The Crown of Bohemia

Сухой щелчок тетивы разрывает пьяный шум во дворе. Болт, коротко свистнув, врезается в сталь шлема с глухим стуком. Яблоко шлёпается на землю. Шум обрывается. Замирают в воздухе недонесённые до ртов кубки, застывают на лицах пьяные ухмылки. И эту тишину разрывает рёв — хриплый, на одной ноте, срывающийся. — Гинек! Ах ты падла криворукая! Жижка срывает с головы шлем, швыряет его оземь. Из-под рассечённой брови течёт кровь, заливает левый глаз. Индро первым приходит в себя. Пока остальные ещё не вышли из ступора, он подскакивает к гетману, подхватывает под руку. Под ладонью Жижку колотит — мелкая, частая дрожь. — Держись. — Голос Индро резкий, короткий. Гинек подходит ближе. Лицо белое, его пошатывает. Арбалет он так и не выпустил — стискивает, будто не знает, куда девать руки. — Жижка… друг… прости… Я не… Кубенка и Кэтрин подхватывают гетмана с другой стороны и почти волокут к лазарету. Индро отпускает его руку, делает шаг следом и топот копыт перекрывает всё. В ворота влетает всадник на взмыленном коне. Индро застывает на полушаге. — Ещё кого черти принесли? — бормочет Янек. Гонец, не глядя ни на кого, спешивается и выкрикивает, шаря глазами по двору: — Пан Рацек Кобыла! Пан Петр из Писека! Пан Гануш! Маркграф Йост! Рацек вскидывает руку. Всадник подбегает, быстро шепчет ему на ухо. Индро, стоящий рядом, видит, как напрягаются плечи отца. Лицо Рацека не меняется — только взгляд уходит куда-то мимо гонца. Когда гонец отходит, Богута не выдерживает. — Пан, дурные вести? — осторожно спрашивает он. Рацек медленно поворачивает голову, смотрит сквозь Богуту. — Король… — произносит он так отчётливо, что слышат все. — Король Вацлав больше не в плену. Он… в Праге. — Сбежал? — тут же отзывается Индро. — Возможно… — роняет Рацек. Индро ловит его взгляд. Долгий. И почему-то — на нём, не на гонце. Затем пан резко разворачивается и быстрым шагом идёт к остальным вельможам. Богута принимается что-то вполголоса обсуждать с Сэмом. Король. Прага. Два слова застревают, и стряхнуть их не выходит. Но Индро заставляет себя отвернуться. Всё это его не касается. Он идёт к лазарету.

***

В коридоре Индро едва не сшибает с ног посыльного. Тот спохватывается, бормочет извинения и, не сбавляя шага, скрывается за поворотом. Индро отряхивается и добирается до закутка под каменным навесом. Там, Муса, хмурясь, заканчивает закреплять повязку на голове Жижки. — Я... принёс самогон для промывки и обезболивающее, — говорит Индро, выставляя на грубо сколоченный стол склянку с мутной жидкостью и пузырёк. — И чистые бинты. На всякий случай. — Спасибо, Индро, — отзывается Муса, не отвлекаясь от узла. Жижка, уже немного пришедший в себя, морщится. — Глаз-то… видеть будет? — хрипло спрашивает он у лекаря. — Как повезёт, — отвечает тот, не поднимая головы, проверяя повязку. — Рассечение глубокое. Но шанс есть. Индро усмехается одним углом рта. — Теперь-то я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил про несчастливый глаз. Жижка коротко, скрипуче смеётся — и тут же прижимает ладонь к повязке, кривится. — Индро, помоги, — устало просит Муса, отступает на шаг, вытирает руки тряпкой. — Смой Жижке кровь с лица и шеи, пока не засохла. Индро кивает. Мочит тряпку в ведре, отжимает, ведёт ею по скуле гетмана, по шее, смывая тёмные потёки. Жижка не мешает — только тянется к пузырьку и жадно отпивает обезболивающее. Потом опускает пузырёк и смотрит на Индро. В упор, не мигая. Индро чувствует взгляд и сбивается с движения. — Что не так? Но гетман отворачивается, упирается взглядом в стену. — Тебе рассказали последние новости? — спрашивает Индро, стирая со щеки бурые разводы. — Про короля. — Да… — тянет Жижка. Снова отпивает. — В каком-то смысле я уважаю человека, который может за себя постоять. Собрать войско, пусть и с помощью польской родни, и разбить своих врагов. Но… слепая тирания мне не по душе. Индро хмурится, замедляет движения. — О чём ты? — Вацлав сжёг несколько крепостей и разграбил Пльзень, — буднично говорит Жижка, будто о погоде. — Казнил панов из панского союза. Возможно, где-то вырезали и целые семьи. Тряпка в руке Индро замирает. Он вспоминает запах горящей Скалицы.... гарь, крики, жар, остывающие тела знакомых, друзей, родителей… Пытается представить лицо человека, отдавшего такой приказ. Пытается представить лицо человека, отдавшего такой приказ, и натыкается на Сигизмунда. Тот тоже творил страшное, но при встрече в Кутна Горе не показался воплощением зла. А ведь тоже жёг деревни и крепости… — Ты его видел когда-нибудь? — вдруг спрашивает Индро. — Вацлава… — Нет, но... Йост, вероятно видел, — Жижка дёргается: Индро задевает воспалённую кожу у края повязки. — Вацлав, говорят, нелюдим. Но это уже не важно.... Война закончилась, а это значит, что скоро паны теперь гуськом потянутся в Прагу засвидетельствовать почтение. Получить награду за верность или вымолить прощение на коленях. — А ты? Поедешь? — спрашивает Индро, отжимая тряпку в ведро. Жижка качает головой, насколько позволяет тугая повязка. — Нет. Я отправлюсь туда, где прошлась его армия. Поохочусь на дезертиров и бандитов. Кого-то возьму в отряд, кого-то — на виселицу. А дальше посмотрим… Индро кивает. Простой, ясный план.. — Поезжай со мной, — резко бросает ему гетман, поворачивая голову. Индро застывает. Поехать с Жижкой… Это значит оставить Яна. Чей он телохранитель. Или кто он ему на самом деле?.. Жижка хмыкает, без улыбки. — Индро… — Жижка подаётся вперёд, не обращая внимания на повязку. — Я смотрю на тебя и вижу себя двадцать лет назад. Та же хватка, та же дурная смелость. Ты берёшься за то, от чего другие в штаны накладывают. Когда Рацеку или Ганушу нужно сунуть руку в огонь, то зовут тебя. Даже я… пользовался этим. Он сплёвывает на пол. — А Птачек? — Жижка криво усмехается здоровой половиной лица. — Вот растолкуй мне, на чём держится эта ваша дружба? Индро молчит. — Тогда я скажу. — Гетман загибает пальцы. — Ты его из любой ямы вытаскиваешь. Прикрываешь, когда сглупит. Слушаешь, как ему, бедному, тяжело живётся. А он чем отвечает? Индро отводит взгляд. — Он панич, Индро, — продолжает Жижка, уже тише. — Может, и неплохой парень, не спорю, но шляхта до мозга костей. А ты… воин. У тебя жилка есть, талант. Здоровая рука гетмана падает Индро на запястье и сжимает. — Только ты ему не ровня, парень. И не будешь, — говорит он тихо, почти в самое лицо. — Такие друзей ниже себя не держат. Держат любимчиков. В памяти всплывает легенда, рассказанная Яном в ту ночь. О двух рыцарях, что любили друг друга. И первой мыслью Индро тогда было, что эти рыцари были равны. Каждый волен уйти или остаться. Но в их отношениях.... он слуга, а Ян его господин. Ян может всё закончить в любой момент, щелчком пальцев, и Индро придётся подчиниться. Всплывают и слова Яна, сказанные тогда же... что он не переживёт, если Индро погибнет. И брошенное всего пару часов назад, такое лёгкое: «посмотрим, куда это нас приведёт». Индро выжимает тряпку, хотя выжимать уже нечего. Затем поднимает голову, встречает тяжёлый взгляд гетмана. — Я подумаю, — медленно произносит он. — Может, и правда поеду с тобой. Жижка скалится одной стороной. Здоровой рукой с силой хлопает Индро по предплечью. — Вот это дело! — гремит он. Голос хриплый, но громкий. Рука на плече задерживается дольше, чем нужно. Индро впервые видит гетмана таким, довольным. Он снова берёт тряпку. Уверительно, но он не сказал «да», сказал «подумаю». Но Жижка услышал, что хотел.

***

Пир во внутреннем дворе в самом разгаре. Тяжёлый, хмельной, какой бывает только у выживших. Воздух пропитан запахом жареного мяса, пролитого вина и немытых тел. Кто-то уже спит прямо на земле, в обнимку с кувшином, другие горланят песни. Взгляд Индро скользит выше, туда, где на открытом ветру, на стене, собрались паны. Пан Рацек, пан Гануш, маркграф Йост и хозяин крепости, пан Петр из Писека, стоят тесной группой. Йост, облачённый в длинный богатый упланд, стоит неестественно прямо. Не шевелится, не улыбается дежурно. Только глаза у него ходят - туда, сюда. Гануш, скрестив руки на груди, смотрит на горизонт. «Победителями они не выглядят.» Индро отводит взгляд, находит глазами Яна. Птачек стоит у винной бочки среди смеющихся солдат и панов. Кто-то хлопает его по плечу, суёт кружкую он отвечает, смеётся... легко, открыто, со всеми одинаково. Но, словно почувствовав чужой взгляд, он резко оборачивается. Сразу. Будто всё это время ждал. Их глаза встречаются. Шум во дворе тот же.... песни, толкотня, чьи-то выкрики, но Индро и Ян выпадают из него. Ян чуть отворачивает плечо от солдат, отгораживается, и весь он теперь развёрнут к Индро. Он подбородком, едва-едва, ведёт в сторону, туда, где лестница ведёт в крепость. Ян не отводит взгляд, держит его долго. Взгляд Индро падает на губы Яна, на каплю вина на нижней губе. Он не трогается с места. Кружку держит, но не пьёт. В голове всё ещё блуждают отголоски разговора с Жижкой. Ян замечает заминку. Улыбка не гаснет, но на миг что-то сбивается. Он ставит кубок на стол, отрывается от бочки и делает шаг к Индро.... — ВОЙСКО НА ГОРИЗОНТЕ! Пьяный гомон обрывается. Все, и Ян, поворачивают головы к стене от куда раздался крик. — Чьи стяги?! — кричит пан Петр со стены. Дозорный на другой стене медлит. Ждёт. Индро, забыв о еде, взлетает по лестнице на стену, встаёт поодаль от панов. Во дворе делается тихо, как будто все замерли. — Знамёна короля Вацлава! — наконец-то, объявляет дозорный. За спиной у Индро двор выдыхает, разом, как один человек. Плечи опускаются, руки сползают с рукоятей, кто-то нервно смеётся. Индро не оборачивается. К крепости приближается отряд, не больше тридцати всадников. И на них трудно не смотреть. Чернёная сталь доспехов глотает свет. Тонкая золотая вязь на кирасах и шлемах блестит на солнце. Едут они слаженно, в один шаг... так не ездят наспех собранные отряды. Индро прикидывает... что один такой полный миланский доспех стоит дороже, чем снаряжение всего его отряда, включая его собственное. Индро поворачивает взгляд в строну панов. Те переглядываются. Индро не видит их лиц, но видит, как они подобрались. Рацек медленно, едва заметно кивает Петру из Писека. Пан Петр, получив немое согласие, выпрямляется и кричит вниз: — Открыть ворота! Чёрный строй замирает перед воротами. Отделяется лишь один всадник. Въезжает сначала во внешний двор, а затем и во внутренний... неспешно, по-хозяйски; рифлёная броня в золотых витках блестит посреди общей разрухи, выжженной земли и копоти. Очень чисто, дорого, и не к месту. Он спешивается, ленивым движением стягивает шлем. Лицо у него резкое, чуть смуглое; скулы широкие, рот узкий. Черные глаза проходят по пьяным солдатам, по грязному двору, по застывшим фигурам панов, уже спустившихся со стены. «Не чех», — думает Индро. «Венгр или половец. Наёмник?» Петр, силясь удержать на лице приветливость, выходит навстречу и склоняет голову. — Приветствую вас в Сухдоле. Я пан Петр из Писека, владетель сей крепости. Прибывший отвечает коротким, едва заметным кивком. — Тугоркан, — говорит он с чужим, гортанным выговором. — Верховный гетман королевства Богемия и его величества короля Вацлав VI. Индро видит, как Гануш быстро переводит взгляд на Рацека и поднимает бровь. Йост рядом лишь бросает мимолётный взгляд на них. Рациг не двигается, лишь переводит руку на пояс. Йост выступает вперёд с самой обворожительной из своих улыбок. — Весьма рад знакомству, гетман. Мы наслышаны о славной победе над мятежниками. Воистину великий день! Надеюсь, и вы уже знаете и о нашей скромной победе над силами Сигизмунда? Тугоркан бросает равнодушный взгляд на разрушенную башню, потом переводит на маркграфа тёмные немигающие глаза. — Знаю, — говорит он медленно. — Уверен, король оценит вашу верность. Йост держит лицо, только улыбка становится чуть натянутее. — Вы прибыли, чтобы сопроводить нас в столицу? Тугоркан не отвечает, будто Йост и не говорил. Взгляд гетмана снова идёт по двору, но теперь не скользит, а цепляется: останавливается на лице, держит, отпускает, переходит к следующему. По панам в дорогом платье. Потом за них, по солдатам у бочек, по хмельным, чумазым лицам, по тем, кто уже спит на земле. Туда, обратно, снова туда. — Вы ищете кого-то, гетман? — вмешивается пан Петр, разбивая молчание. — Да, — отвечает Тугоркан. — Ищу. Мне нужен Индржих из Скалицы. Индро замирает на стене, прислушиваюсь. По толпе прокатывается тихий, недоумённый шёпот. — Он мой... — начинает Рациг, но вдруг обрывает себя. Прочищает горло. — Он мой человек и служит мне. — И мой телохранитель, и советник, — вступает Ян Птачек рядом. Тугоркан переводит взгляд с Рацека на Яна. — И простите, но какое вам до него дело? У нас есть право… — Ваши права на этого человека закончились в ту минуту, когда я въехал в эти ворота, — отрезает Тугоркан. — Я Верховный гетман. Моё слово — закон для любого военного и любого пана в королевстве. И я приказываю передать его мне. Он кладёт руку на эфес сабли. — Я здесь не для переговоров. Защитники Сухдола, ещё разгорячённые битвой и вином, подбираются, тянутся к оружию. Паны застывают, не понимая как реагировать и что говорить. Индро понимает, что сейчас может пролиться кровь. Он начинает спускаться. Десятки пар глаз поворачиваются к нему. — Это я, — говорит он громко. — Я тот, кого вы ищете. Тугоркан резко поворачивает голову. Осматривает Индро с ног до головы цепко, не торопясь. Надменности больше нет; теперь он просто прикидывает. — Индржих из Скалицы, — произносит он. Сухо, но уже без прежнего пренебрежения. — Вы поедете со мной. Мне поручено доставить вас в Прагу. — На каком основании? — голос Яна сзади срывается на шипящие. — Вы не можете просто так забрать человека, пусть вы хоть трижды Верховный гетман! Тугоркан даже не смотрит в его сторону. Не сводит глаз с Индро. — Прошу вас собраться. Времени у нас нет. — Я ЗАДАЛ ВОПРОС! — повышает голос Ян и делает шаг к гетману. Лицо идёт красными пятнами, грудь поднимается, выпячивается. — Кто вы такой, чтобы нас не замечать? — Я уже представился, мальчик, — цедит Тугоркан, наконец удостоив Яна взглядом. — И моё звание даёт мне право карать за неподчинение. Ещё слово и я велю выпороть вас, невзирая на ваш герб и вашу кровь. Гануш, видя, что племянник вот-вот натворит бед, подлетает и хватает его за плечо, дёргает назад. — Ян! Заткнись, — рычит Гануш ему на ухо, удерживая вырывающегося парня. Заслоняет Яна своей массивной фигурой и бурчит Тугоркану: — Простите его, гетман. Молодость, кровь горячая… Ян умолкает, тяжело дышит, не отрывая от гетмана глаз. Тугоркан только криво усмехается и снова поворачивается к Индро. — Я поеду, — говорит Индро твёрдо, подходя ближе. — Не нужно угроз... Тугоркан коротко кивает. — У меня есть для вас кое-что. Чтобы не осталось сомнений. Запускает руку в кожаный подсумок на поясе и достаёт оттуда что-то, что вспыхивает на солнце. Серебряный медальон на тонкой цепочке. Индро узнаёт его сразу, раньше, чем успевает подумать. Медальон матери. Он протягивает руку, берёт. Серебро тёплое. На ободке пальцы находят знакомые крошечные буквы: Е.Л. — К.Л. Краем глаза он ловит движение справа. Рацек. Смотрит на медальон в руке Индро, и глаза у него слегка расширяются. Индро переводит взгляд на Тугоркана. — Собирайтесь, — повторяет гетман, не давай ему вставить и слово. Индро кивает и, сжав медальон в кулаке, поворачивается к крепости. За спиной слышит вкрадчивый голос Йоста: — Гетман, быть может, окажете мне любезность? Мне так или иначе надобно в Прагу… Я бы с радостью присоединился к вашему отряду. — Не могу, маркграф. У меня приказ, — отрезает тот. — Никаких попутчиков. Тут вмешивается отец Богута, он всё это время держит руку на эфесе. — Простите моё любопытство, гетман, — тянет священник с показной ленцой. — Но какая холера заставила отправить тридцать отборных всадников за одним, пусть и приметным, юношей? Не многовато ли чести? Тугоркан останавливается. Медленно поворачивается к Богуте, потом обводит взглядом притихший двор. — Возможно, многовато, — соглашается он. В тишине двора каждое слово слышно до последнего ряда. — Но таков приказ Его Величества короля Вацлава. Где-то в толпе раздаётся тихий, впечатлённый свист. Индро узнаёт в нём Кубенку.

***

В своей комнате Индро первым делом надевает медальон. Холодный металл скользит под рубаху и пригревается к коже не сразу. Несколько секунд он стоит неподвижно, прижав ладонь к груди поверх ткани, пока плечи опускаются, и он берётся за дело. Седельные сумки перетряхиваются быстро, без жалости, что не нужно в дороге летит на пол. Запасной пурпуэн и чистую льняную рубаху Индро откладывает на стул, Жижка примерно того же сложения, а щеголять в крови и грязи ему не к лицу. Рядом ставит пузырёк с обезболивающим и остатки снадобий для Мусы. В дверном проёме бесшумно возникает Сэм. Просто входит и прислоняется плечом к косяку, скрестив руки. Какое-то время он молча смотрит, как Индро возится с ремнями. — Значит, в Прагу? — спрашивает наконец. — Похоже на то. — Индро не оборачивается, затягивает горловину мешка. — А оттуда ты выйдешь через ворота или тебя вынесут ногами вперёд? Индро хмыкает. Узел не поддаётся, он перехватывает ремень удобнее. — Раз за мной прислали эскорт, который стоит почти как этот замок, вряд ли меня хотят убить прямо сейчас. Скорее всего, я нужен для чего-то. — Он наконец оборачивается. — Или для кого-то. — Видно, очень важного «кого-то». — Сэм отлепляется от косяка, делает шаг ближе. Глаза у него останавливаются на кирасе одетой на Индро. — Этот медальон… он ведь твой? Откуда он у этого… гетмана? Индро не торопится с ответом. Поправляет цепочку под воротником. — Мой. От матери. — Пауза. — Я оставил его на время старому другу, чтобы тот смог найти меня, если вляпается в неприятности. Видимо, вляпался. И теперь мне это разгребать. — У твоего друга, я погляжу, интересные знакомства.... — Сэм качает головой. Носком сапога подцепляет брошенный на пол ремешок, поднимает, кладёт на стол. — Дурное у меня предчувствие, Индро. — Ааа, не переживай, — отмахивается тот. Сэм не улыбается в ответ. Хочет что-то добавить, но в коридоре раздаются быстрые шаги. Он отлипает от косяка, пропускает вошедшего Яна и без слов исчезает в коридоре, прикрыв за собой дверь. Ян входит стремительно. Растрёпанный, щёки в лихорадочном румянце. Останавливается на пороге, обводит глазами комнату, собранный мешок и отложенную одежду. — Ты собрался, — говорит он. Не вопрос, обвинение. — Серьёзно? Просто поедешь с ними? — А у меня есть выбор? — Индро опирается бедром о стол. — Индро… — Ян делает шаг в комнату, потом ещё один, будто не может стоять на месте. — Нам в последнее время не то чтобы везло, а? — Он пытается немного улыбнуться. — Поездка в Троски, чуть ли не привела нас... меня, на виселицу. Поездка в Небаков привела нас в плен. Письмо привело нас в осаждённую крепость, сюда. А теперь за тобой приезжают эти… — Он осекается, проводит рукой по лицу. — Ты хоть понимаешь, что король сейчас казнит направо и налево? Чихнёшь не в ту сторону и тебя вздёрнут. — Постараюсь не чихать, — мягко говорит Индро. — Я серьёзно. — Ян подходит вплотную, упирается взглядом ему в нагрудник, будто не решается поднять глаза выше. — Мы даже не знаем, зачем ты им. А вдруг это ловушка? Индро молчит. Что это может быть ловушка, он понимает и сам. — Ну… — тянет он наконец, стараясь, чтобы вышло легко, — как сказал один мудрый пан пару часов назад: «посмотрим, куда это нас приведёт». Ян замирает. Открывает рот, закрывает. Брови то хмурятся, то нет. Он отступает на полшага и смотрит на Индро так, будто тот его ударил. — Ты сейчас серьёзно? — выдыхает он. — Ты дуешься на меня за ту фразу? Сейчас? — Я не дуюсь. Цитирую. — Ты идиот. — Ян закатывает глаза, отворачивается, но не уходит. — А что я должен был сказать при дяде? Пообещать тебе вечную любовь и обвенчаться прямо там, среди трупов? Он снова поворачивается, и на этот раз поднимает взгляд. Подходит вплотную. — Я так сказал, чтобы никто ничего не заподозрил. — Голос падает. — Но я не думал, что «куда это нас приведёт» окажется дорогой в Прагу под конвоем. Индро опускает глаза на мешок. Поправляет затянутый ремень, который поправлять не нужно. Сомнения, разговор с Жижкой, собственная обида... рядом с тем, что у Яна на лице, всё это разом мельчает. — Прости, — выдыхает он. — Я… накрутил себя. Ян качает головой. Уголок рта дёргается... не то улыбка, не то нет. — Мы оба хороши. Индро тянется к нему, но Ян первым обхватывает его лицо ладонями и целует. Это не тот осторожный, пробный поцелуй, что был у них первым. Этот жадный, требовательный, с привкусом отчаяния и страха. Ян прижимается всем телом к жёсткому металлу кирасы. Пальцы запутываются в волосах Индро на затылке, притягивают ближе, не давая отстраниться. Индро отвечает, обнимает его рукой за талию. Под ладонью — как часто Ян дышит. Всё прочее на минуту отступает: остаются горячие губы, сбившееся дыхание и запах — вина, кожи и чего-то родного, что принадлежит только Яну. Когда они отрываются друг от друга, у обоих кружится голова. Ян утыкается лбом ему в лоб, тяжело дыша. Пальцы всё ещё сжимают воротник Индро, разжиматься не спешат. — Мы тоже завтра едем в Прагу, — выдыхает он, не отстраняясь. — Будем там дня через четыре. — Слова идут сбивчиво, будто он торопится выложить всё, пока есть кому. — Дядя сказал, надо засвидетельствовать почтение королю… или выторговать награду… плевать. Я буду там. — Он отстраняется ровно настолько, чтобы поймать взгляд Индро. — Обещай, что мы встретимся. Индро улыбается, уверенно, немного нагло. — Конечно встретимся. Я там быстренько со всем разберусь, и всё будет в порядке. — Он накрывает ладонью пальцы Яна на своём воротнике. — В конце концов, как ты любишь говорить? Audentes fortuna juvat. Ян фыркает и впервые за весь разговор в лице у него проступает что-то прежнее, озорное. — Говорю. Но обычно я имею в виду вино или охоту на кабана.

***

Они спускаются во двор молча. Час назад здесь гремел смех — теперь под ногами что-то хрустит, опрокинутые скамьи лежат как попало, и последние гости торопятся по делам, не оглядываясь. Двор почти пуст. У конюшни ржёт лошадь, и в тишине звук кажется слишком громким. Тугоркан ждёт у ворот. Держит под уздцы своего жеребца и Селёдку, стоит, чуть отставив ногу, и не двигается. Только время от времени поднимает голову... смотрит, как темнеет небо над стеной. Ждать он не привык, это видно по тому, как тяжело он молчит. Индро идёт к панам. Они сбились в неровный полукруг у стены, под факелом, и при его приближении разговор стихает. Рацек, Гануш, Йост, Петр из Писека, Жижка. Страха на лицах нет. Но и обычной уверенности тоже — они переглядываются, и никто не торопится начать первым. Не выдерживает Гануш. — Ну и что это всё значит, парень? — Грубости в голосе уже нет, осталась усталость. — Ты хоть понимаешь, во что вляпался? Есть догадки? Индро качает головой. — Если бы знал, пан Гануш, — я бы вам сказал. — Он переводит дыхание. — Для меня это такой же сюрприз, как для вас. Гануш хмыкает в бороду, но спорить не находит чем. Пан Петр из Писека подходит ближе, коротко жмёт Индро руку и так же коротко кивает. Йост дожидается, пока тот отойдёт. — До встречи в столице. — Он говорит негромко, для одного Индро. — Найди меня там, через четыре дня. Большой жёлтый дом на площади в Староместье. Индро кивает. Йост этим довольствуется и отступает. Рацек стоит чуть впереди. Лицо спокойно, только брови чуть сведены к переносице. Он молчит дольше остальных, будто складывает в голове всё, что хотел сказать, и выбрасывает половину. — Слушай внимательно. — Голос ровный, сухой. — В Праге держи ухо востро. Никому не доверяй, особенно при дворе. Как только сможешь... дай о себе знать, я буду ждать. А встретимся мы… — В корчме «Под скалой», — вмешивается Жижка. — Корчмарь там мой старый знакомый. Паны разом поворачивают головы к одноглазому гетману. Рацек приподнимает бровь. — Ты же говорил, что не поедешь, Ян. — Передумал. — Жижка пожимает плечом. Он не пускается в объяснения. Шагает к Индро, кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо раз, сжимает, отпускает. На том и всё. Рацек дожидается, пока Жижка отойдёт. Потом ловит взгляд Индро и держит его. Рука Рацек поднимается, то ли поправить Индро воротник, то ли просто коснуться, но на полпути опускается обратно. — Береги себя. «Мой мальчик» он не говорит. Сглатывает, и слово остаётся при нём. Индро только кивает в ответ — этого хватает им обоим. — По коням! — бросает Тугоркан от ворот. Индро поворачивается. По пути к лошади его перехватывают остальные. Богута быстро крестит его. — Dominus tecum, сын мой, — по-латыни. И тут же, тише, уже не для Бога: — Но, при всём заступничестве Господнем, я бы на твоём месте с мечом не расставался. Кэтрин обнимает его - быстро, крепко, прижимается на миг и шепчет на ухо что-то короткое. Кубенка, шатаясь, подходит следом. Связно говорить он уже не может, зато расплывается в пьяной =улыбке, трясёт Индро руку обеими своими, мычит что-то одобрительное и хлопает по плечу так, что тот едва удерживается на ногах. Индро уже вдевает ногу в стремя, когда оглядывается. Ян стоит поодаль, у лестницы. К панам он не подошёл и к воротам не идёт - стоит один, на фоне пустеющего двора. Их взгляды встречаются. Сказать друг другу при всех им нечего... точнее, всё, что есть, сказать нельзя. Индро держит повод чуть крепче, чем надо. — Не встревай в приключения без меня! — кричит он через двор. Громче, чем стоило бы, — но иначе голос дрогнет. — И позаботься о Барбосе! Ян кивает. Улыбается криво, через силу. Индро разворачивает коня. Тугоркан, не сказав ни слова, трогает поводья. Они выезжают за ворота Сухдола. Индро смотрит вперёд, на прямую спину половецкого гетмана. Затылком он чувствует двор за спиной. И взгляды.

***

К вечеру обеденный зал Сухдола заполняется людьми. Пыль, которую утром наспех смели со столов, так и не осела и теперь висит в воздухе, в косых лучах заходящего солнца. Здесь собрались только свои, без солдат и лишних ушей. Ужин давно остыл: на длинном столе вперемешку с оплывшими свечами и кувшинами вина стоят блюда с нарезанным хлебом и мясом, к которым почти никто не притронулся. Йост занимает место во главе стола и катает в пальцах серебряный кубок, не отпивая. Вид у него усталый, и от прежнего лоска к вечеру осталась только жёсткая складка между бровей. По правую руку садятся Рацек и Гануш; оба склонились над картой, которую разложили прямо поверх засохших пятен от кубков и еды. Писарь монотонно, без выражения, читает список потерь: убитые, раненые, сожжённые постройки. Когда он называет сумму ущерба в семь тысяч грошей, пан Петр из Писека морщится, тянется к кувшину и подливает себе вина. — Семь тысяч, — говорит он негромко. — Если король не возместит нам войну с его собственным братом, мне останется только продать последние портки. — Мы обсудим это, — Йост говорит это, не поднимая глаз от кубка. — В Праге. — А что с армией? — Гануш отрывает кусок хлеба, но не ест, вертит его в пальцах. — У нас почти четыре сотни ртов. Война кончилась, Сигизмунд ушёл. Кормить эту ораву всю зиму я не намерен, а распускать сейчас опасно: разбредутся по дорогам и пойдут грабить. — Значит, разделим, — Рацек ведёт пальцем по карте. — Сотню оставим здесь, на охрану и восстановление. Сорок лучших всадников возьмём с собой в Прагу, эскортом. Остальных распустим, но не с пустыми руками: дадим выходное жалованье, чтобы по дороге домой не озверели и не пошли по деревням. — Разумно, — кивает Йост. — Итак, делегация. Я, пан Рацек, пан Гануш. — Он смотрит на хозяина крепости. — Пан Петр? — Я остаюсь, — Петр разводит руками. — При всём уважении, маркграф, мне тут разгребать и разгребать до самой Пасхи. Надеюсь на ваше красноречие перед королём. — Я еду с вами, — голос доносится из тёмного угла, глухой. Жижка сидит чуть в стороне от стола, привалившись к стене, и его единственный глаз смотрит на Йоста не мигая. Йост оборачивается к нему. — Пан Ян, вы ранены. Вам бы отлежаться. — Мне не нужны оба глаза, чтобы разглядеть дерьмо, в которое мы вляпались, — Жижка усмехается краем рта. — Я еду. — И я с вами, — Ян Птачек подаётся вперёд. Он сидит рядом с дядей. Гануш косится на племянника, открывает рот, чтобы возразить, но в конце концов только машет рукой и снова утыкается в карту. Йост постукивает пальцами по столу, и какое-то время в зале слышно только это да потрескивание свечей. — Хорошо, — он замолкает, а потом поворачивается к Рацеку, и голос у него становится тише и мягче, будто разговор сворачивает в сторону. — Пан Рацек, позвольте спросить. Тот медальон, что гетман передал Индро. Вы ведь его узнали? За столом становится тихо. Рацек не торопится с ответом. Он кладёт нож ровно, рядом с краем блюда, и только потом поднимает глаза. / — Да, — говорит он наконец. — Это медальон его матери. Хелены. — Он сегодня обмолвился, что когда-то отдал его старому другу из Скалицы. Чтобы тот при случае мог его разыскать, — Сэм стоит у стены, скрестив руки. Рацек оборачивается к нему быстрее, чем нужно. — Имя он назвал? — Нет. — Что-то не так, Рацек? — Гануш наклоняется ближе. — Дело в том… — Рацек проводит ладонью по лицу сверху вниз, и пальцы на миг задерживаются на подбородке. — В Скалице Индро водился с тремя парнями. Матей, Фрицек, да Матуш. Обалдуи, каких свет не видывал. Они бы пропили эту вещь в первой же корчме, на спор. Индро не дурак, он бы им такое не доверил даже спьяну. — Может, был кто-то ещё? Кого ты просто не знал? — Я знал всех, с кем он водился, — Рацек произносит это твёрдо, с лёгкой претензией, но тут же, не дав себе договорить, поворачивается к двери. — Позовите Янека из Скалицы. Он должен быть во дворе. Пока во дворе ищут Янека, за столом повисает неловкое молчание. Нарушает его Кэтрин. — Пан Рацек, а какой она была, Хелена? Рацек медлит дольше, чем стоило бы. — Она была… — он вздыхает. — Статной. И доброй. Только, по правде, не скажу, что хорошо её знал. Гануш приподнимает бровь, но молчит. — Когда её привезли в крепость, то она около года прислуживала моей матери, до самой её смерти. Почти не выходила из её покоев. Тихая была, и... В дверях появляется Янек и принимается мять в руках шлем. — Звали, пан гетман? — Звал. Подойди, — Рацек поворачивается к нему всем корпусом. — Скажи-ка, я верно помню, что в Скалице Индро дружил с Матеем, Фрицеком и Матушем? — Ну… да, господин, — Янек настороженно переводит взгляд с одного пана на другого, и видно, что отвечать ему не хочется. — Ходили вместе. Иногда. На кулачки там, или пива выпить по случаю. — Иногда? — Рацек подаётся вперёд. — А с кем он проводил остальное время? — Господин, я ж не хочу наговаривать… Индро парень хороший… Мой капитан... — Да никто никого и не наговаривает, — Гануш говорит мягче обычного. — Мы пытаемся понять, кто мог передать ему весточку. Это важно, парень. Янек тяжело вздыхает, переминается с ноги на ногу. — Ну… был там один. При церкви состоял. Послушник. Венцелем вроде звали. — Послушник? — переспрашивает Богута. — Из местных? — Не. Каждое лето приезжал, говорили, из города. Чудной такой. Старше Индро намного, лет на десять, а то и поболе. А они с ним сходились как ровня. Бывало, на целый день в лесу пропадали. — И родители Индро это... разрешали? — Ян недоверчиво хмурится. — Взрослый мужик и мальчишка? — Поначалу, — Янек пожимает плечами. — А после запретили. Поговаривали, мутный он, этот Венцель. Глаза недобрые. Индро тогда стал делать вид, будто с парнями гуляет, а сам тайком к нему бегал. Никто не отвечает сразу. Кубенка, который весь вечер тихо сидел в углу с кувшином, перестаёт цедить вино и поднимает голову. Гануш медленно откидывается на спинку. Рацек сидит прямо, ни на кого не глядя, и водит большим пальцем по краю столешницы, туда и обратно, будто проверяет. — Ты помнишь, как он выглядел, этот Венцель? — спрашивает Рацек, и голос у него глуше прежнего. — Да почти нет. Он всё время в капюшоне ходил, лица толком не казал. Не высокий, плотный такой, руки явно сильные. В последний раз я его видел недели за две до того, как на Скалицу напали. Уезжал он куда-то. Рацек снова проводит ладонью по лицу. — Спасибо, Янек. Ступай. Янек кланяется, берётся за дверную ручку и замирает, не переступая порога. — Я… я слыхал, вы про Хелену спрашивали, — он говорит, не поднимая глаз от пола. — Так вот. В деревне-то всякое болтали. Бабы шептались, будто она не из простых. Грамоту знала, и не только нашу. Будто бы по-французски умела говорить. Сказывали, ваша покойная матушка её и выучила, пока Хелена при ней состояла. Только сама она про то всегда молчала. Не хвасталась. Янек выскальзывает за дверь прежде, чем кто-нибудь успевает его окликнуть. Дверь затворяется, и какое-то время за столом никто не произносит ни слова. Гануш и Йост переглядываются. — Какая разносторонняя, однако, крестьянка, — Йост произносит это негромко, и за вежливостью у него проступает что-то жёсткое. — Пан Рацек, ваша матушка владела французским? — Нет, — Рацек смотрит в стол. — И я не владею. — И ты в самом деле ничего не заподозрил? — Гануш не отстаёт. — Рацек, ты же не слепой... Рацек кладёт ладонь на стол, не сильно, но кубок всё равно вздрагивает, и вино плещет через край, растекаясь по дереву. — Да мне тогда было не до того! — слова срываются раньше, чем он успевает их удержать. — Родители только-только в могиле оказались. Я был молод и совсем потерян. А Хелена… она оказалась рядом. Понимала, каково мне. Утешала. Я не спрашивал, откуда она, мне было всё равно. А через месяц меня вызвали в Прагу. Он переводит дыхание и обводит взглядом притихших панов. Никто его не торопит. — Перед самым отъездом я узнал, что она... в тягости. Хотел… хотел что-то сделать, как-то распорядиться. Но потом.... потом началось: война, мятежи, конфликты, и... не до того. Вернулся я только через пять лет. Индро уже сравнялось четыре, Хелена была замужем за Мартином. Спокойная, при доме, при ребёнке. И я просто оставил всё как есть. Решил, что так будет лучше для всех. Он умолкает и долго смотрит в одну точку на столе. Гануш откашливается и поворачивается к Яну и Богуте. — А вам Индро про этого дружка-послушника ничего не рассказывал? Оба качают головами. — Ни словом не обмолвился, — Ян пожимает плечами. — Я и не спрашивал... Думал, что там все погибли. — Странно это, — Кубенка подаётся вперёд и ставит кувшин на пол. — Индро же парень открытый, душа нараспашку, что на уме, то и на языке. А тут вон оно как, с тайной. — Он может молчит нарочно, — Жижка говорит, не меняя позы. — Это тоже быть чем-то личным.. Йост откашливается и неторопливо обводит взглядом сидящих. — Итак, господа. Кажется мне, вопросов набирается изрядно, — он начинает загибать пальцы, один за другим. — Первое: медальон, который явно не из тех безделиц, что носят крестьянки. Второе: мать Индро, Хелена, по слухам грамотная не по своему положению. И третье: некий друг-послушник, старше на добрый десяток лет, который прятал лицо и о котором сам нечего не знает Радциг, а сам Индро не обмолвился ни единым словом за всё это время. — В старых знатных домах за реликвиями стоит многое, — пан Петр задумчиво поворачивает на пальце перстень. — Меч, крест, корона, у кого что. У моего рода это родовой крест. У вас, пан Рацек, как у потомка Пржемысловичей, была подкова, если не ошибаюсь. — Была, — Рацек невесело кивает. — Осталась под пеплом Скалицы. — Я к тому, — продолжает Петр, — что если Хелена и впрямь была из благородных, то медальон ей не безделушка, а семейная реликвия. И тот послушник вполне мог знать, чей... это герб. — Вы намекаете, что Индро не только… хм-хм... сын пана Рацека? — Ян выговаривает это с заметным трудом, понизив голос. Ему никто не отвечает. — Складно выходит, — первым решает Кубенка. — Только одного я в толк не возьму: с чего бы знатной даме столько лет рядиться в крестьянку и сидеть при кузнице? — О, ну тут нечего необычного. Война, опала, чужие интриги, мало ли причин, — Петр пожимает плечами. — Детей из хороших домов прятали и не так. Иначе не было бы стольких обедневших панов, ушедших в разбойники... Да и, говорят, у нашего маркграфа в молодости дочь пропала. Кто знает, может, Индржих и есть внук маркграфа. Все невольно оборачиваются к Йосту. Йост лишь не секунду бросает взгляд на Рацига. — Вы мне льстите, пан Петр, — Йост слегка улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Моей дочери было десять, и пропала она... двадцать лет тому назад. А Индро семнадцать. Как ни считай, концы плохо сходятся. — Да я не про вас лично, — Петр примирительно приподнимает ладони. — Я о том, что на свете и такое случается. — Это всё домыслы, — обрывает Рацек, не поднимая головы. — Мы не знаем ничего. — Но нам надо выяснить, — Йост поднимается, опираясь ладонями на стол. Провожая взглядом Рацига. — В Праге.