо, – снова сказал Джисон, на этот раз глядя прямо на Минхо. – Не только за сегодня. За то, что увидел... что-то. Тогда в парке. Минхо повернулся к нему, прислонившись боком к перилам. Свет фонаря падал на его лицо, выделяя скулы и делая взгляд еще более глубоким. – Я не видел «что-то», Джисон. Я увидел тебя. Того, кто прячет за хмурой маской целую вселенную. Мне стало интересно. – Он помолчал, выбирая слова. – Мне редко бывает так интересно. Джисон почувствовал, как кровь ударила в щеки. К счастью, в темноте это было не так заметно. – Ну, я рад, что смог стать твоим развлечением, – он попытался съехидничать, но получилось скорее смущенно. – О, это лучшее развлечение за последние месяцы, – парировал Минхо, и в его голосе снова зазвучала та самая, чуть хищная, уверенная нотка. – И, я надеюсь, оно только начинается. Он выпрямился. – Ладно, пора тебя возвращать в твою мансарду. Тебе нужно выспаться. Завтра тебя ждет разбор полетов с Чаном и, возможно, еще одна порция мотивационного репа от Чанбина. Они пошли обратно к машине. На этот раз Джисон не чувствовал себя пассивным грузом, которого куда-то везут. Он чувствовал себя... соучастником. Частью чего-то большого. Когда черный внедорожник остановился у знакомого дома, Джисон с неохотой потянулся за дверной ручкой. – Ну... тогда до завтра. – До завтра, – кивнул Минхо. – И, Джисон... Не сомневайся. Хотя бы до утра. Джисон вышел и закрыл дверцу. Машина тронулась и растворилась в ночном потоке. Он поднял голову и посмотрел на окно своей мансарды. Оно больше не выглядело клеткой. Оно выглядело... просто окном. Он поднялся по лестнице, и его телефон снова завибрировал. Он уже думал, что это Феликс с новым потоком сознания, но это был Минхо. leeknow: Забыл сказать. Ты сегодня был великолепен. leeknow: Спи хорошо. Будущее уже стучится в твою дверь. Не заставляй его ждать. Джисон прислонился к косяку двери в свою комнату, прижимая телефон к груди. Он не пытался анализировать, не пытался искать скрытый смысл. Он просто чувствовал. Он зашел внутрь, и его взгляд упал на гитару, прислоненную к стене. Он подошел, провел по струнам, заставив их тихо звенеть в тишине. Впервые за долгое время ему захотелось подойти к ноутбуку. Не потому, что надо. А потому, что внутри звучала музыка. Новая. И она не была о боли. Она была о дрожащих огнях на воде, о уверенном взгляде в темноте и о том, как будущее стучится в дверь. Он сел за стол и открыл ноутбук.