С тобой до самого конца

Время текло, как густой сироп, сладкое на поверхности и горькое на дне. Маленький принц, названный Кассианом, рос в роскоши и холоде. Его мир состоял из бесконечной вереницы нянек, кормилиц и учителей. Отец являлся редким, ослепительным и пугающим видением — высоким, пахнущим дорогим вином и духами, всегда спешащим, всегда отстранённым. Его касания были редки и формальны. Леди Имоген, окрылённая материнством, быстро поняла свою роль. Она была сосудом, выполнившим свою функцию. Её покои стали её монастырём, а сын — единственным светом в её угасающей жизни. Она не жаловалась. Её учили повиноваться. Джон, получив желанного наследника, не обрёл свободы. Он обрёл новую цепь — цепь вины, которую он яростно отрицал, заливая её вином и властью. Его встречи с Лололошкой стали реже и напряжённее. В них было больше отчаяния, чем страсти, больше боли, чем нежности. Он требовал подтверждения своей любви с жадностью утопающего, а потом отталкивал, обвиняя в том, что тот слишком холоден, слишком отстранён. Лололошка разрывался на части. Он видел, как Кассиан тянется к нему — к молчаливому, сильному стражу, который всегда был рядом. Он ловил на себе взгляд королевы — взгляд, полный тихого вопроса и невысказанной боли. И он видел, как Джон уничтожает себя изнутри. Однажды весенним днём, Кассиану было уже три года, случилось неизбежное. Мальчик, игравший в саду под присмотром няньки, упал, разбив коленку. Его плач, громкий и искренний, разнёсся по округе. Первым к нему бросился не садовник, не нянька, а Лололошка, дежуривший неподалёку. Он подхватил мальчика на руки, аккуратно осмотрел ссадину и, достав из кармана чистый платок, прижал его к ранке. —Тихо, — сказал он своим низким, спокойным голосом. — Всё в порядке. Сейчас пройдёт. Кассиан утих, уткнувшись мокрым лицом в его униформу. Он обнял его за шею своими маленькими ручками и доверчиво прижался. В этот момент из-за поворота аллеи вышел Джон. Он шёл с совещания, хмурый и раздражённый. Его взгляд упал на картину: его страж, его Лололошка, держит на руках его сына. И ребёнок обнимает его так, как никогда не обнимал своего отца. Что-то в Джоне треснуло. Не ярость, не ревность — нечто более холодное и страшное. — Что это значит? — его голос прозвучал ледяной сталью. Лололошка медленно поднял на него глаза. Он не отпустил ребёнка. —Он упал. Я помог ему. — Я вижу, как ты «помогаешь», — Джон подошёл ближе. Его лицо было искажено презрением. — Уже решил заменить ему отца? Уже втираешься в доверие к будущему королю? Хочешь обеспечить себе место при новом дворе? Лололошка побледнел. Он поставил Кассиана на землю и мягко подтолкнул в сторону няньки. —Уведите принца. Нянька, испуганная, схватила мальчика за руку и почти побежала прочь. — Ну? — Джон стоял перед ним, его глаза были узкими щелочками. — Ответь. Это твой новый план? Прикинуться нянькой и… — Хватит, — тихо, но чётко сказал Лололошка. Джон остолбенел. —Что? — Я сказал, хватит, — повторил Лололошка. Его голос не дрожал. Он звучал устало и безнадёжно. — Хватит унижать себя. Хватит искать измену там, где её нет. Он — ребёнок. Он упал и заплакал. Я утешил его. Всё. Джон засмеялся — коротко, ядовито. —Как трогательно. Мой верный пёс проявляет нежность. Кому? К сыну женщины, которую я… — Которую ты использовал и бросил, — закончил за него Лололошка. — Которую ты обрёк на одиночество. Как и его. И… как и меня. Он сделал шаг вперёд. Впервые за всё время он нарушил дистанцию, подойдя к Джону вплотную не как слуга, а как равный. —Ты получил всё, что хотел. Корону. Наследника. И меня. В тени. И что? Ты счастлив? Эта ложь сделала тебя счастливым? Джон отступил, будто от удара. Его уверенность дала трещину. —Ты… ты не смеешь так со мной говорить… — Я смею! — голос Лололошки оставался тихим, но он гремел в тишине сада. — Потому что я единственный, кто может. Потому что я единственный, кто видит, во что ты превращаешься! В какого жестокого, параноидального… — Молчи! — взревел Джон, замахиваясь для пощёчины. Но его рука остановилась в воздухе. Лололошка даже не дрогнул. Он смотрел на него с презрением и… жалостью. — Бей, — сказал он. — Если это заставит тебя почувствовать себя лучше. Но это не изменит правды. Джон опустил руку. Он смотрел на Лололошку — на своего стража, свою любовь, свою совесть — и видел чужака. Видел того, кого он сам же и создал своим эгоизмом и жестокостью. — Уходи, — прошипел он, и в его голосе не было силы, только истощение. — Уходи от меня. Я не хочу тебя видеть. Лололошка молча посмотрел на него ещё мгновение, затем медленно, с достоинством, повернулся и ушёл. Его спина была прямой, его шаги — беззвучными. Джон остался один в пустом саду. Ветер шелестел листьями, доносился смех Кассиана откуда-то издалека. Он был абсолютно один. Он потерял его. Окончательно и бесповоротно. Он проиграл. Проиграл свою самую важную битву — битву за того, кто был ему дороже короны, дороже власти, дороже самой жизни. И он знал, что это — цена его выбора. Цена короны. Цена лжи. Он был королём Осваны. И он был самым одиноким человеком на свете. А Лололошка, уходя, понимал, что обратной дороги нет. Мост сожжён. Осталось только идти вперёд. Охранять королеву. Охранять принца. И пытаться забыть глаза человека, которого он любил больше собственной жизни. Прошли месяцы. Холодная осень сменилась суровой, бесснежной зимой, идеально отражавшей внутреннее состояние дворца. Джон правил с железной, бездушной эффективностью. Его решения были безупречны, его воля — непоколебима. Но в его глазах, всегда таких живых и острых, теперь была только ледяная пустота. Он стал идеальным королём-машиной. Лололошка исчез из его поля зрения. Он не стоял за его спиной на советах, не дежурил у дверей его покоев. Он был переведён на охрану внешнего периметра дворца и — ирония судьбы — на личную охрану королевы и принца. Джон, казалось, забыл о его существовании. Но каждую ночь он просыпался от кошмаров, в которых видел спину Лололошки, уходящего от него в темноту. Леди Имоген, защищённая своим наивным счастьем и любовью к сыну, почти не замечала ледяного ветра, гулявшего по коридорам власти. Но её сын, маленький Кассиан, чувствовал всё. Он стал тише, реже смеялся, всё чаще прижимался к своей молчаливой тени — к стражу Лололошке, который был единственным, чьи прикосновения были надёжными и тёплыми. Однажды вечером Джон, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту вином, бродил по пустынным коридорам дворца. Его ноги сами принесли его в крыло, где жили королева и принц. Из-за двери детской он услышал тихий голос. Низкий, спокойный, знакомый до боли. ...и тогда храбрый рыцарь сказал дракону: "Ты не страшный. Ты просто одинокий". Джон замер, прильнув к щели. Он видел часть комнаты: Лололошка сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, а Кассиан, уже в ночной рубашке, устроился у него на коленях, слушая сказку. На лице стража, обычно бесстрастном, была мягкая, незнакомая нежность. И дракон заплакал, потому что никто никогда не говорил с ним так... Джон отшатнулся, будто его ошпарили. Эта картина — его сын, его Лололошка, их мир, их тишина — была настолько правильной, настолько цельной, что его собственная пустота рядом с этим показалась ему чудовищной. Он почти побежал прочь, по коридорам, назад в свой кабинет, к своему вину. Но образ не уходил. Он жёг его изнутри. На следующее утро он послал слугу за Лололошкой. Страж вошёл и встал у порога, соблюдая дистанцию. Его лицо было привычной маской. Он ждал приказа. Джон смотрел на него, ища хоть что-то — упрёк, боль, ненависть. Не находил ничего. —Как… поживает принц? — с трудом выдавил он. — Хорошо, ваше величество. Растёт крепким мальчиком. — И… королева? — Королева в порядке. Наступила тяжёлая пауза. — Я… — Джон запнулся. Слова, всегда такие послушные, предали его. — Та ночь в саду… я был не прав. Лололошка молчал. — Я сказал, я был не прав! — голос Джона дрогнул от нетерпения и отчаяния. — Что ты ещё хочешь от меня? Извинения? Получи! Я прошу прощения! Я вёл себя как дурак! Как жестокий, ослеплённый эгоист! Он встал и подошёл к нему. —Но ты… ты тоже был не прав. Ты отступил. Ты сдался. Ты оставил меня одного в этом аду. Лололошка наконец поднял на него глаза. И в них не было ни прощения, ни гнева. Была усталость. —Я не отступал. Я охранял то, что вы сами назвали своим главным достижением. Вашего наследника. И его мать. — Я не об этом! — Джон схватил его за плечи. — Я о нас! О тебе и обо мне! Мы… мы могли бы найти способ! Мы всегда находили выход! — Какой выход? — тихо спросил Лололошка. — Продолжать врать? Продолжать прятаться? Смотреть, как вы медленно уничтожаете себя от вины и злости? Нет. Я не могу больше этого делать. Он аккуратно освободился от его хватки. —Вы сделали свой выбор, ваше величество. Вы получили всё, что хотели. Теперь живите с этим. Джон смотрел, как он уходит, и понимал, что это конец. Настоящий конец. Он потерял его. Не из-за гнева, не из-за ревности. Из-за равнодушия. Из-за того, что Лололошка, его верный пёс, его тень, его любовь — просто устал. Устал от него. Вечером он пришёл в покои королевы. Имоген, удивлённая его визитом, поспешила налить ему чаю. Кассиан, увидев отца, замер у ног Лололошки, который стоял у стены. Джон смотрел на них — на свою жену, на своего сына, на своего бывшего любовника. И видел семью. Не идеальную, не настоящую, но семью. Ту, которую он сам разрушил своим эгоизмом. — Я ухожу в военный поход, — спокойно сказал он. — На северных границах неспокойно. Имоген всплеснула руками. —Но… это опасно! — Это мой долг, — отрезал Джон. Его взгляд встретился с взглядом Лололошки. В глазах стража мелькнуло что-то — понимание? — но тут же погасло. Он знал, что Джон бежит. Бежит от них. От себя. И, возможно, ищет смерти. — Лололошка, — Джон повернулся к нему. — Ты останешься здесь. Охранять их. Это приказ. — Слушаюсь, — был ровный, безжизненный ответ. Джон кивнул и, не глядя больше ни на кого, вышел. Через неделю он уехал. Военный поход был недолгим и жестоким. Джон бросался в самую гущу схваток, ища пулю или меч, которые положили бы конец его боли. Но судьба, жестокая ирония, хранила его. Он вернулся героем, с новыми землями и славой. И с той же пустотой внутри. Его встретили во дворце. Имоген сияла. Кассиан, держась за руку Лололошки, смотрел на отца с робким восхищением. Джон сошёл с коня, его доспехи были в пыли и крови. Его взгляд упал на Лололошку. Их глаза встретились на мгновение — в одном была безысходность, в другом — принятие. Они больше не были любовниками. Они были королём и стражем. Отцом и стражем его семьи. Двумя полюсами одной и той же лжи, которая теперь была единственным, что их связывало. Джон прошёл в свой кабинет, чтобы отчитаться о победе. Лололошка остался с королевой и принцем. Его место было здесь. Его долг был здесь. Их история любви закончилась. Осталась только легенда о короле, который ради короны пожертвовал всем. И о его тени, которая охраняла то, что от него осталось. А Освана процветала. И этого, как понял Джон, должно было быть достаточно. Даже если внутри была только вечная, ледяная зима. Годы текли, сменяя друг друга, как страницы в официальной хронике Осваны. Король Джон правил железной рукой, его ум, отточенный годами и болью, работал без сбоев. Он стал живой легендой — мудрым, непоколебимым, чуть циничным монархом, который вывел государство на невиданный уровень могущества. Но те, кто знал его в юности, шептались, что огонь в его глазах погас, сменившись холодным, полированным блеском стали. Принц Кассиан рос, окружённый заботой матери и молчаливой преданностью своего личного стража — Лололошки. Джон наблюдал за этим со стороны, с холодным, почти научным интересом. Он видел, как его сын тянется к суровому, но справедливому воину, и как Лололошка, вопреки всем приказам сохранять дистанцию, отвечает мальчику тихой, непоколебимой преданностью. Это не была любовь — это было что-то более глубокое. Чувство долга, переросшее в нечто иное. Однажды, когда Кассиану было уже десять лет, Джон застал их в библиотеке. Лололошка, сидя в кресле, объяснял мальчику основы тактики, рисуя мелом на грифельной доске. Кассиан слушал, раскрыв рот, его глаза горели. — ...и потому фланговая атака здесь была бы гибельна, — говорил Лололошка своим ровным, низким голосом. — Сила — не в грубой силе, а в правильном выборе момента. Джон стоял в дверях, невидимый в тени, и слушал. Он слышал в голосе Лололошки отголоски своих собственных, давно забытых уроков. Уроков, которые он когда-то давал ему. Теперь его страж, его бывший любовник, передавал их его сыну. Что-то ёкнуло в его окаменевшей груди. Не ревность. Не гнев. Нечто более сложное — признание. Он вошёл в комнату. Кассиан вздрогнул и вскочил, вытянувшись по стойке «смирно». Лололошка медленно поднялся, его лицо не выразило ничего. — Продолжайте, — сказал Джон, подходя к доске. Его взгляд скользнул по схемам. — Хороший анализ. Но ты не учёл рельеф местности. Здесь скрытый овраг. Кавалерия увязла бы. Лололошка кивнул, его глаза на мгновение встретились с взглядом Джона. В них не было ни страха, ни вызова. Было лишь профессиональное уважение. —Вы правы, ваше величество. Я упустил это. Кассиан смотрел на отца с широко раскрытыми глазами. Джон редко удостаивал его таким вниманием. — Стратегия — это не просто знание, — сказал Джон, глядя на сына, но чувствуя на себе взгляд Лололошки. — Это предвидение. Умение читать поле боя, как книгу. И… умение признавать свои ошибки. Он повернулся и ушёл, оставив их в недоумении. С того дня что-то изменилось. Джон стал чаще приглашать Кассиана на советы, на разбор военных карт. Он был строг, требователен, почти жесток в своей критике. Но это было внимание. И Кассиан ценил его больше любого подарка. И всегда, всегда где-то рядом, в тени колонны или у двери, стоял Лололошка. Молчаливый, недвижимый, но его присутствие ощущалось — и для Джона, и для Кассиана. Он был мостом между ними. Безмолвным напоминанием о том, что могло бы быть, и стражем того, что есть. Они никогда не говорили о прошлом. Никогда. Но иногда, встречаясь взглядами над головой Кассиана, они понимали друг друга без слов. Прощение было невозможно. Слишком много было сломано. Но появилось нечто иное — уважение. Уважение к той роли, которую каждый из них выбрал или был вынужден играть. Джон видел, как Лололошка воспитывает в его сыне не только воина, но и человека. Видел, как он прививает ему честь, преданность, умение мыслить. И он понимал, что это — лучшее наследство, которое он мог оставить. Лучше, чем любая корона. А Лололошка видел, как Джон, медленно, с невероятным трудом, пытается наладить мост к своему сыну. Видел, как он борется с собой, со своим характером, со своим прошлым. И это вызывало в нём не жалость, а странную, горькую гордость. Они не были больше любовниками. Они не были даже друзьями. Они были союзниками в самом важном деле — в подготовке будущего короля. В обеспечении будущего Осваны. И однажды вечером, когда Кассиан, уставший после долгого дня учёбы, уснул прямо за столом в библиотеке, Джон и Лололошка остались вдвоём. Джон смотрел на спящего сына. — Он будет великим королём, — тихо сказал он. — Лучше, чем я. Лололошка, стоявший у камина, молча кивнул. — Ты… — Джон запнулся, подбирая слова. — Ты сделал для него многое. Больше, чем я. — Это моя работа, — так же тихо ответил Лололошка. — Нет, — Джон покачал головой. Он обернулся и посмотрел на него. Впервые за много лет его взгляд был не колючим, а просто усталым. — Это не работа. Это… дар. Спасибо. Они смотрели друг на друга через комнату, разделённые годами, болью и тишиной. Ничего не изменилось. Всё осталось по-прежнему. И всё же всё было иным. Лололошка молча склонил голову. Это был не поклон слуги. Это было признание. Признание пути, который они прошли. Каждый свой. Но в итоге приведшего к одному и тому же — к этому мальчику, который спал, положив голову на книги, к будущему, которое они охраняли вместе. Джон развернулся и вышел. Лололошка остался, чтобы отнести принца в его покои. И Освана спала спокойно. Её настоящее было крепким, как сталь. Её будущее — надёжным, как скала. А её прошлое… её прошлое наконец обрело покой. Превратившись не в рану, а в урок. В суровую, но необходимую легенду о цене короны и о тихой силе тех, кто её охраняет.